Приходской дом в лосицах и его обитатели

Приходской дом отца Рафаила в деревне Лосицы воображал собой самую несложную деревенскую избу в одну помещение. Но в остальном тут все было необычно.

На печи жил бесноватый Илья Данилович — могучий старик, что и на почву-то спускался нечасто. Ни при каких обстоятельствах — ни до, ни по окончании — я не встречал никого, аналогичного Илье Даниловичу: в то время, когда он начинал говорить (не имело значения — о в далеком прошлом ли прошлых годах либо о недавних событиях), слушатели нечайно замирали, осознавая, что столкнулись с чем-то совсем неповторимым. Илья Данилович владел воистину эпическим складом ума. Возможно, за всю мировую историю так излагали лишь Гомер, Толстой и бесноватый Илья Данилович.

Память его была немыслима. Вспоминая, скажем, какой-нибудь случай из собственного армейского прошлого, он перечислял солдат и имена офицеров, их звания, гибели и годы рождения, имена невест и жён, заглавия их родных городов и сел. А оружие, которым они сражались, будь то трехлинейка либо гаубица, Илья Данилович обрисовывал не меньше завораживающе, чем был прославлен щит Ахилла в «Илиаде».

К вере Илья Данилович пришел особенным образом, и как раз благодаря беснованию. По причине того, что, как сказал папа Рафаил, без беснования Илья Данилович — богатырь и красавец, ничего в нашем мире не опасавшийся и живший по одному закону плоти, — к Всевышнему вовек бы не пришел. А требования плоти, по рассказам самого Ильи Даниловича, у него бывали таковой силы, что, не говоря уже о амурных похождениях, в один раз, в сорок первом, ночью, на передовой, он до того оголодал, что не выдержал и как сомнамбула отправился на запах тушенки к вражеским окопам. Немцы сперва всполошились, но стрелять не стали. Решили подождать, пока данный русский ввалится к ним в окоп. А в то время, когда разобрались, для чего он явился, дали ему каши с тушенкой. Так что Илья не только сам наелся, но и набил кашей карманы и каску для голодных товарищей.

Возвратившись с фронта, бравый воин, безотлагательно дела в продолжительный коробку, выбрал себе самую прекрасную невесту. Но весьма не так долго осталось ждать стало известно, что темперамент у юный жены, а особенно у ее мамаши, — на уникальность скверный. Илья затосковал, но разводиться в те годы, к тому же в рабочем поселке, было не принято. Утешение, конечно же, скоро нашлось. Илья трудился водителем на дальних рейсах и, говоря собственную историю, покаянно поведал мне, что не только в родном поселке, но и в каждом городе на постоянных маршрутах у него были «амурные подружки». Супруга скоро определила об этом. Но ни скандалы, ни уговоры, ни профкомы, ни товарищеские суды на Илью не действовали. Тогда обиженная супруга решилась на конечный ход. Она отыскала ворожею, и та, как говорят в народе, «сделала» Илье «на смерть».

Помнится, я с громадным недоверием отнесся к данной части повествования Ильи Даниловича. А он кроме того ухом не повел и продолжал.

Как-то, возвратившись поздно вечером из очередного рейса, он подошел к собственной калитке и заметил во дворе незнакомую даму. Необычным в этом было то, что дама — ростом не меньше пяти метров — головой достигала крыши! Старше средних лет, простоволосая, с долгой косой, она была одета в старомодный сарафан. Не обращая на Илью никакого внимания, огромная гостья обошла около дома, что-то бормоча под шнобель, легко переступила через штакетник и скрылась в темноте.

Илья как несложный коммунистический человек в мистику отроду не верил. Вдобавок он был совсем трезв. Так что, в то время, когда первая оторопь прошла, он сообразил, что все это ему привиделось от усталости, по окончании продолжительной дороги.

Зайдя в дом, он заметил жену и тешу, заботливо нервничающих около щедро накрытого стола. Это показалось ему необычным: для того чтобы внимания от скандальных баб Илья в далеком прошлом не помнил. В это же время его приветливо усадили, свекровь налила водочки, и началось невиданное угощение. Отыскав в памяти о непонятном видении во дворе, Илья все же задал вопрос, не произошло ли чего-то необыкновенного перед его приходом. Дамы дружно замахали руками и заверили, что ничего особого не было да и быть не имеет возможности. Водочка полилась еще обильнее, и не так долго осталось ждать Илья забыл обо всем.

Пришёл в сознание он наутро в супружеской постели. Жены рядом не выяснилось. Илья сделал вывод, что пора подниматься, но, к собственному удивлению, не смог этого сделать: ноги и руки не слушались. От страха он постарался закричать, но наружу вырвался лишь не сильный стон. Спустя час (что показался Илье ужасной вечностью) пришли супруга, свекровь и еще какая-то дама, поразительно похожая на ту, которая ему привиделась день назад в саду. Лишь сейчас она была простого людской роста. Не обращая внимания на стоны Ильи, дамы без стеснения разглядывали его и о чем-то шепотом переговаривались. Позже они ушли, и Илья опять остался один.

Лишь к вечеру опять показалась супруга, но сейчас уже с местным доктором. Илья слышал, как она, всхлипывая, говорила про то, что супруг возвратился из рейса, прочно выпил, лег дремать и вот с утра не имеет возможности встать. На следующий сутки больного отвезли в районную поликлинику. В том месте он совершил больше месяца. Доктора так и не смогли разобраться в обстоятельствах необычного недуга и выписали высохшего как щепка Илью умирать к себе.

Дома его подстерегал настоящий кошмар: тёща и жена не скрывали собственного торжества и с нетерпением ожидали смерти обидчика и неверного мужа. В то время, когда Илье стало совсем худо, супруга кроме того пригласила к себе гробовщика и помогала ему снимать мерку с еще живого бессловесного супруга.

Так и не осознав, что с ним происходит, Илья примирился с мыслью о скорой смерти и ожидал финиша практически беспрекословно. Но в один раз, улучив час, в то время, когда дам не было дома, к Илье, уже совсем недвижимому и немому, пришел его фронтовой товарищ и привел с собой одетого по-мирски священника. Тот внес предложение умирающему тут же, на смертном одре, окреститься и молить о помощи у Всевышнего. Пациент, не смотря на то, что и не хорошо осознавал, это что может значить, но единственным дешёвым ему перемещением — кивком головы — выразил согласие.

По окончании крещения чудес не случилось, если не считать того, что Илья так и не погиб. тёща и Жена были вне себя от злобы. Прошел еще месяц, к концу которого Илья, не смотря на то, что и с трудом, стал понемногу подниматься с постели и еле слышно сказать. Во всем другом состояние его оставалось страшным. Как-то к нему опять пришел фронтовой приятель, собрал Илью, посадил на поезд и повез на перекладных через всю страну в Псково-Печерский монастырь, к старцу архимандриту Афиногену.

Илья попал в незнакомый и необычный для него мир. Но по окончании беседы с отцом Афиногеном, за которой последовали причащение и первая исповедь, он, что именуется, воскрес. Еще спустя семь дней Илья был полностью на ногах и с каждым днем набирался сил. Он скоро отыскал неспециализированный язык со старцем: оба были простые люди, из крестьян. Исходя из этого, в то время, когда папа Афиноген поведал Илье, что супруга навела на него порчу и он, не имея никакой духовной защиты, должен был погибнуть, Илья сходу ему поверил. А кому же еще верить в нашем мире, где лишь старик монах смог его спасти?

Больше Илья Данилович не возвращался к себе. Он сделался странником: временами жил и трудился в монастыре, временами ходил по России — от церкви к церкви. Паспорта у него уже давно не было. Так он неспешно состарился, но физически оставался могучим и здоровым. Таким я его и застал на приходе у отца Рафаила.

* * *

Еще одним обитателем приходского домика в Лосицах был инок Александр. Студент Брянского пединститута, он, пара лет назад придя к вере, покинул все и также отправился странником по России. Не смотря на то, что ничего аналогичного истории Ильи Даниловича с ним, слава Всевышнему, не случалось. Александр был в Псково-Печерском монастыре, но через два года примкнул к группе монахов, восставших против наместника, и опять ушел странствовать. В итоге его приютил у себя на приходе папа Рафаил.

Тогда Александру было двадцать восемь лет. На костяшках рук — неотёсанные мозоли, следы долгих занятий карате. Мы обожали гулять по лесам и полям и делали себе для прогулок легкие посошки из орешника. У всех они были кривоватые, и лишь посох Александра был идеально прямой, выкрашенный в черный цвет. Как-то на привале я решил поближе разглядеть эту прекрасную вещицу, но, к собственному удивлению, еле-еле смог ее поднять. Посох был тяжеленным металлическим ломом. На вопрос, для чего Александру такое грозное оружие, инок ответил, что данный посох дает ему возможность хоть мало поддерживать физическую форму.

Папа Александр был немногословен и все свободное время уделял чтению творений древних святых отцов. Дремал он в отдельной каморке, отгороженной горбылем. Жилище собственный Александр закрывал на ключ, что было мало необычно, потому, что изба отца Рафаила закрывалась чисто символически — на щеколду. в один раз я мыл в доме полы, а Александр вышел куда-то, покинув собственную каморку открытой. Я не выдержал и посмотрел в том направлении. В каморке на полу стоял сколоченный из неотёсанных досок гроб. От неожиданности я так перепугался, что как ошпаренный выскочил из его убежища.

Переведя дух, я спросил у Ильи Даниловича, что это указывает. Тот со своей печи ответил, что в этом гробу инок Александр спит, по причине того, что монах неизменно обязан не забывать о смерти. Так, выясняется, поступали многие подвижники.

Не обращая внимания на столь жёсткий образ судьбы, Александр придумывал по-настоящему гениальные стихи и музыку к ним. Получались песни, сейчас прекрасно узнаваемые, разошедшиеся на кассетах и дисках, размещённые в бессчётных сборниках с предисловиями отечественных самых видных писателей. Инок Александр в далеком прошлом уже пострижен в монашество с именем Роман — в честь старого святого византийского поэта Романа Сладкопевца.

Тогда же, в Лосицах, он придумывал и пел собственные песни по вечерам под гитару. В случае если, само собой разумеется, разрешал папа Рафаил, что, не смотря на то, что и вычислял это занятие совсем не монашеским, но послушать Александра все же время от времени обожал.

Вот одна из этих песен.

Уже вечер, приятели, уже вечер,

И луна собственную лампу зажгла.

Так покинем же праздные речи,

Оторвемся на миг от стола.

За окном никакого ненастья,

Листопад не шуршит в данный час,

Как будто бы душу осеннюю настежь

Отворила природа для нас.

И возможно, не стану пророчить,

Где-то путник в нелегком пути,

Но под светлую исповедь ночи

Он сохраняет надежду все же дойти.

Благодати выполнены кущи,

Пруд, заросший туманом, кадит.

Мир тебе, одиноко идущий,

И тому, кто тебя приютит.

Кто же ты, малоизвестный прохожий,

На большом растоянии ль путь-дорога лежит?

Из-за чего так меня растревожил

Твой блаженный, задумчивый вид?

В твоем сердце молитва святая

Разгоняет душевную тьму.

Может, не так долго осталось ждать и я, все покинув,

Помолясь, посох в руки заберу.

И, крестами себя пообвесив,

Побреду неизвестно куда,

Входя в близлежащие веси,

Стороной обходя города.

Мы записывали эти песни на магнитофон, а позже я привез их в Москву. Как-то, большое количество позднее, меня направили с поручением к патриарху Пимену, в его резиденцию в Чистом переулке. В том месте, ожидая в прихожей, я с удивлением услышал из покоев патриарха запись песен отца Романа. Патриарх Пимен сам был красивым певцом и исходя из этого имел возможность ценить настоящее церковное творчество.

* * *

Нередкими гостями на Лосицком приходе были еще два человека — иеромонах Никита, самый друг отца Рафаила, и дьякон Виктор.

Папа Никита также был постриженником Псково-Печерского монастыря. В тринадцать лет он, ленинградский пионер, ушел из дома, где никому не был нужен. Папа Никита так и сказал: «Еще тогда я осознал, что человек в нашем мире не нужен никому, не считая самого себя и Господа Всевышнего». Как пионер имел возможность до для того чтобы додуматься, остается тайной, но так или иначе мальчик не так долго осталось ждать оказался на приходе у необычного подвижника иеромонаха Досифея в деревеньке Боровик, в шестидесяти километрах от Пскова. В том месте он и вырос при старце — на Псалтири, древних патериках, изучая словесность по аскетическим книгам, написанным в пятом веке, — «Лествице» и «Авве Дорофею». Мирской жизни он практически совсем не знал.

В школу мальчик больше не ходил, но вырос умным, по-своему весьма грамотным и хорошим парнем. К тому же — высоким, стройным и очень прекрасным. Перед армией папа Досифей послал его на год в Псково-Печерский монастырь — мало разобраться в жизни XX века. В том месте он и подружился с отцом Рафаилом. А в то время, когда возвратился из армии, сходу подал прошение в монашество. В тот же год, в то время, когда отца Рафаила отчислили из монастыря, старец отца Никиты, иеромонах Досифей, попросил Псковского Владыку митрополита Иоанна благословить ему уйти в скит — дом в двух километрах по реке от села Боровик, среди болот и псковских лесов. Митрополит, зная о высокой жизни подвижника, благословил это уединение, а на освободившееся священническое место назначил отца Никиту, что лучше всех знал и храм, и людей в Боровике.

Так юные иеромонахи были на приходах километрах в двухстах друг от друга и по возможности наведывались то в один храм, то в второй — помолиться совместно, совершить литургию, подсобить по хозяйству.

Наконец еще одним завсегдатаем в Лосицах был сравнительно не так давно рукоположенный дьякон Виктор, отправленный на приход к отцу Никите для прохождения дьяконской практики. Папа Виктор совсем сравнительно не так давно вышел из колонии. Отсидел он семь лет по политической статье. Дьякон весьма желал вступить в монашество, но митрополит Иоанн — древних лет умный и хороший старец — сумел взять разрешение у псковского уполномоченного по делам религий лишь на то, дабы бывший арестант стал дьяконом. Причем на самом глухом приходе, а никак не в людном монастыре. Не смотря на то, что и дьяконское рукоположение бывшего политзаключенного по тем временам уже было событием из последовательности вон выходящим.

Из колонии папа Виктор вынес непоколебимую веру в Всевышнего, полное презрение к любым трудностям и таковой радостный нрав, что от его неиссякаемых рассказов мы в самом буквальном смысле в изнеможении падали под стол от хохота. Последнее событие смотрелось как-то совсем уж не по-монашески, и мы старались с этим бороться по мере сил. Но сил хватало только до очередного рассказа отца Виктора. И вдобавок он привнес в отечественную благочестивую судьбу тюремную лексику, от которой, как мы его ни корили, освободиться так и не смог.

Больше всего стал жертвой этого филологического бедствия простосердечный папа Никита. Дьякон Виктор решительно показался в его негромком уголке со своим смехом, немереным оптимизмом и тем самым кошмарным зековским жаргоном, что папа Никита, к нашему кошмару, срочно перенял.

За отцом Виктором внезапно как-то сходу закрепилась кличка — Старчишка. Это было само по себе страно, по причине того, что мы никому и ни при каких обстоятельствах прозвищ не давали. Но для этого сидельца кличка появилась как-то сама по себе, совсем естественным образом.

не забываю, как-то в сентябре я приехал в Боровик к отцу Никите. деньги и Продукты, привезенные мною из Москвы, закончились весьма скоро, потому, что тут гостил не только я. Собрались такие же юные и оголодавшие по окончании Успенского поста папа Рафаил, инок Александр, дьякон бесноватый Илья и Виктор Данилович. Последний, действительно, был лет на тридцать нас старше, но владел в полной мере молодым зверским аппетитом.

Итак, истребив подчистую доставленные из Москвы продукты и до аллергии объевшись яблоками нового урожая, мы совсем приуныли. И решились на последний в таких случаях ход — ехать во Псков, просить денег у отечественного митрополита Владыки Иоанна.

Данный Владыка был, возможно, самым ветхим в те годы архиереем Русской Православной Церкви. Чего лишь он не испытал в собственной жизни! Большой, могучий, совсем седой, он был очень хорош, в особенности к монахам. Так что мы были уверены: он поворчит-поворчит, но наконец-то нам не откажет. Владыка лет сорок постоянно сидел в собственной епархии и занимался лишь церковными делами. Он был единственным архиереем во всей Русской Церкви, что имел возможность позволить себе не выезжать на Архиерейские а также на Поместные Соборы в Москву. В том месте на него, по-видимому, в далеком прошлом махнули рукой. Митрополит прекрасно знал и обожал отца Никиту, потому, что учавствовал в его воспитании с того времени, в то время, когда тот еще школьником сбежал из дома на приход к старцу Досифею.

Само собой разумеется, Владыка прекрасно воображал, как бедно живут его монахи на дальних приходах. Знал, но все-таки отправлял их в том направлении помогать. Так как только за счет того, что в храмах совершались богослужения, власти не решались закрыть их либо уничтожить. По большому счету практически на всех дальних приходах в Псковской епархии несли служение монахи либо одинокие священники. Женатым батюшкам, к тому же с детьми, тут было нужно бы совсем туго. Папа Никита говорил, что за месяц у него еле набегало жалования рублей двадцать пять. Это и ясно: ветхие крестьянки, каковые в большинстве случаев составляли приход таких храмов, были не зажиточнее собственных настоятелей. Священники помогали этим, в большинстве случаев, кинутым родными внуками и детьми старая женщина то дров нарубить, то крышу починить. А время от времени на последние копейки брали им лекарства и еду. Деньги у батюшки оказались, в большинстве случаев, только тогда, в то время, когда деревенский, практически неверующий народ приходил на крестины либо приносил в храм отпеть покойника. Но монахи о деньгах не думали. Либо, в случае если уж быть до конца честным, думали о них в последнюю очередь.

Заняв рубль на автобус, мы для пущей жалобности дружно, отправились к Владыке. Дома покинули лишь Илью Даниловича — сторожить храм. По всей Псковщине заезжие преступники то и дело грабили церкви.

В автобусе народу было мало, и мы вчетвером — папа Рафаил, папа Никита, папа Виктор и я — комфортно расселись. Пассажиры посматривали на нас с интересом, а кое-какие и с умилением: в те годы нечасто получалось встретить молодых монахов, вот так, нормально, в рясах и с посохами, путешествующих по Советской стране.

До епархии мы добрались благополучно. Действительно, так увлеклись беседой, что во Пскове чуть было не пропустили нужную остановку. Но папа Виктор в последнюю секунду закричал на целый автобус:

— Отцы! Скоро — ро ги мочим!

Опрометью выкатившись из автобуса, мы все-таки успели подметить потрясенные лица пассажиров… Но нам было не до них. в первых рядах лежала заветная улица, которая, не смотря на то, что и носила имя коммуниста Яна Фабрициуса, но тут размешалось епархиальное управление с архиерейским домом. (Советская власть по большому счету обожала предоставлять места для епархий то во 2-м Коммунистическом тупике, то на улице Карла Либкнехта.)

Владыка встретил нас в собственном кабинете, сидя в глубоком кресле. Мы попеременно подошли к нему под благословение и жалобно заныли про собственную неприятную долю. Владыка слушал, но с места не поднимался. Это нас сходу насторожило. Может, он желал поподробнее узнать все события отечественного бедственного жития, быть может, у него самого с деньгами на данный момент было не близко. Как бы то ни было, но мы заволновались. Папа Рафаил кроме того вытолкнул меня — как самого мелкого и худенького — вперед. Но и это не подействовало. И тогда перед архиереем выступил папа Никита. Он ни при каких обстоятельствах не был оратором, к тому же еще и заикался, но на данный момент на него — по-видимому, от голода — снизошло воодушевление:

— В-Владыко святый! — отчаянно начал он. — Какая жизнь, в натуре?! Держимся ваще на последних! Роги отваливаются! Денег — нет! Еды — нет! Зубы на полку ложим! П-покойников — и тех нет!

Владыка так и обмяк в собственных креслах.

А нам обращение понравилась, и мы дружно закивали. Не смотря на то, что, само собой разумеется, папа Никита от беспокойства пара необдуманно употребил воспринятые им от отца Виктора выражения. А говоря о покойниках, он, очевидно, имел в виду финансовые средства, каковые поступают в храм за отпевания. Но дружно вышло, возможно, через чур уж очень сильно для старого архиерея.

— Батюшка, дорогой!.. Где ты таких слов набрался? — обратился ошеломленный Владыка к отцу Никите.

Архиерей не слыхивал аналогичных выражений уже лет шестьдесят, с того времени как отбывал заключение в двадцатые годы.

Тут вперед вышел Старчишка Виктор и привёл к огню на себя.

— Владыко святый, это я, ветхий баклан, при нем языком мелю — никак не отвыкну. Вы уж на Никиту не злитесь. Я во всем виноват, — покаянно забасил он а также ударил себя в перси.

Но, видно, обращение отца Никиты произвела на архиерея сильное впечатление. Он грузно встал из собственных кресел, подошел к столу, покряхтел мало и дотянулся из коробки сто рублей. Нам такие деньги и не снились!

Архиерей повертел купюры в руках, прикидывая, не многовато ли будет, но не стал мелочиться и протянул деньги отцу Рафаилу как старшему.

Благословляя нас в путь, он все же сообщил:

— Ты, Никитушка, уж лучше того… больше по-церковнославянски просматривай!

Папа Никита горячо дал обещание исправиться, и мы, радостные, покинули архиерейский дом.

Жизнь длилась! Действительно, был постный сутки, среда, и не было возможности на данный момент же съесть мороженого, но мы готовы были потерпеть до на следующий день. Накупив еды себе и гостинцев деревенским старая женщина, мы возвратились к себе.

А наутро пришла весточка из епархиального управления, в которой сообщалось, что указом митрополита Иоанна дьякон Виктор переводится из Покровского храма села Боровик в храм Архангела Михаила деревни Толбицы. В этом храме являлся всеми глубокоуважаемый пожилой священник папа Андрей. Расчет архиерея был несложен — на отца Андрея жаргон дьякона уж точно не повлияет. Данный образованный, культурный батюшка отсидел в лагерях, думается, лет двадцать. Наряду с этим никто ни при каких обстоятельствах не слышал от него таких слов, какими потчевал собственных слушателей Старчишка дьякон Виктор.

Случай на дороге

Как-то поздним зимним вечером мы сидели в маленькой занесенной снегом избушке на приходе в Боровике у отца Никиты и попивали чаек. За окном трещал тридцатиградусный холод. Было около одиннадцати часов, но дремать совсем не хотелось.

— А не съездить ли нам в Толбицы к Старчишке Виктору? — внес предложение папа Рафаил.

Само собой разумеется, я с удовольствием принял предложение посетить отечественного Старчишку Виктора — самого радостного человека на свете! Папа Никита ехать с нами отказался — он желал до завтрашнего дня записать на магнитофон все песни инока Александра, каковые я планировал отвезти в Москву. Сам Александр помогал ему и также с нами не отправился. Бесноватый Илья Данилович просматривал Псалтирь и на отечественное предложение вовсе не отреагировал.

Папа Рафаил отправился разогревать двигатель и включать печку, которая в «Запорожце» трудится раздельно от мотора. В то время, когда все было готово, мы — в одних подрясниках, по причине того, что папа Рафаил устроил в машине настоящую баню, — уселись в тёмный «Запорожец» и помчались к Старчишке. Путь предстоял километров в шестьдесят.

Была весьма морозная звездная ночь. Мы спешили, освещая снег фарами, то и дело скользя на поворотах, — резина у «Запорожца» истерлась еще летом. Не обращая внимания на поздний час, Старчишка встретил нас со всем своим простым радушием. Мы уселись выпивать чай с белым вареньем и хлебом и за беседами просидели часов до двух. Работы назавтра ни у кого не предвиделось, так что мы не опасались проснуться позднее простого.

Наконец мы засобирались обратно. Выйдя на улицу, я сходу окоченел в собственном подряснике — холод не на шутку усилился. Решив не ожидать, пока прогреется кабина, мы распрощались со Старчишкой и полетели обратно в Боровик.

Но печка почему-то не включалась. Стужа пронизывала нас полностью. Папа Рафаил пару раз останавливался и пробовал что-то сделать с проклятой печкой, но бесполезно. Он и раньше гонял как сумасшедший, а сейчас от холода гнал машину когда имел возможность.

Мы мчались по пустынной дороге в ледяной тёмной железке, дрожа от стужи и стуча зубами.

Неожиданно «Запорожец» быстро понесло в сторону. Окоченевший папа Рафаил не смог совладать с управлением, и мы вылетели в кювет, подняв тучу снежной пыли.

Машина не перевернулась, но ее со всех сторон хорошо зажало снегом. Мы еле открыли створки и вылезли наружу. «Запорожец» до самых стекол увяз в снегу в двух метрах от дороги. Мы сходу осознали, что извлечь его нам самим не удастся.

Положение становилось отчаянным. В одних подрясниках, в тридцатипятиградусный холод, в третьем часу ночи мы торчали на пустынной автостраде. До ближайшей деревни — километров пятнадцать. Первые автомобили отправятся в лучшем случае не раньше шести утра.

Поняв все это, я испугался. По-настоящему.

— Батюшка! — проговорил я, всем телом дрожа от страха и от лютого мороза. — Как же так? Так как мы тут погибнем! Может, как-то возможно помолиться?.. Но что просить? Господи, дотянись нам из снега машину? Но это как-то кроме того…

Папа Рафаил внезапно так строго взглянуть на меня, что я на секунду забыл о холоде.

— Как вам не стыдно, Георгий Александрович! — возмущенно сказал он (папа Рафаил постоянно называл меня Георгием Александровичем). — Как же вы имеете возможность усомниться в том, что Господь не окажет помощь нам в такую 60 секунд? на данный момент же молитесь!

Это было сообщено так требовательно а также гневно, да он еще и ногою притопнул, что я послушно перекрестился и пролепетал:

— Господи, помоги нам!.. Сделай что-нибудь! В противном случае мы тут замерзнем и погибнем!..

Папа Рафаил также перекрестился и углубился в молитву.

И внезапно… Сперва издали, а позже все ближе явственно послышалось дивное пение какого-либо мотора. От изумления и неожиданности я . Повторюсь: ни по дороге к отцу Виктору, ни на обратном пути нам не встретилось ни единого автомобиля. Мы с отцом Рафаилом переглянулись, и я осознал, что он удивлен не меньше моего.

Звук мотора увеличивался, и наконец из-за поворота вынырнул «Москвич». Мы как сумасшедшие замахали руками, и машина остановилась.

Господь Всевышний отправил нам для спасения четырех Ангелов — в виде четырех пьяных офицеров, каковые возвращались с какой-то гулянки. Вшестером мы обступили «Запорожец» и с большим трудом, но достали его на дорогу. Папа Рафаил отлил офицерам бензина из отечественной канистры — оказалось, что бак у них практически безлюден. Мы от души поблагодарили армейских (а они нас) и уже со всей осторожностью помчались к Боровику.

По пути, пораженные произошедшим, мы продолжительно молчали. Наконец папа Рафаил сообщил:

— Вот видите, Георгий Александрович, как скоро Господь слышит молитвы мирян!

Это он имел в виду, что Господь спас нас как раз по моим молитвам. Вот уж вправду данный монах неизменно и во всем старался не потерять возможность смирить себя. Таковой уж он был человек.

Быть может, легко через чур глубоко прочувствовал, что смирение — единственно надежная опора духовной судьбы.

Я по окончании данной поездки здорово простыл и три дня отлеживался на печке у отца Никиты. А отцу Рафаилу — хоть бы что, кроме того не чихнул ни разу.

О смирении

Папа Рафаил ни при каких обстоятельствах не упускал возможности согласиться перед любым, кроме того первым попавшимся человеком. Но происходило это неизменно легко, как бы само собой, и уж совершенно верно ни при каких обстоятельствах не смотрелось нарочито. Он везде, в случае если возможно сообщить, жадно искал предлоги к смирению. Происходило это оттого, что папа Рафаил собственной чуткой душой разгадал поразительную тайну: от смирения кроме того несложный безнравственный человек делается ближе к Всевышнему. Причем сходу, срочно. Так что он кроме того в мелочах старался отыскать хоть какой-нибудь предлог, дабы смирить себя.

К примеру, в то время, когда мы садились за стол, папа Рафаил сходу брал себе самое плохенькое, подгнившее яблочко, а лучшие оставлял нам. Либо — приеду я в гости к нему на приход, и он срочно уступает мне собственную кровать. А сам, не слушая моих протестов, находится на полу. Делал он это не вследствие того что я, например, столичный гость. Совершенно верно такой же прием в его приходской избушке ожидал и деда-странника, и какого-нибудь пономаря из соседнего прихода.

Как-то мы с отцом Рафаилом приехали поездом во Псков. С северного неба накрапывал промозглый дождик. Опоздали мы выйти на перрон, к нам сразу же пристал какой-то цыган:

— Священик, священик, помоги! Дай хоть три рубля!

Считалось, что у священника неизменно имеется деньги. Но у нас, как в большинстве случаев, не было ни копейки. Так я и растолковал цыгану. Но тот не унимался:

— Как нет? Хоть что-то имеется? Священик, священик, дай хоть что-нибудь!

Папа Рафаил остановился и пристально осмотрел попрошайку. На ногах у него красовались драные разрушенные ботинки. Папа Рафаил набрался воздуха и, не говоря ни слова, начал стягивать с себя превосходные хромовые сапоги. Месяц назад их подарил ему один армейский.

— Батя, ты что? Заболел? — испугался цыган.

Но папа Рафаил уже снял легонькие сапожки, поставил их перед оторопевшим цыганом. Бережно положил сверху фланелевые портянки и будто бы ничего не случилось босиком зашлепал по лужам.

— Человек! Человек! Какой человек! — на целый вокзал завопил потрясенный цыган.

Смирение отца Рафаила простиралось, но, до определенных пределов. И граница эта была совсем отчетлива: он имел возможность стерпеть что угодно по отношению к себе самому, но не выносил, в то время, когда оскорбления касались Его Церкви и Господа Бога.

Как-то мы — папа Рафаил, дьякон Виктор, еще один отечественный приятель, подслеповатый монах Серафим, инок Александр и я — шли поздним вечером по Пскову. Отечественные монашеские одежды привлекли интерес пьяной компании. Сперва нас принялись осыпать насмешками, позже перешли к угрозам и оскорблениям. Папа Рафаил физически был очень сильным. Таковой мало неуклюжий юный медведь. Папа Виктор также был не слабак, да и по окончании колонии он прекрасно осознавал, как ответить в аналогичной обстановке. Серафим — легко гигант, не обращая внимания на собственную подслеповатость. Наконец, инок Александр, самый выдающийся из нас в бойцовском смысле, имел большой разряд по карате. Я со своим чахлым третьим юношеским по боксу в данной компании в расчет не принимался.

Но мы, не отвечая хулиганам, продолжали себе спокойно идти. Кроме того в то время, когда в нас полетели комья почвы, камни и какие-то палки, старались не обращать на это внимания. Каждое успешное попадание отмечалось хохотом за отечественной спиной и самой похабной бранью. Инока Александра так и трясло от негодования. В итоге он не выдержал и срывающимся голосом кротко попросил отца Рафаила благословить ему задержаться и побеседовать с заблудшими парнями.

Но папа Рафаил только легкомысленно шагал будто бы ничего не случилось.

Наконец безобразники совсем остервенели. Видя, что ни оскорбления, ни комья грязи на нас не действуют, они стали поносить Господа Всевышнего и Богоматерь .

Папа Рафаил остановился.

— Мне запрещено, — набрался воздуха он, — я священник. Папа Виктор — дьякон, ему также запрещено. Папа Серафим и Георгий Александрович — в резерве. Ну, что же делать, остаешься лишь ты, папа Александр!

Второй раз инока Александра просить не требовалось. Он рванул с себя монашеский пояс, скинул подрясник и в долгой рубахе, кирзовых сапогах и шароварах развернулся к хулиганам. Те — их было пара человек — удивлением приостановились. В следующее мгновение инок Александр издал дикий, безжалостный визг, взвился в атмосферу и врезался ногами в пьяную компанию. Потом совершилось ожесточённое побоище. Несчастные хулиганы лишь расползались в различные стороны, утирая кровь и выплевывая выбитые зубы. Мы нужно будет оттаскивать Александра, но и нам от него досталось сгоряча. Не легко успокоив отечественного храбреца, как бультерьера по окончании схватки, и убедившись, что «скорую» для безобразников вызывать не обязательно, мы опять облачили инока Александра в подрясник и продолжили собственный путь.

Эта история, само собой разумеется, не лучший пример смирения, но в монашеской судьбе отца Рафаила живых образцов подлинного смирения было достаточно. Например, архимандрита Иоанна (Крестьянина), что стал духовником отца Рафаила по окончании смерти отца Афиногена. Были и другие, как, к примеру, не узнаваемый только единицам подвижник, воспитатель отца Никиты иеромонах Досифей (Пашков).

Он также был псково-печерским выучеником. Папа Досифей, как и многие его возраста монахи Псково-Печерского монастыря, прошел всю войну. Высвободившие собственную страну, завоевавшие пол Европы, эти совсем еще юные солдаты, расплатившись по всем земным долгам, пришли помогать Всевышнему Всемогущему. Они светло осознавали, для чего появились в монастыре и для чего подвизаются тут насмерть в духовной брани за себя и за тех живых и мертвых собственных сверстников, которым не разрешено было быть призванными на эту самую основную, невидимую миру войну.

Папа Досифей был по-настоящему великим монахом, практически незаметным в монастыре. Это, к слову, верный показатель подлинного большого подвижника. На приходе он был по послушанию архиерею. Тот в один раз направил иеромонаха Досифея на время послужить в дальнее село Боровик в Покровский храм, позже еще раз, и еще, и в итоге покинул его приходским священником в этом селе, приютившемся среди болот и лесов.

В то время, когда папа Досифей ушел в затвор и поселился в двух километрах по реке, в заброшенном доме на островке среди болот, он по воскресеньям в выдолбленном из елового ствола челноке приплывал в храм причащаться Святых Христовых Тайн. (В данной лодке никто, не считая старца, не имел возможности проплыть и десяти метров, сходу переворачивался.) Остальные дни папа Досифей проводил в полном уединении.

В собственный дом, в непроходимой глуши, папа Досифей приволок обработанный им ствол дуба с огромным дуплом. В это дупло старец забирался, дабы часами творить Иисусову молитву, совсем отрешившись кроме того от собственной малой скитской обыденности.

Но, всецело уйдя от мира, таинственный пустынник всеми силами собственной любящей души об этом мире беспокоился — и пламенной молитвой, и трудами, каковые открылись уже по окончании его смерти. Разбирая вещи отца Досифея, мы с отцом Никитой нашли пишущую машинку и собственноручно перепечатанные старцем по четыре экземпляра Нового Завета, древних подвижнических книг «Лествицы» и «Творения Исаака Сирина» и пять томов произведений епископа Игнатия (Брянчанинова). В те годы, в то время, когда практически вся духовная литература была стёрта с лица земли, это было настоящим сокровищем.

По собственной прозорливости папа Досифей еще задолго до ухода десяти монахов из Псково-Печерского монастыря намеками начал говорить об этом событии. Он не одобрял поступок иноков, но жалел их, сетовал, предвидя, как они будут нуждаться, а также начал заготавливать для них продукты — крупы, прочие запасы и консервы. Пенсия у отца Досифея, как ветерана войны, была немаленькая. В то время, когда уже по окончании его смерти и в самом деле произошло, что десять монахов ушли из обители, эти продукты помогли некоторым из них.

Местные деревенские пьянчуги прознали и разнесли по округе, что священик приобретает солидную пенсию. Как-то три здоровых парня, воры и известные громилы из районного центра, приплыли на лодке — грабить. Они ввалились в келью старца и с угрозами настойчиво попросили денег и по большому счету — все что имеется.

Папа Досифей сообщил:

— Берите что желаете. Лишь сначала я вас благословлю.

И осенил их иерейским благословением.

В ту же секунду на громил напал таковой кошмар, что они выскочили за дверь и в панике ринулись прочь.

АРХИМАНДРИТ ТИХОН (ШЕВКУНОВ). \


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: