Предания, былички и бывальщины

ТРУБКА Степана Разина

За Волгой на светло синий горах, при самой дороге, трубка Стенькина лежит. Кто тое трубку покурит, станет заговоренный, и клады все ему дадутся и все; будет как будто бы сам Стенька. Лишь для того чтобы храброго человека не выискивается до этот поры.

САЛТЫЧИХА и ПУГАЧ

В то время, когда поймали Пугача и засадили его в металлическую клетку, скованного по ногам и рукам в кандалы, дабы везти в Москву, — народ валма валил и на стоянки с ночлегами и на дорогу, где должны были провозить Пугача, — посмотреть на него; и не только стекался несложной народ, а ехали в каретах различные господа и в кибитках торговцы.

Захотелось кроме этого посмотреть на Пугача и Салтычихе. А Салтычиха эта была помещица злая-презлая, не смотря на то, что и старая женщина, но здоровая, высокая, толстая и на вид грозная. Да как ей не быть было толстой и грозной: питалась она — страшно сообщить — мясом грудных детей. Отберет от матерей, от своих крепостных, шестинедельных детей, под видом, что малютки мешают трудиться своим матерям, либо второе в том месте для виду наскажет,— господам кто осмелится перечить? И отвезут-де этих ребятишек куда-то в воспитательный дом, а на самом-то деле сама Салтычиха заколет ребенка, изжарит и съест.

Дело было под вечер. Остановился обоз с Пугачом на ночлег; приехала в то же село либо деревню и Салтычиха: дай-де и я погляжу на разбойника-душегубца, не больно-де я из робких.

Молва уже шла, что в то время, когда к клетке доходил несложной народ, то Пугач ничего не говорил; а вдруг доходили баре, то злился и ругался. Да оно и ясно: несложный тёмный народ сожалел о нём, как жалеет о всяком преступнике, в то время, когда его поймают и везут к наказанию, — в то время как, покуда тот преступник ходил на воле и от его милости не было ни проходу пешему, ни проезду конному, готов был колья поднять, — сожалел по пословице: «лежачего не бьют»; а аристократы более обращались к нему с бранью и укорами, что-де, душегубец и разбойник, попался!..

Подошла Салтычиха к клетке: лакеишки её раздвинули толпу.

—Что, попался, разбойник? — задала вопрос она.

Пугач в ту пору задумавшись сидел, да как обернется на зычный голос данной злодейки и, — всевышнему одному известно, слышал ли он про нее, видел ли, либо просто-напросто не понравилась она ему зверским выражением своей тушей и лица, — да как гаркнет на неё; застучал ногами и руками, индо кандалы загремели; глаза кровью налились: ну, сообщи, зверь, а не человек. Обмерла Салтычиха, насилу успели живую к себе довезти.

Привезли её в именье, внесли в хоромы, стали спрашивать, что прикажет, а она уже без языка. Отправили за попом; пришел батюшка; видит, что барыня уж не жилица на белом свете, исповедовал глухою исповедью; а скоро Салтычиха и душу безнравственную всевышнему дала. Прилетели сейчас на хоромы её два тёмные ворона…

Много лет спустя переделывали дом её и нашли в спальне потаенную западню и в подполье сгнившие косточки.

НОЧЬ НА ИВАНА КУПАЛУ

Был у одного барина холоп кабальный. Вот и вздумал данный холоп на Ивана Купалу, в самую ночь, сходить в лес;] сорвать папоротник, дабы клад дотянуться.

Дождался он данной ночи, уложил барина дремать и в одиннадцать часов отправился в лес.

Входит в лес. Раздался тут свист, шум, шум, смех. Жутко стало, но он всё ничего: хоть жутко, а идёт. Смотрит — линия на индейском петухе верхом едет. И это ничего, прошёл холоп — слова не сообщил.

В этот самый момент заметил: растёт далеко цветок, сияет — совершенно верно на стебельке в огне уголек лежит.

Был рад холоп, бегом к цветку побежал, а линии ну его останавливать: кто за полу дёрнет, кто дорогу загородит, кто под ноги подкатится, дабы он упал. Уж практически добежал холоп до цветка, но тут не вытерпел да как ругнёт чёртей:

—Отойдите, — говорит, — вы от меня, проклятые!

Опоздал выговорить, его назад отбросило.

Делать нечего, встал, снова отправился, видит: напрежнем месте сверкает цветок. Снова его стали останавливать, снова дёргают. Он все терпит, идёт и идёт, не посмотрит назад, словечка не сообщит, не перекрестится, а позади его строют такие-то чудеса, что страшно поразмыслить!

Подошёл холоп к цветку, нагнулся, ухватил его за стебелёк, рванул, смотрит: вместо цветка у чёрта рог оторвал, а цветок всё растёт так же, как и прежде и на прошлом месте. Застонал линия на целый лес.

Не вытерпел холоп да как плюнет:

—Тьфу ты!

Опоздал проговорить, внезапно его снова назад отбросило. Убился больно, да делать нечего.

Он поднялся, снова отправился. Снова так же, как и прежде сверкает цветок на прошлом месте. Снова его стали останавливать, дёргают. Всё стерпел холоп, тихо подполз к цветку — и сорвал его!

Пустился он со цветком к себе бежать и боль забыл. Уж на какие конкретно лишь хитрости ни поднимались линии — ничего, холоп бежит, ни на что не смотрит — раз десять упал, пока к себе прибежал.

Прибегает к дому, а из калитки барин выходит и давай ругать холопа на чём свет стоит:

—Алёшка! Где ты, подлец, был? Как ты смел без спросу уйти?

Не добрый был барин у холопа, да и вышел с палкой. Повинился холоп:

—Виноват, — говорит, — за цветком ходил, клад дотянуться.

Пуще прошлого барин озлился:

—Я тебе, — говорит, — дам за цветком ходить, я тебя ожидал, ожидал! Подай мне цветок! Клад отыщем — поделим.

Холоп и тому рад, что барин желает клад поделить с ним. Подал цветок — и внезапно провалился барин через почву. Цветка не стало! петухи и Тут пропели.

Посмотрел холоп кругом — стоит он один, начал плакать бедняга — побрёл в дом. Приходит, наблюдает, а барин спит, как его уложил. Потужил, потужил холоп, да так и остался ни с чем — лишь только с синяками.

ПРЯНИЧНАЯ ГОРА

За Волгою, неподалеку от границы Симбирской и Самарской губернии, около слободы Часовни тянутся маленькие горы и в одном месте перерываются овражком. В ветхие годы, сказывают, на этом месте Пряничная гора была. Шёл один гигант и захотел её скусить; забрал в рот (а у него зуб-то со щербинкой был), откусил, а щербинкой-то борозду и совершил; так она и по сие время осталась.

КАМА и ВОЛГА

Кама с Волгой спорили: не желала в нее течь. Сперва желала ее воду отбить; до половины реки отбила, а дальше не смогла. Встала Кама на хитрость: уговорилась она с коршуном:

—Ты, коршун, крикни, в то время, когда я на той стороне буду, дабы я слышала; а я под Волгу подроюсь и выйду в другом месте.

—Хорошо.

Вот начала и Кама рыться под Волгу. Рылась, рылась, а тем временем коршуна беркут заприметил и погнался за ним. Тот испугался и закричал, именно над серединой Волги.

Кама считала, что уж она на том берегу, выскочила из-под почвы и прямо в Волгу попала.

ЛИНИЯ

Мужик рыбу ловил на Амборских озерах (в том месте где скиты), увидал чёрта на заязке [Заязок — место в реке, перегороженное кольями, дабы ловить рыбу.]. Линия сидит, качается и говорит:

—Год году хуже, год году хуже, год году хуже.

Мужик его веслом и хлопнул:

—А текущий год тебе хуже всех.

Да и убил.

В НЯНЬКАХ У ЛЕШЕГО

В Нёноксе жила старая женщина на столетиях, Савиха. Отправилась она за ягодами и заблудилась. Пришёл мужик:

—Бабка, что плачешь?

—А заблудилась, дитятко, дом не знаю с которой стороны.

—Отправимся, я выведу на дорогу.

старая женщина и отправилась. Шла, шла:

—Что этта лес-от больше стал? Ты не дальше-ле меня ведёшь?

Вывел на чисто место, дом стоит громадной; старая женщина говорит:

—Дедюшка, куда ты меня увёл? Этта дом-то незнакомый?

—Отправимся, бабка, отдохнем, дак я тебя к себе сведу.

Завёл в избу, зыбка вeснет.

—На, жонка, я тебе няньку привёл.

Жонка у лешего была русска, также уведена, утащена. старая женщина и начала жить, и обжилась; три года прожила и стоснyлась [Стоснyлась — затосковала.]. Жонка зажалела:

—Ты так не уйдёшь от нас, а не ешь отечественного хлеба, сообщи, что не могу имеется.

старая женщина и не стала; дни и други и третьи не ест. Жонка мужа и заругала:

—Каку ты эку няньку привёл, не лешего не кушает и водиться не может, отнеси её к себе.

Леший взял на плечи старая женщина, посадил да и потащил. Притащил ко старухину двору, кинул, целый костыченко (сарафан) прирвал, чуть и старик определил старая женщина. Вот она и говорила, что у лешего жить прекрасно, всего причиняет, да лишь скучно; один дом — невесело!

ПОХОРОННЫЕ ПРИЧИТАНИЯ

* * *

Укатилося красное солнышко

За горы оно да за высокие,

За лесушка оно да за дремучие,

За облачка оно да за ходячие,

За нередки звёзды да подвосточные!

Покидат меня, победную головушку,

Со стадушком оно да со детиною,

Оставлят меня, горюшу горегорькую,

На веки-то меня да вековечные!

Нeкак ростит-то сиротных мне-ка детушек!

Будут по миру они да так как скитатися.

По подоконью они да столыпатися,

Будет уличка ходить да не широкая,

Путь-дороженька вот им да не торнешенька.

Без собственного родителя, без батюшка

Приизвиются-то буйны на них ветрушки,

И набаются-то [Набаются-то— тут; оговорят, наговорятся.какое количество хороши про них людушки,

Что так как свободные дети безуненные [Безуненные — неугомонные, беспризорные.],

Не храбры да сыновья растут безотние,

Не красны слывут дочери у матушки!

Довольно глупо сделали сиротны мелки детушки,

Мы проглупали родительско желаньица,

Допустили эту скорую смертушку,

Мы не закрыли новых сеней решётчатых,

Не задвинули стекольчатых околенок,

У ворот да мы не ставили приворотчичков,

У дубовыих дверей да сторожателей,

Не сидели мы у тяжёлой [Трудная — постель больного.] у постелюшки,

У тяжела, крута складнего зголовица,

Не смотрели про запас мы на родителя, на батюшка,

Как душа да с белых грудей выходила,

Очи ясные с белым светом прощалися;

Доходила тут скорая смертушка,

Она крадчи шла злодейка-душегубица

По крылечку ли она да юный женой,

По новым ли шла сеням да красной девушкой,

Аль калекой она шла да перехожею;

Со синя ли моря шла да все голодная,

Со числа ли поля шла да так как холодная,

У дубовыих дверей да не стучалася,

У окошечка так как смерть да не давалася,

Потихошеньку она да доходила

И тёмным вороном в окно залетела…

* * *

Ты прощайся-ко, рожёно мое дитятко,

С хорошим хоромным построеньицем,

Ты со новой любимой собственной горенкой,

Со этыма милыма подруженькам,

Со этыма удалыма ты молодцам!

Вы простите, жалостливы милы сроднички,

Ты забудь обиду-прощай, порода родовитая!

Ко белому лицу прикладайтесь-ко,

Ко сахарним устам прилагайтееь-ко!..

Вы простите-тко, поля хлебородные,

Вы раскосисты луга сенокосные!

Сутки ко вечеру последний коротается,

Красно солнышко ко западу двигается,

Всё за облачку ходячую теряется,

Моё дитё в путь-дорожку отправляется!..

* * *

Еще как-то мне, горюшечке,

Без тебя-то жить будет?

Все ветры повинут,

Все люди помолвят

Да меня ограянут [Ограяиут— охулят, осмеют.]!

Снесможнехонько [Снесможнехонько — нереально.] мне, горюшечке,

Ходить по сырой почва

С для того чтобы горя великого,

С печали, со кручины!

Куда мне ринуться?

Али в чёрные леса —

В чёрных лесах — заблужуся,

В лесу зашатаюся!

А неможнехонько молодешеньке

По сырой почва ходит,

На красное солнце глядети!

Ознобила ты, кормилица,

Без морозу без лютого,

Ознобила, родитель матушка,

Без метели, без мятелицы!

* * *

Отлетела моя матушка,

Покинула меня жить во горюшке!

Как я без тебя буду жить,

Я ещё молодешенькая,

Ум у меня близнешонысой,

Во сиротстве жизнь неприятная,

Нет у меня батюшки,

Нет у меня матушки,

А кругом я — горька сироточка!

Придёт-то лето тёплое,

Закокует-то в поле кокушечка,

Загорюю-то я, горька сиротиночка,

Без собственной-то родимой матушки,

Без своёго-то родимого батюшка!

Тяжело-то мне тяжелёшенько,

Никто-то меня не пригреет,

Не считая солнышка, не считая красного,

Никто-то меня не приголубит,

Никто-то меня не приласкает,

Не считая матушки-то моей родимой!

Была бы моя матушка,

Был бы мой направляться,

Разговорели бы меня, разбавили

От тоски-то от кручинушки,

От великой от невзгодушки!

Куды-то я ни отправлюсь,

Куды-то я ни отправлюсь,

Нет-то моей матушки,

Нет моего батюшка!

Отправлюсь-то я во полюшко,

Отправлюсь-то я во чистое;

Летят-то два голубя,

Летят-то два певучия,

Летит-то не мой батюшко,

Летит-то не моя матушка!

Спрошу-то я, сироточка,

Спрошу я их, двух гoлубех,

Спрошу я их, двух сизых,

Не батюшко ли мой,

Не матушка ли то моя?

* * *

Припаду да я ко матушке — сырой почва,

Я ко данной, победна, к муравой траве,

Воскликать стану, горюша, умильнешенько:

(…) — Погляди-тко, моя ладушка,

На меня да на победную!

Не берёзонька шатается,

Не кудрявая свивается,

Как шатается-свивается

Твоя да молода супруга.

Я пришла, горюша-неприятная,

На амурную могилушку

Поведать собственную кручинушку.

Ой, не дай же, боже-господи,

Жить обидной во отрочестве,

В горе-горькоем вдовичестве!..

ПОГОВОРКИ и ПОСЛОВИЦЫ

I

Истории на ночь: Брюква. Глава 1. Бабушкины сказки


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: