Прейскурант луиджи вампа

По окончании всякого сна, за исключением того, которого страшился Данглар, наступает пробуждение.

Данглар проснулся.

Парижанину, привыкшему к шелковым занавесям, к стенкам, обитым мягкими тканями, к смолистому запаху дров, потрескивающих в камине, к запахам, исходящим от атласного полога, пробуждение в меловой пещере должно казаться плохим сном.

Коснувшись козьих шкур собственного ложа, Данглар, возможно, поразмыслил, что попал во сне к самоедам либо лапландцам.

Но в аналогичных событиях хватает секунды, дабы перевоплотить сомнения в самую жёсткую уверенность.

Да, да, — отыскал в памяти он, — я в руках разбойников, о которых нам говорил Альбер де Морсер.

В первую очередь он глубоко набрался воздуха, дабы убедиться, что он не ранен; он вычитал это в Дон-Кихоте, единственной книге, которую он кое-как прочел и из которой кое-что запомнил.

Нет, — сообщил он себе, — они меня не убили а также не ранили: но, возможно, они меня ограбили?

И он стал быстро изучить собственные карманы. Они появились в полной неприкосновенности; те сто луидоров, каковые он покинул себе на дорогу из Рима в Венецию, лежали так же, как и прежде в кармане его панталон, а кошелёк, в котором был аккредитив на пять миллионов пятьдесят тысяч франков, все еще лежал в кармане его сюртука.

Необычные разбойники! — сообщил он себе. — Они мне покинули бумажник и кошелёк! Я верно решил день назад, в то время, когда ложился дремать; они потребуют за меня выкуп. Сообщите прошу вас, и часы на месте! Посмотрим, что час.

Часы Данглара, шедевр Брегета, каковые он незадолго до, перед тем как пуститься в путь, шепетильно завел, прозвонили половину шестого утра.

В противном случае Данглар не имел возможности бы выяснить время, поскольку в его келью дневной свет не проникал.

настойчиво попросить от разбойников объяснений? Либо лучше терпеливо ожидать, пока они сами заговорят с ним? Последнее показалось ему более осмотрительным;

Данглар решил ожидать.

Он ожидал до полудня.

В продолжение всего этого времени у его двери стоял часовой. В восемь часов утра часовой сменился.

Данглару захотелось посмотреть, кто его сторожит.

Он увидел, что лучи света — действительно, не дневного, а от лампы — проникали через щели между не хорошо пригнанными досками двери; он подошел к одной из этих щелей в ту самую 60 секунд, в то время, когда разбойник угощался водкой из меха, от которого исходил запах, показавшийся Данглару ужасным.

— Тьфу! — проворчал он, отойдя в глубь собственной кельи.

В 12 часов дня любитель водки был сменен вторым часовым. Данглар в этот самый момент полюбопытствовал посмотреть на собственного нового сторожа; он снова придвинулся к щели.

В этом случае он заметил крепки сложенного парня, настоящего Голиафа, с выпученными глазами, толстыми губами, приплюснутым носом; частые космы рыжих волос спадали ему на плечи, извиваясь, как змеи.

Данный больше похож на людоеда, чем на людскую существо, — поразмыслил Данглар, — слава всевышнему, я через чур стар и жестковат; дряблый, невкусный толстяк.

Как видите, Данглар еще был способен шутить.

В эту самую 60 секунд, как бы чтобы доказать, что он отнюдь не людоед, страж уселся против двери, извлёк из собственной котомки ломоть тёмного хлеба, пара луковиц и кусок сыру и начал жадно поглощать все это.

— Линия знает что, — сообщил Данглар, замечая через щели за обедом разбойника. — Не осознаю, как возможно имеется такую мерзость.

И он уселся на козьи шкуры, запахом своим напоминавшие ему водку, которую выпивал первый часовой.

Но как ни крепился Данглар, а тайны естества непостижимы: другой раз голодному желудку самая неприхотливая снедь думается очень соблазнительной.

Данглар неожиданно почувствовал, что сто желудок безлюден; страж показался ему не таким уж некрасивым, хлеб не таким уж тёмным, а сыр менее высохшим.

К тому же сырые луковицы, ужасная пища дикаря, напомнили ему соусы Робер и подливки, каковые в совершенстве стряпал его повар, в то время, когда Данглару случалось сообщить ему: Денизо, приготовьте мне сейчас что-нибудь остренькое.

Он поднялся и позвонил в звонок.

Часовой поднял голову.

Данглар опять постучал.

— Che cosa? — задал вопрос разбойник.

— Послушайте, друг, — сообщил Данглар, барабаня пальцами по двери, — по-моему, пора бы позаботиться и обо мне!

Но или гигант не осознал его, или ему не было дано соответствующих распоряжений, лишь он опять принялся за собственный обед.

Данглар почувствовал себя уязвленным и, не хотя больше иметь дело с таким неучем, опять улегся на козьи шкуры и не проронил больше ни слова.

Прошло еще четыре часа; великана поменял второй разбойник. Данглар, которого уже давно мучил голод, тихо поднялся, опять приник к дверной щели и определил смышленую лицо собственного провожатого.

Это был Пеппино, что, по-видимому, решил совершить собственный дежурство комфортнее: он уселся наоборот двери и поставил у ног глиняный горшок, полный тёплого душистого турецкого гороха, поджаренного на сале.

Рядом с горшком Пеппино поставил корзиночку с всалетрийским виноградом и вина и бутылку.

Положительно, Пеппино был гурман.

При виде этих аппетитных приготовлений у Данглара потекли слюнки.

Посмотрим, — сообщил себе пленник, — возможно, данный окажется сговорчивее.

И он осторожно позвонил в звонок.

— Иду, иду, — сообщил разбойник по-французски, потому что, бывая в отеле Пастрини, он обучился этому языку.

Он подошел и отпер дверь.

Данглар определил в нем того человека, что так неистово кричал ему:

Убери голову! Но сейчас было не до укоров; напротив, он скорчил самую любезную мину и сообщил с самой вкрадчивой ухмылкой:

— Простите, сударь, но разве мне не разрешат пообедать?

— Как же, как же! — вскрикнул Пеппино. — Неужто вы, ваше сиятельство, голодны?

— Это неужто неподражаемо! — пробормотал Данглар. — Вот уже дни, как я ничего не ел.

— Ну, очевидно, сударь, — прибавил он звучно, — я голоден а также весьма.

— И ваше сиятельство хочет покушать?

— Срочно, в случае если только возможно.

— Ничего пет легче, — сообщил Пеппино, — тут возможно взять все что угодно; само собой разумеется, за деньги, как это принято у всех хороших христиан.

— Само собой! — вскрикнул Данглар. — Не смотря на то, что, честно говоря, если вы держите людей в заключении, вы должны были бы как минимум кормить их.

— Нет, ваше сиятельство, — возразил Пеппино, — у нас это не принято.

— Это аргумент неосновательный, но не будем спорить, — отвечал Данглар, что сохранял надежду любезным обращением умилостивить собственного тюремщика. Так велите подать мне обед.

— Сию 60 секунд, ваше сиятельство; что вам угодно?

И Пеппино поставил собственную миску наземь, так что шедший от нее пар ударил Данглару прямо в ноздри.

— Заказывайте, — сообщил он.

— Разве у вас тут имеется кухня? — задал вопрос банкир.

— Как же? Само собой разумеется, имеется. И прекрасная!

— И повара?

— Отличные!

— При таких условиях цыпленка, либо рыбу, либо какую нибудь дичь; все равно что, лишь разрешите мне поесть.

— Все, что будет угодно вашему сиятельству; итак, скажем, цыпленка?

— Да, цыпленка.

Пеппино выпрямился и крикнул во все горло:

— Цыпленка для его сиятельства!

Голос Пеппино еще отдавался под сводами, как уже показался парень, прекрасный, стройный и обнаженный до пояса, как будто бы древний рыбоносец; он шнобель на голове серебряное блюдо с цыпленком, не придерживая его руками.

— Как в Кафе-де-Пари, — пробормотал Данглар.

— Извольте, ваше сиятельство, — сообщил Пеппино, беря блюдо из рук молодого разбойника и ставя его на источенный червями стол, что вместе с ложем и табуреткой из козьих шкур составлял всю меблировку кельи.

Данглар настойчиво попросил вилку и нож.

— Извольте, ваше сиятельство, — сообщил Пеппино, протягивая ему мелкий ножик с тупым финишем и древесную вилку.

Данглар забрал в одну руку нож, в другую вилку и приготовился резать птицу.

— Прошу прощения, ваше сиятельство, — сообщил Пеппино, кладя руку на плечо банкиру, — тут принято платить вперед; возможно, гость останется обижен.

Это уж совсем не как в Кафе-де-Пари, — поразмыслил Данглар, — не говоря уже о том, что они, предположительно, обдерут меня; но не будем скупиться. Я постоянно слышал, что в Италии жизнь недорога; возможно, цыпленок стоит в Риме каких-нибудь двенадцать су.

— Вот заберите, — сообщил он и бросил Пеппино золотой.

Пеппино подобрал монету. Данглар занес нож над цыпленком.

— Одну минутку, ваше сиятельство, — сообщил Пеппино, выпрямляясь, ваше сиятельство еще не все мне уплатили.

— Я так и знал, что они меня обдерут как липку! — пробормотал Данглар.

Но он решил не противиться этому вымогательству.

— какое количество же я вам еще обязан за эту худую курятину? — задал вопрос он.

— Ваше сиятельство дали мне в счет уплаты луидор.

— Луидор в счет уплаты за цыпленка?

— Очевидно, в счет уплаты.

— Прекрасно… Ну, а, дальше?

— Так что ваше сиятельство задолжали мне сейчас лишь четыре тысячи почти тысячу девяносто девять луидоров.

Данглар вытаращил глаза, услышав эту ужасную шутку.

— Презабавно, — пробормотал он, — презабавно!

И он опять желал приняться за цыпленка, но Пеппино левой рукой удержал его и протянул правую ладонью вверх.

— Платите, — сообщил он.

— Что такое? Вы не шутите? — сообщил Данглар.

— Мы ни при каких обстоятельствах не шутим, ваше сиятельство, — возразил Пеппино, важный, как квакер.

— Как, сто тысяч франков за этого цыпленка!

— Вы не поверите, ваше сиятельство, как тяжело выводить птицу в этих проклятых пещерах.

— Все это весьма смешно, — сообщил Данглар, — весьма радостно, согласен.

Но я голоден, не мешайте мне имеется. Вот еще луидор для вас, мой дорогой друг.

— При таких условиях за вами сейчас остается лишь четыре тысячи почти тысячу девяносто восемь луидоров, — сообщил Пеппино, сохраняя то же хладнокровие, — мало терпения, и мы рассчитаемся.

— Ни при каких обстоятельствах, — сообщил Данглар, возмущенный этим упорным издевательством. — Убирайтесь к линии, вы не понимаете, с кем имеете дело!

Пеппино сделал символ, парень проворно убрал цыпленка. Данглар ринулся на собственную постель из козьих шкур. Пеппино закрыл дверь и снова принялся за собственный горох с салом.

Данглар не имел возможности видеть, что делает Пеппино, но разбойник так звучно чавкал, что у пленника не оставалось сомнений в том, чем он занят.

Было ясно, что он ест, и притом ест шумно, как человек невоспитанный.

— Дурак! — выругался Данглар.

Пеппино сделал вид, что не слышит; и, не развернув кроме того головы, продолжал имеется с той же невозмутимой медлительностью.

Данглару казалось, что его желудок глубок, как бочка Данаид; не верилось, что он когда-нибудь может наполниться.

Но он выдерживал еще полчаса; но нужно признать, что эти полчаса показались ему вечностью.

Наконец он поднялся и опять подошел к двери.

— Послушайте, сударь, — сообщил он, — не томите меня продолжительнее и сообщите мне сходу, чего от меня желают.

— Помилуйте, ваше сиятельство, это вы сообщите, что вам от нас угодно?.. Прикажите, и мы исполним.

— При таких условиях в первую очередь откройте мне дверь.

Пеппино открыл дверь.

— Я желаю имеется, линия забери! — сообщил Данглар.

— Вы голодны?

— Вы это и без того понимаете.

— Что угодно скушать вашему сиятельству?

— Кусок черствого хлеба, раз цыплята так непомерно дороги в этом проклятом погребе.

— Хлеба? Извольте! — сообщил Пеппино. — Эй, хлеба! — крикнул он.

парень принес мелкий хлебец.

— Пожалуйста! — сообщил Пеппино.

— какое количество? — задал вопрос Данглар.

— Четыре тысячи почти тысячу девяносто восемь луидоров. Вы уже заплатили вперед два луидора.

— Как! За один хлебец сто тысяч франков?

— Сто тысяч франков, — ответил Пеппино.

— Но так как сто тысяч франков стоит цыпленок!

— У нас нет прейскуранта, у нас на все одна цена. Мало вы съедите либо большое количество, закажете десять блюд либо одно — цена не изменяется.

— Вы снова шутите! Это нелепо, это легко довольно глупо! Лучше сообщите сходу, что вы желаете уморить меня голодом, и дело с финишем.

— Да нет же, ваше сиятельство, это вы желаете уморить себя голодом.

Заплатите и кушайте.

— Чем я заплачу, скотина? — вскрикнул вне себя Данглар. — Ты, думается, мнишь, что я таскаю сто тысяч франков с собой в кармане?

— У вас в кармане пять миллионов пятьдесят тысяч франков, ваше сиятельство, — сообщил Пеппино, — это составит пятьдесят цыплят по сто тысяч франков вещь и полцыпленка за пятьдесят тысяч франков.

Данглар задрожал, повязка упала с его глаз: это, само собой разумеется, была шутка, но сейчас он ее осознал.

Нужно, но, заявить, что сейчас он не обнаружил ее таковой уж плоской, как раньше.

— Послушайте, — сообщил он, — в случае если я вам дам эти сто тысяч франков, будем ли мы с вами в расчете? Смогу я нормально покушать?

— Очевидно, — заявил Пеппино.

— Но как я вам их дам? — задал вопрос Данглар, облегченно вздыхая.

— Ничего нет несложнее; у вас текущий счет в банкирском доме Френч и Томсон, на Банковской улице в Риме; дайте мне чек на их банк на четыре тысячи почти тысячу девяносто восемь луидоров: отечественный банкир его примет.

Данглар желал по крайней мере сохранить видимость доброй воли; он забрал перо и бумагу, каковые ему подал Пеппино, написал записку и подписался.

— Вот вам чек на предъявителя, — сообщил он.

— А вот вам цыпленок.

Данглар со вздохом разрезал птицу; она казалась ему весьма постной если сравнивать с таковой жирной суммой.

Что касается Пеппино, то он пристально прочёл бумажку, опустил ее в карман и опять принялся за турецкий горох.

Глава 19

ПРОЩЕНИЕ

На следующий сутки Данглар опять почувствовал голод; воздушное пространство в данной пещере как запрещено более возбуждал аппетит; пленник считал, что в данный сутки ему не нужно будет тратиться: как человек бережный, он припрятал кусок хлеба и половину цыплёнка в углу собственной кельи.

Но опоздал он покушать, как ему захотелось выпивать; он совсем не принял этого в расчет.

Он боролся с жаждой до тех пор, пока не почувствовал, что его иссохший язык прилипает к небу.

Тогда, не в силах больше противиться сжигавшему его огню, он позвал.

Часовой отпер дверь; лицо его было незнакомо узнику.

Данглар сделал вывод, что лучше иметь дело со ветхим привычным. Он начал звать Пеппино.

— Я тут, ваше сиятельство, — сообщил разбойник, явившись с таковой поспешностью, что Данглару это показалось хорошим предзнаменованием, что вам угодно?

— Выпивать, — сообщил пленник.

— Вашему сиятельству должно быть известно, — заявил Пеппино, — что вино в окрестностях Рима неимоверно дорого.

— При таких условиях дайте мне воды, — отвечал Данглар, пробуя отразить удар.

— Ах, ваше сиятельство, вода еще большая редкость, чем вино: на данный момент такая страшная засуха!

— Я вижу, все начинается сызнова! — сообщил направляться.

И он радовался, делая вид, что шутит, не смотря на то, что на висках его выступил пот.

— Послушайте, мой дорогой друг, — сообщил он, видя, что Пеппино все так же невозмутим, — я прошу у вас стакан вина; неужто вы мне в нем откажете?

— Я уже вам сказал, ваше сиятельство, — без шуток отвечал Пеппино, что мы не торгуем в розницу.

— При таких условиях дайте мне бутылку.

— Какого именно?

— Недороже.

— Цена на все вина одна.

— А какая?

— Двадцать пять тысяч франков бутылка.

— Сообщите лучше, что вы желаете меня ограбить! — вскрикнул Данглар с таковой печалью в голосе, что лишь Гарпагон имел возможность бы оценить ее по преимуществу. — Это будет несложнее, чем сдирать с меня шкуру по частям.

— Быть может, что таково намерение главы, — сообщил Пеппино.

— Начальника? А кто он?

— Вас к нему водили позавчера.

— А где он?

— Тут.

— Могу я повидать его?

— Ничего нет легче.

Не прошло и 60 секунд, как перед Дангларом предстал Луиджи Вампа.

— Вы меня кликали? — задал вопрос он пленника.

— Это вы, сударь, глава тех, кто доставил меня ко мне?

— Да, ваша милость. А что?

— Какой выкуп вы за меня требуете?

— Да легко те пять миллионов, каковые у вас с собой.

Данглар почувствовал, как ледяная рука стиснула его сердце.

— Это все, что у меня имеется, сударь, это остаток огромного состояния; если вы заберёте их у меня, то заберите и жизнь.

— Нам не разрещаеться проливать вашу кровь.

— Кто вам запретил?

— Тот, кому мы повинуемся.

— Значит, вы кому-то повинуетесь?

— Да, главе.

— Мне казалось, что вы и имеется глава.

— Я глава этих людей; но у меня также имеется глава.

— А данный глава также кому-нибудь повинуется?

— Да.

— Кому же?

— Всевышнему.

Он задумался.

— Не осознаю, — сообщил Данглар.

— Вероятно.

— Данный самый глава и приказал вам так со мной обращаться?

— Да.

— С какой целью?

— Этого я не знаю.

— Но так как когда-нибудь мой кошелек иссякнет?

— Возможно.

— Послушайте, — сообщил Данглар, — желаете миллион?

— Нет.

— Два миллиона?

— Нет.

— Три миллиона?.. Четыре?.. Ну, желаете четыре? Я вам их отдаю с условием, что вы меня отпустите.

— Из-за чего вы предлагаете нам четыре миллиона за то, что стоит пять? сообщил Вампа. — Это ростовщичество, господин банкир, вот как я это осознаю.

— Берите все! Все, слышите! — вскрикнул Данглар. — И убейте меня!

— Успокойтесь, ваша милость; не нужно горячиться, в противном случае у вас покажется таковой аппетит, что вы начнете проедать по миллиону в сутки; будьте бережны, линия забери!

— А в то время, когда у меня не хватит денег, дабы платить вам? — вскрикнул Данглар вне себя.

— Тогда вы станете недоедать.

— Недоедать? — сообщил Данглар, бледнея.

— Возможно, — флегматично ответил Вампа.

— Но так как вы рассказываете, что не желаете убивать меня?

— Да.

— И разрешите мне умереть с голоду?

— Это не одно да и то же.

— Так нет же, подлецы, — вскрикнул Данглар, — я обману ваши подлые расчеты! В случае если уж мне суждено погибнуть, то чем скорее, тем лучше; мучьте меня, пытайте меня, убейте, но моей подписи вы больше не получите!

— Как вашей милости будет угодно, — сообщил Вампа.

И он вышел из кельи.

Данглар, рыча от неистовства, ринулся на козьи шкуры. Кто были эти люди?

Кто был их невидимый глава? Какие конкретно у них намерения? И из-за чего все смогут от них откупиться, а он один не имеет возможности?

Да, само собой разумеется, смерть, стремительная, насильственная смерть — лучший метод одурачить расчеты его ожесточённых неприятелей, каковые, по всей видимости, наметили его жертвой какого-либо непонятного мщения.

Но погибнуть!

Возможно, в первый раз за всю продолжительную судьбу Данглар думал о смерти, и призывая ее и одновременно с этим страшась; настала 60 секунд посмотреть в лицо неумолимому призраку, что таится во всяком живом существе, говорящем себе при каждом биении сердца: Ты погибнешь!

Данглар был похожим зверя, которого травля возбуждает, после этого приводит в отчаяние и которому силою отчаяния время от времени удается спастись.

Он поразмыслил о побеге. Но окружавшие его стенки были толще гора, у единственного выхода из кельи сидел человек и просматривал, а за спиной этого человека двигались взад и вперед тени, вооруженные карабинами.

Его решимости хватило лишь на двое суток, по окончании чего оп настойчиво попросил пищи и внес предложение за нее миллион.

Ему подали прекрасный ужин и забрали предложенный миллион.

С этого времени жизнь несчастного пленника стала постоянным отступлением. Он так исстрадался, что не в силах был больше мучиться, и выполнял все, чего от него потребовали; прошло двенадцать дней, и вот, пообедав, не хуже, чем во времена собственного преуспеяния, он подсчитал, сколько выдал чеков; оказалось, что у него остается всего лишь пятьдесят тысяч.

Тогда в нем случилась необычная перемена: он, что дал пять миллионов, решил спасти последние пятьдесят тысяч франков; он решил вести жизнь, полную лишений, только бы не отдавать этих пятидесяти тысяч; в мозгу его мелькали проблески надежды, родные к сумасшествию. Он, что уже так в далеком прошлом забыл всевышнего, начал думать о нем; он сказал себе, что всевышний время от времени творит чудеса: пещера может разрушиться, папские карабинеры смогут открыть это проклятое убежище и явиться к нему на помощь; тогда у него еще останется пятьдесят тысяч франков, а пятидесяти тысяч франков достаточно для того, чтобы не погибнуть с голода; и он со слезами молил всевышнего покинуть ему эти пятьдесят тысяч франков.

Он совершил так три дня, и все три дня имя божье было непрерывно, если не в сердце у него, то по крайней мере на устах; по временам у него бывали 60 секунд бреда, ему казалось, что он видит через окно, как в бедной комнатке, на жалкой постели, лежит умирающий старик. Данный старик также умирал с голоду.

На четвертый сутки Данглар был уже не человек, но живой труп; он подобрал все до последней крошки от своих начал и прежних обедов грызть циновку, покрывавшую каменный пол.

Тогда он начал молить Пеппино, как молят ангела-хранителя, разрешить ему поесть; он предлагал ему тысячу франков за кусочек хлеба.

Пеппино молчал.

На пятый сутки Данглар подтащился к двери.

— Вы не христианин! — сообщил он, поднимаясь на колени. — Вы желаете уморить человека, брата вашего перед всевышним!

Где все мои приятели! — пробормотал он.

И он упал ничком.

Позже встал и в исступлении крикнул:

— Начальника! Начальника!

— Я тут! — неожиданно появляясь, сообщил Вампа. — Что вам угодно?

— Заберите мое последнее золото, — пролепетал Данглар, протягивая собственный кошелёк, — и покиньте меня жить тут, в данной пещере; я уже не прошу свободы, я лишь прошу покинуть мне жизнь.

— Вы весьма страдаете? — задал вопрос Вампа.

— Да, я жестоко страдаю!

— А имеется люди, каковые страдали еще больше.

— Этого не может быть!

— Но это так! Те, кто погиб с голоду.

Данглар отыскал в памяти того старика, которого он на протяжении собственных галлюцинаций видел в убогой каморке, на жалкой постели.

Он со стоном припал лбом к каменному полу.

— Да, действительно, были такие, каковые еще больше страдали, чем я, но это были мученики.

— Вы раскаиваетесь? — задал вопрос чей-то мрачный и праздничный голос, от которого волосы Данглара стали дыбом.

Своим ослабевшим взглядом он пробовал вглядеться в окружающее и заметил сзади Луиджи человека в плаще, полускрытого тенью каменного столба.

— В чем я обязан раскаяться? — чуть внятно пробормотал Данглар.

— В содеянном зле, — сообщил тот же голос.

— Да, я раскаиваюсь, раскаиваюсь! — вскрикнул Данглар.

И он начал бить себя в грудь исхудавшей рукой.

— Тогда я вас прощаю, — сообщил малоизвестный, сбрасывая плащ и делая ход вперед, дабы стать на освещенное место.

— Граф Монте-Кристо! — в кошмаре вскрикнул Данглар, и лицо его, уже бледное от страданий и голода, побледнело еще больше.

— Вы ошибаетесь, я не граф Монте-Кристо.

— Кто же вы?

— Я тот, кого вы реализовали, предали, обесчестили; я тот, чью невесту вы развратили, тот, кого вы растоптали, дабы встать до богатства; я тот, чей папа погиб с голоду по вашей вине. Я обрек вас на голодную смерть, и все же вас прощаю, потому что сам нуждаюсь в прощении; я Эдмон Дантес!

Данглар вскрикнул и упал к его ногам.

— Поднимитесь, — сообщил граф, — я дарую вам жизнь; ваши сообщники не были столь радостны: один сошел с ума, второй мертв! Покиньте себе ваши пятьдесят тысяч франков, я их вам дарю; а пять миллионов, каковые вы похитили у сирот, уже возвращены. А сейчас ешьте и выпивайте; сейчас вы мой гость. Вампа, в то время, когда данный человек насытится, он свободен.

Данглар, пока граф не удалился, лежал ничком; в то время, когда он поднял голову, он заметил лишь исчезавшую в проходе смутную тень, перед которой склонялись разбойники.

Вампа выполнил приказание графа, и Данглару были поданы лучшее вино и лучшие плоды Италии; после этого его посадили в его почтовую карету, провезли по дороге и высадили у какого-либо дерева.

Он просидел под ним до утра, не зная, где он.

В то время, когда рассвело, он заметил поблизости ручей; ему хотелось выпивать, и он подполз к воде.

Согнувшись, дабы напиться, он заметил, что волосы его поседели.

Глава 20

ПЯТОЕ ОКТЯБРЯ

Было около шести часов вечера; опаловый свет, пронизываемый золотыми лучами осеннего солнца, падал с неба на голубые волны моря.

Дневной жар понемногу спадал, и уже веял тот легкий ветерок, что думается дыханием самой природы, просыпающейся по окончании знойного полуденного сна: сладостное дуновение, которое освежает берега Средиземного моря и несет от побережья к побережью запах деревьев, смешанный с терпким запахом моря.

По этому огромному озеру, простирающемуся от Гибралтара до Дарданелл и от Туниса до Венеции, скользила в первой вечерней дымке легкая, стройная яхта. Казалось, это скользит по воде распластавший крылья лебедь.

Она мчалась стремительная и грациозная, оставляя сзади себя фосфоресцирующий след.

Последние лучи солнца угасли на горизонте; но, как будто бы воскрешая ослепительные выдумки древней мифологии, его нескромные отблески еще вспыхивали на гребнях волн, выдавая тайну Амфитриты: пламенный всевышний укрылся на ее груди, и она тщетно пробовала запрятать возлюби ленного в лазурных складках собственного плаща.

Яхта скоро мчалась вперед, не смотря на то, что казалось, ветер был так не сильный, что не растрепал бы и локоны на девичьей головке.

На баке стоял человек большого роста, с медным цветом лица, и наблюдал неподвижным взором, как к нему приближалась почва, чёрным конусом выступавшая из волн, подобно громадной каталонской шляпе.

— Это и имеется Монте-Кристо? — задумчиво и безрадосно задал вопрос путешественник, по-видимому распоряжавшийся маленькой яхтой.

— Да, ваша милость, — отвечал капитан, — мы у цели.

— Мы у цели! — тихо сказал путешественник с какой-то непередаваемой грустью.

После этого он негромко прибавил:

— Да, тут моя пристань.

И он опять погрузился в думы: на губах его показалась ухмылка печальнее слез.

Спустя пара мин. на берегу вспыхнул не сильный, в тот же час же погасший свет, и до яхты донесся звук выстрела.

— Ваша милость, — сообщил капитан, — с берега нам подают сигнал; желаете сами на него ответить?

— Какой сигнал? — задал вопрос тот.

Капитан продемонстрировал рукой на остров: к вершине его поднимался одинокий белесый дымок, расходящийся в воздухе.

— Да, да! — сообщил путешественник, как бы придя в сознание от сна. — Прекрасно.

Капитан подал ему заряженный карабин; путешественник забрал его, медлительно поднял и выстрелил.

Не прошло и десяти мин., как уже спустили паруса и кинули якорь в пятистах шагах от маленькой пристани. На волнах уже качалась шлюпка с четырьмя рулевым и гребцами; путешественник спустился в нее, но вместо того дабы сесть на корме, покрытой для него голубым ковром, скрестил руки и остался находиться.

Гребцы ожидали команды, немного подняв весла, как будто бы птицы, каковые сушат собственные крылья.

— Вперед! — сообщил путешественник.

Четыре пары весел разом, без всплеска, опустились в воду; и шлюпка, уступая толчку, понеслась стрелой.

Через 60 секунд они уже были в маленькой бухте, расположенной в расселине скал, и шлюпка врезалась в песчаное дно.

— Ваша милость, — сообщил рулевой, — двое гребцов перенесут вас на берег.

Путешественник ответил на это предложение жестом полного безразличия, спустил ноги за борт и соскользнул в воду, которая дошла ему до пояса.

— Зря вы это, ваша милость, — пробормотал рулевой, — хозяин будет нас бранить.

Путешественник, не отвечая, отправился к берегу, следом за двумя матросами, выбиравшими самый удобный грунт.

Шагов через тридцать они добрались до суши; путешественник отряхнулся и начал озираться, стараясь предугадать, в какую сторону его поведут, по причине того, что уже совсем стемнело.

Чуть он развернул голову, как на плечо ему легла чья-то рука, и раздался голос, от звука которого он содрогнулся.

— Вам очень рады, Максимилиан, — сообщил данный голос, — вы правильны, благодарю вас.

— Это вы, граф! — вскрикнул Моррель и быстро, практически весело сжал обеими руками руку Монте-Кристо.

— Как видите, я так же точен, как вы; но вы промокли, дорогой мой; вам нужно переодеться, как сообщила бы Калипсо Телемаху. Идемте, тут для вас приготовлено жилье, где вы забудете и холод и усталость.

Монте-Кристо увидел, что Моррель обернулся; он мало подождал.

В действительности Моррель удивился, что привезшие его люди ничего с него не задали вопрос и скрылись прежде, чем он успел им заплатить. Он услышал удары весел по воде: шлюпка возвращалась к яхте.

— Вы ищете собственных матросов? — задал вопрос граф.

— Да, они уехали, а ведь я не заплатил им.

— Не волнуйтесь об этом, Максимилиан, — сообщил, смеясь, Монте-Кристо, — у меня с моряками контракт, по которому доставка на мой остров путешественников и товаров происходит безвозмездно. Я абонирован, как говорят в цивилизованных государствах.

Моррель с удивлением взглянуть на графа.

— Вы тут совсем второй, чем в Париже, — сообщил он.

— Из-за чего?

— Тут вы смеетесь.

Чело Монте-Кристо сходу омрачилось.

— Вы правы, Максимилиан, я забылся, — сообщил он, — встреча с вами счастье для меня, и я забыл, что всякое счастье преходяще.

— Нет, нет, граф! — вскрикнул Моррель, опять сжимая руки приятеля. — Наоборот, смейтесь, будьте радостны и докажите мне вашим равнодушием, что жизнь тяжела лишь для тех, кто страдает. Вы милосердны, вы хороши, вы великодушны, и вы притворяетесь радостным, дабы вселить в меня мужество.

— Вы ошибаетесь, Моррель, — сообщил Монте-Кристо, — я в действительности ощущал себя радостным.

— Так вы забыли обо мне; тем лучше.

— Из-за чего?

— Вы так как понимаете, мой дорогой друг, что я, как гладиатор, приветствующий в цирке великого императора, говорю вам: Идущий на смерть приветствует тебя.

— Так вы не утешились? — задал вопрос Монте-Кристо, бросая на него таинственный взор.

— Неужто вы имели возможность поразмыслить, что это вероятно? — с печалью сообщил Моррель.

— Осознайте меня, Максимилиан, — сообщил граф. — Вы не вычисляете меня пошляком, бросающим слова на ветер? Я имею право задавать вопросы, утешились ли вы, потому что для меля человеческое сердце не имеет тайн. Посмотрим же совместно, что скрыто в самой глубине вашего сердца. Терзает ли его так же, как и прежде нестерпимая боль, от которой содрогается тело, как содрогается лев, ужаленный москитом? Мучит ли так же, как и прежде та палящая жажда, которую может утолить лишь могила, то печальное горе, которое выбрасывает человека из судьбы и гонит его навстречу смерти? Возможно, в вашем сердце мужество, уныние погасило в нем последний луч надежды, и оно, потеряв память, уже не в силах более плакать? В случае если так, в случае если у вас больше нет слез, в случае если вам думается, что ваше сердце погибло, в случае если у вас нет другой опоры, не считая всевышнего, и ваш взор обращен лишь к небу, тогда, приятель мой, вы утешились, вам не на что больше сетовать.

— Граф, — отвечал Моррель кротко и одновременно с этим твердо, — выслушайте меня, как человека, что перстом говорит о земле, а глаза возводит к небу. Я пришел к вам, дабы погибнуть в объятиях приятеля. Само собой разумеется, имеется люди, которых я обожаю: я обожаю собственную сестру, обожаю ее мужа; но мне необходимо, дабы в последнюю 60 секунд кто-то улыбнулся мне и раскрыл сильные объятия.

Жюли разразилась бы слезами и упала бы в обморок; я заметил бы ее страдания, а я достаточно уже страдал; Эмманюель стал бы отнимать у меня пистолет и поднял бы крик на целый дом. Вы же, граф, дали мне слово, и без того как вы больше, чем человек, и я вычислял бы вас божеством, если бы вы не были смертны, вы проводите меня негромко и нежно к вратам вечности.

— Приятель мой, — сообщил граф, — у меня остается еще одно сомнение: возможно, вы так трусливы, что рисуетесь своим горем?

— Нет, граф, посмотрите на меня: все легко, и во мне нет малодушия, сообщил Моррель, протягивая графу руку, — мой пульс не бьется ни чаще, ни медленнее, чем неизменно. Я дошел до конца пути; дальше я не отправлюсь. Вы именуете себя мудрецом — и вы говорили мне, что нужно ожидать и сохранять надежду; а вы понимаете, к чему это привело? Я ожидал весь месяц — это значит, что я весь месяц страдал! Человек жалкое и несчастное создание: я сохранял надежду, сам не знаю на что, на что-то неизведанное, немыслимое, безрассудное! На чудо… но какое? Один всевышний это знает, всевышний, омрачивший отечественный разум сумасшествием надежды. Да, я ожидал; да, я сохранял надежду; и за те пятнадцать минут, что мы разговариваем, вы, сами того не зная, истерзали мне сердце, по причине того, что каждое ваше слово обосновывало мне, что для меня нет больше надежды. Как нежно, как ласково убаюкает меня смерть!

Моррель сказал окончательные слова с таковой страстной силой, что граф содрогнулся.

— Граф, — продолжал Моррель, видя, что Монте-Кристо не отвечает. Пятого сентября вы настойчиво попросили от меня месячной отсрочки. Я дал согласие… Приятель мой, сейчас пятое октября. — Моррель взглянуть на часы. на данный момент девять часов; мне осталось жить еще три часа.

— Прекрасно, — отвечал Монте-Кристо, — идем.

Моррель машинально последовал за графом, а также не увидел, как они вошли в пещеру.

Он почувствовал под ногами ковер; открылась дверь, воздушное пространство наполнился благоуханием, броский свет ослепил глаза. Моррель остановился в нерешительности: он опасался данной расслабляющей роскоши.

Монте-Кристо дружески подтолкнул его к столу.

— Из-за чего нам не совершить оставшиеся три часа, как древние римляне, сообщил он. — Приговоренные к смертной казни Нероном, наследником и своим повелителем, они возлежали за столом увенчанные цветами и вдыхали смерть вместе с благоуханием роз и гелиотропов.

Моррель улыбнулся.

— Как желаете, — сообщил он, — смерть неизменно смерть: забвение, покой, отсутствие судьбы, а следовательно, и страданий.

Он сел за стол; Монте-Кристо сел наоборот него.

Это была та самая сказочная столовая, которую мы уже в один раз обрисовали; мраморные статуи так же, как и прежде держали на головах корзины, полные цветов и плодов.

Войдя, Моррель рассеянно осмотрел помещение и, возможно, ничего не заметил.

— Я желаю задать вам вопрос, как мужчина мужчине, — сообщил он, внимательно глядя на графа.

— Задавайте вопросы.

— Граф, — продолжал Моррель, — вы обладаете всем людской знанием, и мне думается, что вы явились из другого, высшего и более умного мира, чем отечественный.

— В ваших словах, Моррель, имеется часть правды, — сообщил граф с печальной ухмылкой, которая его так красила, — я сошел с планеты, имя которой — страдание.

— Я верю каждому вашему слову, кроме того не пробуя пробраться в его скрытый суть, граф; вы сообщили мне — живи, и я жил ; вы сообщили мне — сохраняй надежду, и я практически сохранял надежду. Сейчас я задаю вопросы вас, как если бы вы уже познали смерть: граф, это весьма мучительно?

Монте-Кристо смотрел на Морреля с отеческой нежностью.

— Да, — сообщил он, — само собой разумеется, ото весьма мучительно, если вы грубо разрушаете смертную оболочку, которая настойчиво не желает умирать. Если вы искромсаете собственный тело не приметными для глаза зубьями кинжала, если вы глупой пулей, неизменно готовой сбиться с пути, продырявите собственный мозг, столь чувствительный к мельчайшему прикосновению, то вы станете весьма мучиться и отвратительно расстанетесь с судьбой; в час предсмертных мук она вам покажется лучше, чем приобретённый таковой ценой покой.

— Осознаю, — сообщил Моррель, — смерть, как и жизнь, содержит и наслаждения и страдания; нужно только знать ее тайны.

— Вы глубоко правы, Максимилиан. Смотря по тому, приветливо либо враждебно мы встречаем ее, смерть для нас или приятель, что ласково убаюкивает нас, или недруг, что грубо вырывает отечественную душу из тела. Пройдут тысячелетия, и наступит сутки, в то время, когда человек овладеет всеми разрушительными силами природы и вынудит их служить на благо человечеству, в то время, когда людям станут известны, как вы сообщили, тайны смерти; тогда смерть будет столь же сладостной и отрадной, как сон в объятиях возлюбленной.

— И если бы вы захотели, граф, вы сумели бы так погибнуть?

— Да.

Моррель протянул ему руку.

— Сейчас я осознаю, — сообщил он, — из-за чего вы прописали мне свидание тут, на этом одиноком острове, среди океана, в этом подземном дворце, в этом склепе, которому позавидовал бы фараон; по причине того, что вы меня любите, граф, правда? Любите так, что желаете, дабы я погиб таковой смертью, о какой вы на данный момент говорили: смертью без мучений, смертью, которая разрешила бы мне угаснуть, произнося имя Валентины и пожимая вам руку.

— Да, вы предугадали, Моррель, — граф, — этого я и желаю.

— Благодарю вас: идея, что на следующий день я уже не буду мучиться, сладостна моему истерзанному сердцу.

— Вы ни о чем не жалеете? — задал вопрос Монте-Кристо.

— Нет! — отвечал Моррель.

— Кроме того и обо мне? — задал вопрос граф с глубоким беспокойством.

Граф Монте-Кристо (Франция-Италия,1954г)Советская прокатная копия


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: