Предпосылки подчиненного положения матери

Сейчас представим себе, что дочь выросла: она стала взрослой, и, возможно, добилась успеха, заслужила признание, сумела встать над условиями, в которых живут ее родители. Так выглядит хорошая обстановка социального взлета, со всеми ему сопутствующими – эмоцией вины, непониманием и неловкостью, о которых говорит Анни Эрно в романе «Площадь» (1983) либо «Дама» (1987). Идентичность дочери не будет выстраиваться, как в прошлом случае в соответствии с подчиненным положением матери: тут материнская подчиненность появляется, когда ее взрослая дочь освобождается от собственной зависимости от матери. Обстановка, непременно, значительно менее важная, даже если она порождает массу затруднений. У дочери хватает причин испытывать легкий стыд за маму, но она предпочитает не через чур его демонстрировать. Что касается матери, ей остается лишь обижаться на дочь за то, что она не гордится матерью, даже если она все осознаёт и смиряется с данной обстановкой.

Кино предлагает нам пример мало более сложной ситуации, которая увлекательна тем, что являет собой диаметральную противоположность той, что изображена в фильме «Иллюзия судьбы», но с отличием в пара лет. Речь заходит о фильме «Тайны и неправда» (1996) Майка Ли. Фильм говорит историю с того момента, на котором она закончилась в прошлом варианте: похоронами чернокожей дамы, которую оплакивает дочь. Лишь на этот раз у дочери такая же тёмная кожа, как и у матери, не смотря на то, что покойница – не родная, а приемная мать девушки. Гортензия, юная чернокожая дама из среднего слоя буржуазии, начинает розыски собственной настоящей матери и, благодаря работе усыновления, находит ее. В этом случае неприятность в том, что ее биологическая мама – белая.

«Тут очевидно какая-то неточность!» – восклицает мать, в то время, когда в первый раз видится со своей биологической дочерью. «Это розыгрыш! Это легко нелепо. Я не могу быть вашей матерью! Я не могу больше с вами видеться!» Белая мама должна была бы восприниматься как «вышестоящая» если сравнивать с чернокожей дочерью. Но эта отличие в происхождении перечеркнута социальным положением матери: она из рабочей среды, живет вдвоем со своей законной дочерью, в ссоре со всеми остальными участниками семьи. Неимущая, безработная, практически алкоголичка, она уже ничего не ожидает от судьбы и сама замечательно поймёт это несоответствие: «Я, предположительно, должна была вас разочаровать? Что ж, я – такая, какая имеется», – говорит она дочери по окончании первой встречи.

Ощущает ли мать собственную вину за то, что покинула собственного ребенка сразу после рождения? Уравнивают ли их существующие события: низкое социальное положение матери и более низкий расовый статус дочери? Вероятно ли, дабы отношения двух дам достигли гармоничной стадии – по окончании столь неудачного знакомства с собственной дочерью, которую мать когда-то кинула, к тому же чернокожей, но более образованной и лучше устроенной в жизни? Мать сперва ее отталкивает, правда так неуверено, совершенно верно влюбленная женщина, но после этого пробует неуклюже ввести ее в собственную семью. Она организует обед по случаю дня рождения законной дочери и приглашает вторую. Нетрудно высказать предположение, что законная дочь враждебно («Ты мне сломала праздник!») встречает новоявленную родственницу, тем более что мать решила поведать ей об ее отце («Он сбежал, но он был весьма мил. – А мой папа, он также был милым?» – задает вопрос чернокожая дочь.). Эта сцена разрешит брату матери и его жене раскрыть остальным собственный секрет: они не смогут иметь детей, и это положит финиш всем «лжи и тайнам», и наступает общее примирение – благодаря неуместному появлению еще одной дочери, в итоге, делается вероятным разговор о ребенке, которого так не достаточно. «Намного лучше сказать правду. Тогда никто не страдает», – мудро заключает Гортензия.

Подчинение матери

Неравенство условий судьбы у дочери и матери – еще не предлог чтобы мать появилась в подчиненном положении. Значительно более значимо поведение матери, в результате которого и появляется между дочерью и ней отличие в положении, а также в случае если обе они страдают от этого, ни одна, ни вторая не в силах ее преодолеть. Оноре де Бальзак обрисовывает схожий случай в уже упомянутом романе «Тридцатилетняя дама», он говорит историю Жюли д’Эглемон, о которой мы уже упоминали. Она не имеет возможности по-настоящему обожать собственную мелкую дочь, по причине того, что та появилась от альянса с мужчиной, которого Жюли не обожала.

Наоборот, со своей младшей дочерью, Мойной, которая появилась от любовника, она ведет себя кроме того заискивающе. Мойна выросла и вышла замуж, сейчас она графиня и ведет весьма светскую судьбу, если не сообщить через чур свободную (она поддается настойчивым ухаживаниям Альфреда де Ванденесса, развращенного молодого человека, не обращая внимания на то что он – ее сводный брат (а также больше – родной наполовину, поскольку также рожден от материнского любовника). Ее старая мама живет вместе с ней и зятем. Но она нисколько не побеждает от этого присутствия собственной обожаемой дочери. «Все подтверждало, что Альфред вытеснил ее из сердца дочери, в котором ей, матери, в случае если еще и оставалось место, то только из эмоции долга, а не привязанности. Множество мелочей сказало ей о том, как дурно относится к ней Мойна, и неблагодарность эту мать принимала как возмездие». Однако, она не возмущается, не жалуется и не пробует направить на другой объект эту материнскую любовь, которая встречает одни лишь неотёсанные отказы: «Она старалась отыскать оправдание поведению дочери, растолковывая его волей провидения, и благословляла руку, наказывающую ее».

Две сцены разрешают Бальзаку продемонстрировать всю жестокость того оскорбления, которое причиняет дочь собственной матери, и всю покорность, с которой мать принимает его. Жюли уговаривает себя, что именно дочь, а не она сама испытывает недостаток в данной бесконечной любви: «К примеру, маркиза стала мало глуховата, но никак не имела возможности добиться, дабы Мойна говорила с ней более громким голосом; в один раз, в то время, когда госпожа д’Эглемон с простодушием, столь свойственным глухим людям, попросила дочь повторить фразу, которую она практически не расслышала, графиня выполнила ее скромную просьбу, но с таким обиженным видом, что мать ни при каких обстоятельствах больше не решалась повторить ее. С этого дня, в то время, когда Мойна говорила о чем-то серьёзном либо , маркиза старалась держаться поближе к дочери, но часто графиню злил болезнь матери, и она бездумно попрекала ее. Такая обида, а аналогичных ей было множество, жестоко уязвляла материнское сердце».

В следующей сцене уже не только физический недочёт подчеркивает подчиненное положение матери, но и в полной мере быть может, подчиненность социальная. Дочь проецирует на собственный внешний образ тот социальный статус, которым владеет мать: «в один раз, в то время, когда госпожа д’Эглемон сообщила дочери, что ее посетила княгиня де Кадиньян, Мойна вскрикнула: «Как! Она приехала как раз к вам?» Графиня сказала эти слова с таким тоном и таким видом, что в них чуть уловимо, но все же достаточно очевидно раздалось презрение и высокомерное удивление, каковые вынудили бы людей с чутким и мягким сердцем поразмыслить, что дикари были не так уж безжалостны, в то время, когда убивали собственных стариков, в случае если те не могли удержаться на ветке дерева, которую очень сильно раскачивают. Госпожа д’Эглемон поднялась, улыбнулась и ушла, дабы поплакать втихомолку».

«Вот до чего дошла она в собственной материнской привязанности: она обожала дочь и страшилась ее, страшилась кинжального удара и подставляла ему собственную грудь», – рассуждает Бальзак. И в случае если «один холодный взор имел возможность убить маркизу», что уж сказать о презрительных высказываниях? Она умирает нежданно, в то время, когда дочь, которой она пробует растолковать, что ей необходимо держаться подальше от Альфреда (ее брата по отцу), грубо бросает матери: «А я-то вычисляла, маменька, что вы ревнуете лишь к его отцу».

Бальзак до тонкостей разбирается в страданиях матери, но он все же пробует растолковать, что она сама отвечает за все несчастья, что с ней происходят: «Госпожа д’Эглемон собственными руками возвела стенки собственной темницы, сама себя замуровала в ней, дабы в том месте же и погибнуть, видя, как портит собственную красивую судьбу ее Мойна, ее гордость, ее утешение и счастье, потому что жизнь Мойны была для нее в тысячи раз дороже, нежели ее личная. Страшные, немыслимые, невыразимые страдания! Глубокая мука!» Это наслаждение и страдание всех тех, кто ставит собственный счастье в зависимость от любви, которая не может быть поделена. Но отчего же тогда, став взрослой, Мойна не имеет возможности вернуть матери такую же любовь? Как раз вследствие того что так она смогла избежать во взрослом возрасте, – разумеется, за счет того, что у нее был папа, а также два, – ситуации платонического инцеста, в которую мать заключила ее в юные годы.

Это пример довольно радостной судьбы для дочери и совсем страшной для матери. Так возможно в произвольных парах «мать-дочь», в то время, когда дочери (в противоположность героине фильма и романа «Пианистка» пьесы «До конца» Томаса Бернхарда) удается освободиться от материнской власти, выйдя из детского возраста. Дочь, став взрослой, освободилась от материнского захвата, мать уже не имеет возможности занимать прошлого подчиненного положения: застывшая в собственной материнской привязанности, она делается всецело зависимой от размещения дочери, которая ищет возможности отделиться от матери, не дать ей снова захватить себя. В таком варианте вероятна лишь обстановка неравенства: полностью всемогущей матери, которая установила отношения платонического инцеста с маленькой девочкой, соответствует немощная мама, пробующая снова вернуть дочь в сферу собственного влияния. Ее зависимость порождается покорностью, которая лишь злит дочь, не находящую больше в данной слабосильной матери того, что питало восторг маленькой девочки собственной всемогущей матерью. Дочь не через чур сопротивляется искушению забрать реванш, оскорбляя в ответ ту, что была когда-то всемогущей, но позднее окончательно избрала подчиненное положение.

Эта инфернальная сообщение заманила в ловушку обеих. На дочери лежит ответственность за множество небольших унижений, знаменующих подчинение матери – во всех смыслах слова, по причине того, что мать не смотря на то, что и занимает подчиненное положение, но подчиняется добровольно. Мать, неизменно сносящая отказы дочери, все-таки наслаждается от эмоции вины, которое внушает ей – единственная сохранная сообщение. В отношениях женатой пары такая ситуации формирует невротический узел, единственное разумный выход из которого – развод. Но дочь и мать не смогут развестись: кроме того разрыв взаимоотношений по инициативе дочери будет всего лишь радикальным продолжением данной мёртвой связи. В случае если постараться обращаться с матерью, как подобает дочери, на равных, не обращая внимания на ее необязательное подчинение, вряд ли это удастся, поскольку мать сама подчиняется, перевоплотив дочь в единственный объект собственной любви, а ее дела и поступки – в неповторимый суть собственного существования. Дочери не остается ничего иного, не считая неприязни, которая, как мы уже видели, делается единственно вероятным разделителем дочери и матери в их раз и окончательно установившихся отношениях: разделителем, непременно, действенным, но разрушительным, как для одной, так и для второй.

Бальзак подмечает: «Быть может, люди не должны делать выводы, кто прав, кто виноват, – мать либо дитя. Над их сердцами имеется только один судья. Данный судья – Всевышний». Как ни безрадостно, но в этом случае люди вспоминают о «Всевышнем» вместо того, дабы отыскать в памяти о том нужном третьем, что постоянно отсутствует, в то время, когда речь заходит об отношениях аналогичных дочери – и пар матери, другими словами об отце.

ИСТОРИЯ| Разделы Речи Посполитой. Предпосылки.


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: