Правила для руководства ума

ДЕКАРТ

Рене Декарт (1596—1650) — великий учёный и французский философ-естествоиспытатель. Появился в семье дворянина, получал образование привилегированном учебном заведении — иезуитской коллегии Ла Флеш. По окончании ее служил в армии, принимавшей участие в Тридцатилетней войне в Германии. По окончании ухода с военной работы продолжал интенсивно заниматься осмыслением и математикой методики научно-философского знания. Для успеха собственной работы скоро переселился в Нидерланды, где с маленькими перерывами прожил двадцать лет, предаваясь уединенным научным занятиям. Тут Декарт опубликовал собственные главные произведения: «Рассуждение о методе…» в 1637 г., «Размышления о первой философии…» на латинском языке (французский перевод, просмотренный и исправленный автором, вышел в 1647 г. называющиеся «Метафизические размышления»), «Начала философии» (1644 s.) на латинском языке (французский перевод, также авторизованный Декартом и частично переведенный им самим, показался в 1647 г.), «Страсти души» — этико-психологическое произведение Декарта (1649 г.). По окончании смерти Декарта (в Стокгольме) в течение многих лет были изданы и другие его произведения, не оконченные автором при жизни и не изданные тогда. Среди этих произведений особенно ответственны «Правила для управления ума» (на латинском языке) — чуть ли не самый ранний произведение философа, писавшееся, по всей видимости, еще до переезда его в Нидерланды в 1629 г. В базу настоящей подборки положены «Начала философии», в которых в сжатом виде сформулированы идеи всех предшествующих произведений Декарта. После этого публикуются отрывки из «Правил для управления ума», содержащих особенно четкие формулировки рационалистической методике Декарта. Они дополнены некоторыми отрывками из «Рассуждения о способе» и «Метафизических размышлений».

Все эти отрывки воспроизводятся по изданию «Избранных произведений» Декарта (М., 1950). В некоторых случаях произведено уточнение терминологии если сравнивать с этим изданием.

НАЧАЛА ФИЛОСОФИИ

ПИСЬМО АВТОРА

К ФРАНЦУЗСКОМУ ПЕРЕВОДЧИКУ «НАЧАЛ ФИЛОСОФИИ», УМЕСТНОЕ Тут КАК ПРЕДИСЛОВИЕ

[…] В первую очередь я желал бы узнать, что такое философия, сделав почин с самоё обычного, с того, к примеру, что слово «философия» обозначает занятие мудростью и что под мудростью понимается не только благоразумие в делах, вместе с тем и идеальное знание всего того, что может познать человек; это же знание, которое направляет самую жизнь, помогает сохранению

здоровья, и открытиям во всех науках. А чтобы философия стала таковой, она нужно должна быть выведена из первых обстоятельств так, дабы тот, кто старается овладеть ею (что и значит, фактически, философствовать), начинал с изучения этих первых обстоятельств, именуемых началами. Для этих начал существует два требования. Во-первых, они должны быть столь ясны и самоочевидны, дабы при внимательном рассмотрении человеческий ум не имел возможности усомниться в их истинности; во-вторых, познание всего остального должно зависеть от них так, что не смотря на то, что начала и имели возможность бы быть познаны кроме познания других вещей, однако, обратно, эти последние не могли бы быть познаны без знания начал. Наряду с этим нужно осознать, что тут познание вещей из начал, от которых они зависят, выводится так, что во всем последовательности выводов ничто не не было бы совсем ясным. В полной мере умён в конечном итоге один всевышний, потому что ему характерно идеальное знание всего; но и люди могут быть названы более либо менее умными сообразно тому, как много либо как мало они знают истин о важнейших предметах. […]

Философия (потому, что она распространяется на все дешёвое для людской познания) одна только отличает нас от варваров и дикарей и […] любой народ тем более гражданственен и образован, чем лучше в нем философствуют; исходя из этого нет для государства большего блага, как иметь подлинных философов. […] Вправду, те, кто проводит жизнь без изучения философии, совсем сомкнули глаза и не заботятся открыть их; в это же время наслаждение, которое мы приобретаем при созерцании вещей, видимых отечественному глазу, отнюдь не сравнимо с тем наслаждением, какое доставляет нам познание того, что мы находим посредством философии. К тому же для отечественных нравов и для жизненного уклада эта наука более нужна, чем пользование глазами для направления отечественных шагов. Неразумные животные, каковые должны заботиться лишь о собственном теле, непрерывно и заняты только поисками пищи для него; для человека же, основной частью которого есть ум, на первом месте долж-

на находиться забота о снискании его подлинной пищи — мудрости. […] Нет для того чтобы самого последнего человека, что был бы так привязан к объектам эмоций, что когда-нибудь но обратился бы от них к чему-то лучшему, хотя бы довольно часто и не знал, в чем последнее состоит. Те, к кому будущее самый благосклонна, кто в избытке владеет здоровьем, почетом ? достатком, не более вторых свободны от для того чтобы жажды; я кроме того уверен, что они посильнее других тоскуют по благам более большим и идеальным, чем те, какими они владеют. А такое высшее благо, как показывает кроме того и кроме света веры один прттрслчый гйг:ум, ость не что иное, как познание истины по ее пирвоири’ш-нам, другими словами мудрос’и,; зашпие последнею и имеется философия. Так как все это в полной мере правильно, то нетрудно в том убедп.’л, лпг-ть бы верно все было выведено. Но потому, что этому убеждению противоречит опыт, показывающий, что л^дл, .l. .· всего занимающиеся философией, довольно часто менее умны и не столь верно пользуются своим рассудком, как те, кто нив то время, когда не посвящал себя этому занятию, я хотел бы тут коротко изложить, из чего состоят те науки, которыми мы сейчас владеем, и какой ступени мудрости эти науки достигают. Первая ступень содержит лишь те понятия, каковые благодаря собственному свету настолько ясны, что смогут быть куплены и без размышления. Вторая ступень охватывает все то, что дает нам чувственный опыт. Третья — то, чему учит общение с другими людьми. Ко мне возможно присоединить, на четвертом месте, чтение книг, само собой разумеется не всех, но в основном тех, каковые написаны людьми, талантливыми наделить нас хорошими наставлениями; это как бы вид общения с их творцами. Вся мудрость, какою в большинстве случаев владеют, куплена, на мой взор, этими четырьмя методами. Я не включаю ко мне божественное откровение, потому что оно не неспешно, а разом поднимает нас цо точной веры. Оди^,,, ьо все времена бывали великие люди, пробовавшие присоединять пятую ступень мудрости, значительно более возвышенную и верную, чем прошлые четыре; по-види-. мому, они делали это только так, что отыски-

вали истинные начала и первые причины, из которых выводили объяснения всего доступного для познания. И те, кто старался об этом, взяли имя философов по преимуществу. Никому, но, как я знаю, не удалось радостное разрешение данной задачи (стр. 411—414). […] Всего меньше обучавшиеся тому, что до этот поры обыкновенно обозначали именем философии, самый способны постичь настоящую философию (стр. 417).

При изучении природы разных умов я увидел, что чуть ли существуют такие глупые и тупые люди, каковые не были бы способны ни усваивать хороших точек зрения, ни подниматься до высших знаний, в случае если лишь их направлять по должному пути. Это возможно доказать следующим образом: в случае если начала ясны и из них ничего не выводится в противном случае как при посредстве очевиднейших рассуждений, то никто не лишен разума так, дабы не осознать тех следствий, каковые отсюда вытекают (стр. 419).

Необходимо заняться логикой, но не той, какую изучают в школах: последняя, фактически говоря, имеется только некоего рода диалектика’, которая учит лишь средствам передавать вторым уже знакомое нам и даже учит сказать, не рассуждая о многом, чего мы не знаем; тем самым она скорее извращает, чем усиливает здравый суть. Нет, сообщённое относится к той логике, которая учит надлежащему управлению разумом для приобретения познания еще не известных нам истин; так как эта логика особенно зависит от подготовки, то, дабы ввести в потребление свойственные ей правила, полезно продолжительно практиковаться в более легких вопросах, как, к примеру, в вопросах математики. По окончании того как будет куплен узнаваемый навык в верном разответе этих вопросов, должно без шуток отдаться настоящей философии, первою частью которой являеткак следует метафизика, где находятся начала познания; среди них имеется объяснение основных атрибутов всевышнего, не-маториальности отечественной души, равняется и всех остальных ясных и несложных понятий, какими мы владеем. Вторая часть — физика; в ней, по окончании того как отысканы подлинные начала материальных вещей, разглядывает-

ся, как образован всю землю по большому счету; после этого, очень, какова природа всех остальных и земли тел, находящихся около почвы, как, к примеру, воздуха, воды, огня, иных минералов и магнита. Потом, должно по отдельности изучить природу растений, животных, а особенно человека, дабы эргономичнее было обратиться к открытию других нужных для него истин. Вся философия подобна как бы дереву, корни которого — метафизика, ствол — физика, а ветви, исходящие от этого ствола, — все другие науки, сводящиеся к трем главным: медицине, этике и механике. Под последнею я разумею высочайшую и идеальнейшую науку о нравах; она предполагает полное знание вторых наук и имеется последняя ступень к высшей мудрости. Подобно тому как плоды собирают не с корней и не со ствола дерева, а лишь с финишей его ветвей, так и особенная полезность философии зависит от тех ее частей, которые смогут быть изучены лишь под конец (стр. 420— 421).

[…] Я сообщу тут, какие конкретно, по моему точке зрения, плоды смогут быть собраны с моих «Начал». Первый из них — наслаждение, испытываемое от нахождения тут многих до сих пор малоизвестных истин; так как не смотря на то, что истины довольно часто не столь очень сильно действуют на отечественное воображение, как выдумки и ошибки, потому что истина кажется менее изумительной и более простой, но радость, приносимая ею, дольше и основательнее. Второй плод — это то, что усвоение данных «Начал» понемногу приучит нас вернее делать выводы обо всем видящемся и так стать более рассудительными — итог, прямо противоположный тому, какой создаёт общераспространенная философия2; легко так как заметить на так называемых педантах, что она делает их менее чувствительными к аргументам разума, чем они были бы, если бы ни при каких обстоятельствах ее не изучали. Третий плод — в том, что истины, содержащиеся в «Началах», будучи самые очевидными и точными, ликвидируют всякое основание для споров, располагая тем самым умы к согласию и кротости; совсем обратное вызывают школьные контраверсии, поскольку они мало-помалу делают изучающих все более педан-

тичными и упрямыми и тем самым становятся, возможно, первыми обстоятельствами разногласий и ересей, которых так много в наши дни. Последний и основной плод этих «Начал» пребывает в том, что, разрабатывая их, возможно открыть очень много истин, которых я в том месте не излагал, и, так, переходя постепенно от одной к второй, со временем прийти к полному познанию всей философии и к высшей степени мудрости. Потому что, как видим по всем наукам, не смотря на то, что вначале они неотёсанны и несовершенны, но, потому, что содержат в себе что-то подлинное, удостоверяемое результатами опыта, они неспешно совершенствуются; совершенно верно так же и в философии, раз’ мы имеем подлинные начала, не имеет возможности статься, дабы при проведении их мы не напали бы когда-нибудь на другие истины. Запрещено лучше доказать ложность аристотеле-вых правил, чем отметив, что в течение многих столетий, в то время, когда им следовали, не было возможности продвинуться вперед в познании вещей. […]

Я знаю, что может пройти большое количество столетий, перед тем как из этих начал будут выведены все истины, какие конкретно отв том направлении возможно извлечь, поскольку истины, какие конкретно должны быть отысканы, в значительной степени зависят от отдельных опытов; последние же ни при каких обстоятельствах не совершаются случайно, но должны быть изыскиваемы проницательными людьми с издержками и тщательностью. […]

ПЕРВАЯ ЧАСТЬ ОБ БАЗАХ ЛЮДСКОЙ ПОЗНАНИЯ

1. О том, что для разыскания истины нужно раз в жизни, как это быть может, поставить все под сомнение. Так как мы были детьми, раньше чем стать взрослыми, и составили относительно предметов, представлявшихся отечественным эмоциям, различные суждения, как верные, так и неправильные, перед тем как достигли полного обладания отечественным разумом, то некоторые опрометчивые суждения отвращают нас от подлинного познания и обладают нами так, что освободиться от них мы, по-видимому, можем не в противном случае,

как решившись хотя бы раз в жизни усомниться во всем том, по поводу чего найдём мельчайшие подозрения в недостоверности. […]

3. О том, что для; управления отечественными поступками мы не должны направляться такому сомнению. […] Я не предлагаю пользоваться способом сомнения по большому счету, а только тогда, в то время, когда мы задаемся целью созерцания истины. Потому что без сомнений, что для управления в жизни мы довольно часто вынуждены направляться взорам, каковые только возможны, по той причине, что случай выполнять поступки практически в любое время проходит прежде, чем мы можем дать добро все сомнения. И в случае если по поводу одного и того же предмета видится пара взоров, то хотя бы мы и не усматривали большей правдоподобности в одном из них, но, в случае если дело не терпит отлагательства, разум все же требует, дабы мы избрали один из них и дабы, избрав его, и в будущем следовали ему, как если бы вычисляли его в полной мере достоверным.

4. Из-за чего возможно усомниться в истинности чувственных вещей. […] Мы по опыту знаем, сколь, довольно часто нас обманывали эмоции, и, следовательно, неосмотрительно были бы чересчур надеяться на то, что нас одурачило хотя бы один раз. Помимо этого, мы практически в любое время испытываем во сне видения, при которых нам думается, словно бы мы быстро ощущаем и светло мним множество вещей, в это же время как эти вещи нигде больше и не имеются. Исходя из этого, решившись в один раз усомниться во всем, не находишь более показателя, по которому возможно было бы делать выводы, являются ли более фальшивыми мысли, приходящие в сновидении, по сравнению со всеми остальными.

5. Из-за чего возможно сомневаться кроме этого и в математических доказательствах. Начнём сомневаться и во всем остальном, что прежде полагали за самое точное; кроме того в математических доказательствах и их обоснованиях, не смотря на то, что сами по себе они достаточно ясны, поскольку ошибаются же кое-какие люди, рассуждая о таких вещах. Основное же усомнимся вследствие того что слышали о существовании всевышнего, создавшего нас и могущего творить все, что ему угодно, и мы не знаем, не захотел

ли он создать нас такими, дабы мы постоянно ошибались кроме того в том, что нам думается самым точным. Потому что, допустив, дабы мы время от времени ошибались, как уже было отмечено, из-за чего бы ему не допустить, дабы мы ошибались неизменно? В случае если же мы предположим, что обязаны существованием не всемогущему всевышнему, а или самим себе, или чему-нибудь второму, то, чем менее могущественным признаем мы виновника отечественного существования, тем более будет возможно, что мы так несовершенны, что всегда ошибаемся. […]

7. О том, что нельзя сомневаться не существуя и что это имеется первое точное познание, какое возвозможно купить. Отбросив, так, все то, в чем так или иначе мы можем сомневаться, а также предполагая все это фальшивым, мы легко допустим, что нет ни всевышнего, ни неба, ни почвы и что кроме того у нас самих нет тела, но мы все-таки не можем высказать предположение, что мы не существуем, тогда как сомневаемся в истинности всех этих вещей. Столь нелело полагать несуществующим то, что мыслит, в то время, пока оно мыслит, что, несмотря на самые крайние предположения, мы не можем не верить, что заключение я мыслю, следовательно, я существую действительно и что оно исходя из этого имеется первое и вернейшее из всех заключений, представляющееся тому, кто методически располагает собственные мысли.

8. О том, что таким методом познается различие между телом и душой. Мне думается, что это лучший путь, какой мы можем избрать для ее природы отличия и познания души от тела. Потому что, исследуя, что такое мы, предполагающие сейчас, что вне отечественного мышления нет ничего подлинно существующего, мы разумеется сознаем, что чтобы существовать, нам не требуется ни протяжение, ни фигура, ни нахождение в каком-либо месте, ни что-либо такое, что возможно приписать телу, но что мы существуем лишь вследствие того что мы мыслим. Следовательно, отечественное понятие о отечественной душе либо отечественной мысли предшествует тому, которое мы имеем о теле, и понятие это точнее, поскольку мы еще сомневаемся в том, имеются ли в мире тела, но с несомненностью, знаем, что мыслим.

9. Что такое мышление. Под словом «мышление» (cogitatio) я разумею все то, что происходит в нас так, что мы принимаем его непосредственно сами собою; и исходя из этого не только осознавать, желать, мнить, вместе с тем ощущать свидетельствует тут то же самое, что мыслить. Потому что так как в случае если я сообщу «я вижу» либо «я иду» и сделаю из этого вывод, что . «я существую», и буду разуметь действия, совершаемые моими глазами либо ногами, то заключение не будет таким непогрешимым, дабы я не имел основания в нем сомневаться, поскольку я могу думать, что вижу либо хожу, хотя бы я не открывал глаз и не трогался с места, как не редкость подчас во сне и как имело возможность бы быть, даже если бы я вовсе не имел тела. В случае если же я подразумеваю лишь воздействие моей мысли либо моего эмоции, в противном случае говоря, мое внутреннее сознание, в силу которого мне думается, словно бы я вижу либо хожу, то заключение так верно, что я в нем не могу сомневаться, потому что оно относится к душе, которая одна только способна ощущать и мыслить каким бы то ни было образом.

10. О том, что имеются понятия, такие ясные сами по себе, что, определяя их по школьным правилам, их возможно только затемнить и что они не приобретаются методом изучения, а ‘рождаются вместе с нами. […]Я увидел, что философы, пробуя растолковывать правильно их логики вещи сами по себе ясные, только затемняют дело. Сообщив, что положение я мыслю, следовательно, я существую есть первым и самые достоверным, представляющимся всякому, кто методически располагает собственные мысли, я не отрицал тем самым необходимости знать еще до этого, что такое мышление, достоверность, существование, не отрицал, что чтобы мыслить, нужно существовать, и тому подобное […].

11. О том, что мы яснее можем познать отечественную душу, чем отечественное тело. […] Мы тем лучше познаем вещь, либо субстанцию, чем больше отмечаем в ней особенностей. А мы, само собой разумеется, довольно отечественной души отмечаем их много больше, чем довольно чего-либо иного, тем более что нет ничего, побуждающего нас познать что-ли-

бо, что еще с большей достоверностью не приводило бы нас к познанию отечественной мысли. […]

13. В каком смысле возможно заявить, что, не зная всевышнего, нельзя иметь точного познания ни о чем. Но в то время, когда душа, познав сама себя и продолжая еще сомневаться во всем остальном, осмотрительно стремится распространить собственный познание все дальше, то прежде всего она находит в себе идеи о некоторых вещах; до тех пор пока она их , не утверждая и не отрицая существования вне себя чего-либо аналогичного этим идеям, совершить ошибку она не имеет возможности. Она встречает кроме этого кое-какие неспециализированные понятия и формирует из них разные доказательства, столь убедительные для нее, что, занимаясь ими, она не имеет возможности сомневаться в их истинности. Так, к примеру, душа имеет в себе фигур и идеи чисел, имеет кроме этого среди неспециализированных понятий да и то, что «в случае если к равным размерам прибавить равные, то получаемые наряду с этим итоги будут равны между собой», она имеет еще и другие столь же очевидные понятия, благодаря которым легко доказать, что сумма трех углов треугольника равна двум прямым, и т. д. До тех пор пока душа видит порядок и эти понятия, каким она выводит подобные заключения, она в полной мере уверенный в их истинности; так как душа не имеет возможности на них всегда сосредоточиваться, то, в то время, когда она вспоминает о каком-либо заключении, не заботясь о пути, каким оно может быть выведено, и притом считает, что творец имел возможность бы создать ее таковой, дабы ей характерно было ошибаться во всем, что ей думается в полной мере очевидным, она светло видит, что по праву сомневается в истинности всего того, чего не видит четко, и вычисляет невозможным иметь какое или точное знание прежде, чем познает того, кто ее создал.

14. О том, что существование всевышнего доказуемо одним тем, что необходимость бытия, либо существования, заключена в понятии, какое мы имеем о нем. Потом, в то время, когда душа, разглядывая понятия и различные идеи, существующие в ней, обнаруживает среди них идею о существе всеведущем, всемогущем и высшего совершенства, то по тому, что она видит в данной идее, она легко заключает о существовании всевышнего, что имеется

это всесовершенное существо; потому что, не смотря на то, что она и имеет отчетливое представление о некоторых вторых вещах, она не подмечает в них ничего, что убеждало бы ее в существовании их предмета, в то время как в данной идее она видит существование не только вероятное, как в остальных, но и совсем нужное и вечное. К примеру, принимая в идее треугольника как что-то нужно в ней заключающееся то, что три угла его равны двум прямым, душа в полной мере убеждается, что треугольник имеет три угла, равные двум прямым; подобным же образом из одного того, что в идее существа высочайшего совершенства содержится необходимое и вечное бытие, она обязана заключить, что такое существо высочайшего совершенства имеется, либо существует.

15. О том, что в понятиях, какие конкретно мы имеем о прочих вещах, содержится не необходимость бытия, а только его возможность. В истинности этого заключения душа убедится еще больше, в случае если увидит, что у нее нет идеи, либо понятия, о какой-либо другой вещи, довольно которой она столь же совсем имел возможностьла бы отметить нужное существование. По одному этому она осознает, что мысль существа высочайшего совершенства не появилась в ней методом фикции, подобно представлению о некой химере, но, что, наоборот, в ней запечатлена незыблемая и подлинная природа, которая обязана существовать с необходимостью, поскольку не может быть постигнута в противном случае, чем как нужно существующая (стр. 423—432).

18. […] Находя в себе идею всевышнего, либо всесовершен-ного существа, мы вправе допытываться, по какой как раз причине имеем ее. Но, пристально рассмотгул, сколь безграничны представленные в ней совершенства, мы вынуждены признать, что она не могла быть положена в нас в противном случае, чем всесовершенным существом, другими словами никем иным, как всевышним, подлинно сущим либо существующим, потому что при естественном свете разумеется не только то, что ничто не имеет возможности случиться из ничего, но да и то, что более идеальное не может быть модусом и следствием менее совершенного, и вследствие того что при том же свете мы видим, что

в нас не имела возможности бы существовать мысль либо образ какой-либо вещи, первообраза которой не существовало бы в нас самих либо вне нас, первообраза, вправду содержащего все изображенные в отечественной идее совершенства. А так как мы знаем, что нам свойственны многие недочёты и что мы не владеем высшими совершенствами, идею которых имеем, то из этого мы должны заключить, что совершенства эти находятся в чем-то от нас хорошем и вправду всесовершенном, которое имеется всевышний, либо что как минимум они в нем некогда были, а из того, что эти совершенства бесконечны, направляться, что они и сейчас в том месте существуют. […] 20. О том, что не мы причина нас самих, а всевышний и что, следовательно, всевышний имеется. […] Так как относительно искусно сделанной автомобили мы достаточно знаем, как мы взяли о ней понятие, а довольно отечественной идеи о всевышнем мы не можем прине забывать, в то время, когда она была сказана нам всевышним, — по той причине, что она в нас была неизменно, — то исходя из этого мы должны разглядеть и данный вопрос, должны разыскать, кто творец отечественной души либо мысли, включающей идею о нескончаемых совершенствах, свойственных богу. Потому что разумеется, что что-то, знающее более совершенное, чем оно само, не само создало собственный бытие, поскольку оно наряду с этим придало бы себе самому все те совершенства, сознание о которых оно имеет, и исходя из этого оно не имело возможности случиться ни от кого, кто не имел бы этих совершенств, другими словами не был бы всевышним.

21. […] Легко понять, что нет в нас никакой силы, при помощи которой мы сами имели возможность бы существовать либо хотя бы на мгновение сохранить себя, и что тот, кто владеет таковой мощью (puissance), что дает нам существовать вне его и сохраняет нас, тем более сохранит самого себя; вернее, он вовсе не испытывает недостаток в сохранении кем бы то ни было; словом, он имеется всевышний.

22. Познав указанным тут методом существование всевышнего, возможно познать все его атрибуты, потому, что они познаваемы одним естественным светом. […] Он вечен, всеведущ, всемогущ, источник всякого блага и истины, творец всех вещей, имеет, наконец, в себе все то, в чем мы можем признать что-либо вечно

идеальное либо не ограниченное каким-либо несовершенством.

23. Всевышний не телесен, не познает подобно нам посредством эмоций, он не создал греха. […] У всевышнего эмоций нет […] он разумеет и волит, не смотря на то, что не так, как мы, другими словами при помощи актов, известным образом раздельных. Он разумеет, волит и совершает все, другими словами все настоящие вещи, неизменно одним и тем же простейшим актом. Он не волит безнравственного зла, поскольку оно имеется ничто.

24. Познав существование всевышнего и переходя к познанию сотворенного им, мы должны не забывать, что отечественный разум конечен, а могущество божье вечно. […]

25. […]В неизмеримой природе всевышнего […] и в созданных им вещах существует очень многое, превосходящее меру отечественного понимания.

26. О том, что не нужно пробовать постичь бесконечное (infini) и что надлежит только полагать неопределенно громадным (indefini) все, чему мы не находим границ. […] Мы ни при каких обстоятельствах не начнём вступать в споры о нескончаемом, тем более что нелепо было бы нам, существам конечным, пробовать выяснить что-либо довольно нескончаемого и полагать ему границы, стараясь постичь его. Вот из-за чего мы не сочтем нужным отвечать тому, кто задаёт вопросы, нескончаема ли половина нескончаемой линии либо нескончаемое число четное либо нечетное и т. п. О аналогичных затруднениях, по-видимому, не нужно думать никому, не считая тех, кто вычисляет собственный ум нескончаемым. Мы же относительно того, чему в известном смысле не видим пределов, границ, не начнём утверждать, что эти границы нескончаемы, но будем только вычислять их неизвестно громадными. Так, не будучи в состоянии вообразить столь широкого протяжения, дабы в то же самое время не мыслить возможности еще большего, мы скажем, что размеры вероятных вещей неизвестно громадные. А так как никакое тело нельзя разделить на столь малые части, дабы любая из них не могла быть поделена на еще небольшие, то мы станем считать, что количество делимо на части, число которых неопределенно громадное. И без того как нереально представить

столько звезд, дабы всевышний не имел возможности создать их еще больше, то их число мы предположим неизвестно громадным. То же относится и ко всему остальному.

27. О различии между неизвестно громадным и нескончаемым. Все […] мы скорее назовем неопределенно громадным, а не нескончаемым либо безграничным, дабы наименование «нескончаемый» сохранить для одного всевышнего, столь же вследствие того что в нем одном мы не видим никаких пределов его совершенствам, сколь и вследствие того что знаем твердо, что их и не может быть. Что же касается остальных вещей, то мы знаем, что они несовершенны, потому что, не смотря на то, что мы и отмечаем в них подчас свойства, кажущиеся нам безграничными, мы не можем не знать, что это проистекает из недостаточности отечественного разума, а не из их природы.

28. О том, что направляться разглядывать, не для какой цели всевышний создал каждую вещь, а только как именно он захотел ее создать. Мы не станем кроме этого обсуждать, какие конкретно цели всевышний поставил себе, создавая мир. Мы совершенно выкинем из отечественной философии разыскание конечных целей, потому что мы не должны столь высоко о себе полагать, дабы думать, словно бы он захотел поделиться с нами собственными намерениями. Но, разглядывая его как обстоятельство всех вещей, мы попытаемся только посредством положенной им в нас способности рассуждения постичь, как могли быть созданы те вещи, каковые мы принимаем при помощи отечественных эмоций, и тогда мы благодаря тем его атрибутам, некое познание которых он нам даровал, будем твердо знать, что то, что мы в один раз светло и четко заметили как присущее природе этих вещей, владеет совершенством истинного.

29. Всевышний не есть обстоятельство отечественных заблуждений. Первый из атрибутов всевышнего, подлежащий тут отечественному обсуждению, пребывает в том, что он — источник и высшая истина всякого света, исходя из этого очевидно нелепо, дабы он нас обманывал, другими словами был прямой обстоятельством заблуждений, которым мы подвержены и каковые испытываем

на самих себе. […]

30. […] Свойство познания, эта нам всевышним и именуемая естественным светом, ни при каких обстоятельствах не касается

какого-либо предмета, что не был бы подлинным в том, в чем она его касается, другими словами в том, что она постигает светло и четко. […] Этим мыслью легко устраняются и остальные приведенные прежде причины для сомнения; не должны более подлежать подозрению и математические истины, владеющие особенной очевидностью. В случае если же при помощи эмоций мы воспримем что-либо — будь то в состоянии бодрствования либо сна — светло и четко и отделим это от того, что воспринимается смутно и неясно, то легко познаем, что должно принимать за подлинное в какой угодно вещи. […]

32. О том, что у нас только два вида мыслей, а именно восприятие разумом и воздействие воли. Несомненно, все виды интеллектуальной деятельности (modi cogitandi), отмечаемые нами у себя, смогут быть отнесены к двум главным: один из них пребывает в восприятии разумом, второй — в определении волей. Итак, ощущать, мнить, кроме того постигать чисто интеллектуальные вещи — все это только разные виды восприятия, в то время как хотеть, испытывать отвращение, утверждать, отрицать, сомневаться — разные виды воле-ния. […]

34. Наровне с рассудком для суждения требуется и воля. Признаю, что мы ни о чем не можем делать выводы без участия отечественного рассудка, потому что нет оснований полагать, дабы отечественная воля опредапялась тем, чего отечественный рассудок никоим образом не принимает. Но так как совер-шенно нужна воля, дабы мы дали отечественное согласие на то, чего мы никак не восприняли, и без того как для вынесения суждения, как такового, нет необходимости в том, дабы мы имели полное и идеальное познание, то мы довольно часто соглашаемся со многим таким, что познали вовсе не светло, а смутно.

35. Воля шире разума — из этого и проистекают отечественные заблуждения. Восприятие рассудком распространяется лишь на то немногое, что ему представляется, исходя из этого познание рассудком неизменно очень ограниченно. Воля же в известном смысле может показаться безграничной, потому что мы ни при каких обстоятельствах не встретим ничего, что имело возможность бы быть объектом воли кого-либо иного, кроме того

безграничной воли всевышнего, на что не имела возможности бы простираться и отечественная воля. Благодаря этого отечественную волю мы распространяем в большинстве случаев за пределы светло и четко воспринимаемого нами, а раз мы так поступаем, то неудивительно, что нам случается ошибаться. […]

39. Свобода отечественной воли постигается без доказательств, одним отечественным внутренним опытом. […] То, что мы владеем свободой воли и что последняя по собственному выбору может со многим соглашаться либо не соглашаться, светло так, что должно рассматриваться как одно из первых и самые общих врожденных нам

понятий. […]

40. Мы знаем кроме этого в полной мере точно, что всевышний все предустановил. Но, ввиду того что познанное нами с того времени о всевышнем убеждает нас в столь великом его могуществе, что преступно было бы полагать, словно бы когда-либо мы имели возможность бы совершить что-то им заблаговременно не предустановленное, мы легко можем запутаться в громадных затруднениях, в случае если начнём пытаться согласовать божье предустановление со свободой поста и нашего выборараемся осознать, в противном случае говоря, охватить и как бы ограничить отечественным разумением всю обширность свободы нашей воли, равно как и порядок вечного провидения.

4L Как именно возможно согласовать свободу нашей воли с божественным предопределением. Напротив, мы легко избегнем заблуждений в том случае, если напомним, что отечественный дух конечен, божественное же всемогущество, в соответствии с которому всевышний все, что существует либо существует, не только знает, но и волит и предустановляет, вечно. Исходя из этого отечественного разума достаточно, дабы светло и четко осознать, что всемогущество это существует в всевышнем; но его недостасовершенно верно для постижения обширности для того чтобы всемогущества так, дабы мы имели возможность осознать, как всевышний оставляет человеческие действия совсем свободными и недетерминированными (indetermmees). Иначе, в безразличии и свободе в нас мы уверены так, что для нас нет ничего более ясного; так, всемогущество всевышнего не должно нам мешать в это верить (стр. 434— 443).

’45. Что такое ясное и отчетливое восприятие. […] Ясным я именую такое восприятие, которое разумеется и имеется налицо цля внимательного ума, подобно тому как мы говорим, что светло видим предметы, имеющиеся налицо и с достаточной силой действующие, в то время, когда глаза отечественные расположены их видеть. Отчетливым же я называю восприятие, которое так превосходно от всего остального, что содержит лишь светло воображающееся тому, кто надлежащим образом его разглядывает.

46. Оно возможно ясным, не будучи отчетливым, но не наоборот. […]

47. […] В раннем возрасте душа человека столь погружена в тело, что, не смотря на то, что принимает очень многое светло, ничего ни при каких обстоятельствах не принимает четко; но так как однако она о многих представляющихся ей вещах делает выводы, то благодаря этого отечественная память заполнена множеством предрассудков, от которых большая часть людей и потом не старается освободиться, не смотря на то, что без сомнений, что в противном случае их запрещено прекрасно рассмотреть. […]

48. Все, о чем мы имеем какое-либо понятие, рассматривается как вещь либо как истина; перечисление вещей. Все, что подлежит отечественному восприятию, я дроблю на два разряда: в первоначальный входят вещи, имеющие некое существование, во второй — истины, каковые вне отечественного мышления — ничто. Касательно вещей мы имеем в первую очередь кое-какие неспециализированные понятия, относящиеся ко всем им, в частности понятия, какие конкретно мы имеем о субстанции, длительности, порядке, числе, и, пожалуй, еще кое-какие другие. Потом, мы имеем понятия более частные, служащие для различения их. Основнеешее же различие, какое я подмечаю между всеми сотво- , ренными вещами, пребывает в том, что одни вещи — интеллектуальные, в противном случае говоря, субстанции мыслящие (cogitantes), либо свойства, относящиеся к для того чтобы рода субстанциям, другие вещи — материальные, другими словами тела либо свойства, свойственные телам. Восприятие, воле-ние и все виды (modi) как восприятия, так и воления относятся к мыслящей (cogitans) субстанции; к телам (corpora) относятся величина, другими словами протяжение в длину, ширину и глубину, фигура, перемещение, располо-

жение и прочие свойства и делимость частей. Но мы испытываем в себе и что-то иное, чего нельзя отнести к одному лишь духу либо только телу и что […] происходит от тесного внутреннего альянса между ними, таковы голод, жажда и т. п., а равным образом перемещения либо страсти души, не только зависящие от мышления, как, к примеру, побуждения к бешенству, радости, печали, любви и т. на данный момент., наконец, все чувствования, как, к примеру, света, цветов, звуков, запахов, вкусов, тепла, твердости и других, подпадающих только под

чувство осязания.

Андрей Гасилин: \


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: