Прикосновение самоубийства

Имеется в отечественной с вами жизни два феномена, каковые бы следовало разглядеть как некие противопоставленные друг другу экстремумы, создающие линию, а правильнее говоря, границы пространства, в пределах которого расположилось отечественное личное бытие, жизнь каждого из нас. Необычно ли раздадутся эти экстремумы: прикосновение и самоубийство? Я пологаю, что необычно. Но подобное сопоставление лишь при поверхностном взоре думается парадоксальным, в случае если же мы пристально всматриваемся в сущность того и другого феномена — в отчаянную животворящую сущность и абсурдность самоубийства прикосновения, то мы не можем не подметить — вся наша жизнь, к великому сожалению, лежит между ними. И продиктовано это «великое сожаление» тем, что лежать бы ей — нашей жизни — не между, а в одной лишь точке прикосновения, и было бы нам даровано самое настоящее, вечное счастье, в отыскивании которого мы стоптали самих себя.

И суицид, и прикосновение — те «позиции», где жизнь столбит собственную реальность, но в случае если в первом случае данный ее ход — сущность больной конвульсия, то во втором случае — ее нарождение. Суицид — это то, чем мы расплачиваемся за идею собственной индивидуальности, приятно чувствовать себя субъектом, противопоставленным миру, но это чувство при определенных событиях может настойчиво попросить непомерную плату — подтверждение, заключающееся в реализации «права на необязательную смерть». Прикосновение — это то, что режет по живому идею индивидуальности людской субъекта (в случае если тут, само собой разумеется, возможно применена такая формулировка — «по живому»), тут мы растворяемся в другом субъекте (либо кроме того объекте), сливаясь с ним на полностью паритетных началах, поскольку «площади» отечественного соприкосновения, а потому и само отечественное сообщение себя друг другу тут неизменно однообразны. В данной паритетности, страно уважительном равноправии, но, я и усматриваю эманацию настоящей индивидуальности. Но обо всем по порядку…

Суицид — это «публично значимый протест», им я информирую собственный «неприкосновенное право вершить собственную судьбу», не сообразуясь с мнением окружающих. Двигаться наперекор требуемому от тебя поведению, двигаться по линии, прочерченной твоей собственной «правдой», соответствующей прочувствованной тобой «истине», — значит показать собственную индивидуальность, почувствовать самого себя, собственную целостность, не идентификацию себя, но собственную идентичность. Это, в случае если прочувствовать целый пафос этого события, сущность метод, направленный самому себе, вынудить себя уважать собственное «я», ощутить собственную судьбу, пускай и на острие в какой-то момент, но почувствовать — «я есмь!» Страно, но таковы законы работы этого психологического механизма: миллионы людей чувствуют суицид как собственную «собственную истину», как проявление собственной настоящей индивидуальности, собственной исключительности. Миллионы людей… Действительно, нелепо? Действительно, ведь это языковая игра.

Да, нам направляться не забывать основную изюминку и одновременно ахиллесову пяту языка: он, в случае если применять аналогию с работой рецепторных аппаратов, есть самым «переносимым» из всех «переносимых» особенностей. Сущность идеи о «переносимых» и «непереносимых» особенностях, как ее осознавал Лев Веккер, пребывает в следующем: существует два принципиально хороших друг от друга типа психологического изображения — одно результат сотрудничества принимающего с объектом (таков любой образ и высказывающее его слово, среди них и образ-слово «суицид»); второе — состоянием сотрудничества, которое неизменно двустороннее и не есть атрибутом только одного из взаимодействующих тел, но в собственности и тому, и второму участнику этого сотрудничества (таково прикосновение).

Как раз исходя из этого первое, о чем у нас идет обращение, возможно «снять» с объекта и «унести», а позже делать с ним — этим «результатом» — все, что нам хочется, искажая, извращая и профанируя его; второе же — «не снимаемо» либо «не переносимо», нереально «утащить» с собой деформацию кожной поверхности, которая появляется при отечественном физическом сотрудничестве с физическим же предметом, эта деформация существует лишь в момент самого этого сотрудничества. По сути дела, первое тут — это лишь репрезентация сотрудничества, второе — само сотрудничество. И нет ничего более уязвимого, нежели репрезентация, и нет ничего более настоящего, нежели само сотрудничество. По первому механизму мы и ввергаем себя в одиночество, которое имеется социальный аналог физической смерти, тут потому и гнездится мысль суицида. По второму же механизму мы, наоборот, разрушаем неприступные («на глаз» и «по идее») бастионы собственного одиночества.

До тех пор до тех пор пока я говорю с другим — он, данный второй, для меня только фантазм, только плод моих языковых абстракций. В условиях неосуществимости содержательной коммуникации в диалоге, мы общение, создаем иллюзию общения. И лишь в тот миг, в то время, когда я прикасаюсь к второму, в то время, когда отечественные тела изменяются под действием друг друга, я чувствую его яркую данность, его существование, его реальность, а потому и собственную яркую данность, собственный существование, собственную реальность. И как раз сейчас моя жизнь нарождается, как будто бы из блаженного рога изобилия, потому, что я преодолеваю солипсизм собственного психологического бытия. Прикасаясь к второму, ощущая его, я более не желаю умирать, я желаю жить, потому, что чувствую жизнь, которая, как оказывается, нераздельна между мной и им — этим Вторым, которая не во мне и не в нем, а только в нас.

Жизнь — не медицинское, не философское и не психотерапевтическое понятие, это кроме того не понятие, это факт, облеченный в досужий языковой термин. В нем — в этом слове — факту судьбы некомфортно, поскольку благодаря данному «облечению» факта в словесную форму у нас сразу же появляется искушение сказать и строить концепции, вместо того дабы делать, трудиться, как бы очевидно и топорно ни звучала эта сентенция. Жизнь требует к себе уважения, она требует, дабы ее жили, дабы о ней заботились, дабы ее не просто хранили, а пестовали. Более того, жизнь — это факт, внушающий восторженное восторг, сопряженное с молчанием действия, а с не действием речи, которое неизменно иллюзорно. Одну из собственных самые фундаментальных работ О. Розеншток-Хюсси назвал «Всевышний заставляет нас сказать», но же психотерапевтический опыт свидетельствует: «сказать» заставляет только тот «Всевышний», которого, по меткому выражению Ф. М. А. Вольтера, «следовало бы придумать». Но Тот, Кто не может быть придуман, равно как и жизнь, осознанная как факт, не растраченная в суете говорения, требует молчания.

Суицид также оказывается «фактом», и происходит это как раз вследствие того что к факту судьбы подходят как к понятию, слову, концепту, но не как к факту. Лишь пустопорожняя идея о жизни может породить безумного идея о необязательном уходе из судьбы, о суициде; мысль-бессмыслицу. В случае если же не мыслить, а думать (надеюсь, что эта дефиниция тут будет воспринята верно), то факт суицида делается неосуществимым. Рассудить, что нет иного выхода из круговорота страдания, не считая как смерть, которая, в соответствии с откровению Гаутамы Будды (в этом ракурсе рассмотрения), кроме этого страдание, может только тот, кто впал в иллюзию мета-фактичности судьбы, открывающей путь только к мета-суицида и фактичности смерти. Но факт судьбы, со всеми ее порогами и течениями, открывает невозможность и полную абсурдность аналогичного «выхода», факт судьбы делает факт суицида сущей нелепостью. И единственный метод почувствовать факт судьбы в нем в одном — в прикосновении…

ГЕДОНИЗМ

«Для чего мы живем?» «Какой во всем этом суть?» «Какова цель?» — красивые вопросы. Все они способны наилучшим образом сломать жизнь, перевоплотив ее в кромешный Преисподняя, что, как мы знаем по бессчётной кино- и другой для того чтобы рода продукции, имеется нескончаемое блуждание по замкнутому лабиринту.

Искать ответы на эти и подобные им вопросы — дело сумасшедших. Живем — это факт, живем — слава всевышнему. И в случае если цели не ясны, смыслы призрачны и теряются в дымке неизвестности, а любая определенность в заданной теме — подкрепленная глупостью фантазия, то стоит ли разламывать над всем этим голову? Вряд ли. Может сломаться, чай не металлическая.

В случае если с чем и направляться определиться, то только с тем, как жить, как жить эту жизнь. Это значительно, это принципиально важно. Ответа же лишь два: жить можно либо прекрасно, либо не хорошо. Третьего не дано. «Прекрасно» либо «не хорошо» лишено в этом случае всякого морализаторства, это констатация качества судьбы: «мне прекрасно», «мне не хорошо». В случае если так, то лучше «прекрасно», чем «не хорошо», со времен Эпикура мало что изменилось. Мы разучились наслаждаться — не тонуть в запредельном, вызывающем паралич наслаждении, а наслаждаться, т. е. испытывать усладу эйфории. Мы превратились в всегда торопящиеся, бессмысленно нервничающие автоматы, мы не знаем эйфории, не знаем спокойствия, мы не знаем, что имеется «прекрасно».

«Прекрасно» — это наслаждение, гедонизм… Прекрасно! Лишь как? Что это по большому счету такое? Да и можем ли мы сейчас удовлетвориться «негромкой эйфорией», «наивными открытиями», «невинными глупостями», «милыми мелочами»? «Прекрасно» — это для нас тайная, мы знаем сейчас лишь — «нормально». Кроме того наслаждение само по себе — да и то категория, определенная нами только частично. Но, тут вправду большое количество качеств, большое количество нюансов. Остановимся только на том, что значительно для интеллектуала.

Большинство неудовольствия связана испуганно (оставляем за скобками неудовольствие, вызванное болью и глупостью). Ужас — естественное следствие неизвестности, в то время, когда все известно, уже не страшно. Страшно только до той поры, пока сохраняешь надежду избежать пугающего. В то время, когда же эта надежда отправляется ко всем линиям, она уволакивает с собой и ужас, что в целом приятно. Знание в этом смысле вещь, доставляющая немыслимое наслаждение, гедонисту отказываться от этого наслаждения не пристало. Итак, знание…

Оставшаяся часть наслаждения связана с интересом (оставляем за скобками наслаждение, вызванное радостью и физиологическими обстоятельствами, ни на чем не основанной). Интерес вызывает только то, что неизвестно, то, что известно, интереса не вызывает и вызывать не имеет возможности, это безрадосно, но с этим ничего не сделаешь. Единственная возможность для модернизации (перевода известного в малоизвестное) кроется в опять-таки возможности заметить известное по-новому. Это не редкость весьма интересно, исходя из этого к знанию направляться добавить умение озадачиваться…

Вот, в сущности, и целый гедонизм интеллектуала — робко, но со вкусом. Обе возможности наслаждаться — выяснять и мочь озадачиваться — в отечественном распоряжении. Но сумеем ли мы верно распорядиться этим инструментарием? Периодами мне думается, что он — данный инструментарий — тупится: в то время, когда ты определишь больше, чем весьма интересно окружающим тебя людям, появляется девальвация знания («один шимпанзе — не шимпанзе»). Тут ты в очередной раз озадачиваешься, но как-то совсем не так, как хотелось бы. Ты поймёшь внезапно, что все сделанное тобою для спасения от одиночества ввергло тебя в самую пропасть этого самого одиночества.

Так что же такое гедонизм, к которому следовало бы стремиться? Я думаю на данный момент, что это полный отказ от борьбы, от всякого сопротивления, противодействия. Это чистое, спонтанное действие-перемещение на незанятых клетках судьбы, представляющейся тут необычной шахматной доской, воздействие, которое совершается тобою так, как будто бы бы имеется лишь они одни, эти не занятые ничем клетки. Так, как будто бы бы ограничения, накладываемые содержательностью, отсутствуют… Но тут направляться обучиться тому, как «ходить» на этом искривленном поле, поле, которое должно восприниматься тобой как неискривленное.

Тут тебе (как шахматной «фигуре») необходимы какие-то новые правила, новые степени свободы, дарованные новым видением мира. «Доска» стала объемной, но способен ли ты чувствовать данный количество, достаточны ли возможности твоего психологического аппарата, дабы чисто технически обеспечить тебе это чувство?… К сожалению, ответ на данный вопрос носит риторический темперамент: каков он — «Да!» либо «Нет!» — не имеет значения. Кроме того в случае если «Да!» тут — «неверный ответ», у нас нет другого выбора, потому что ответ «Нет!» в этом случае — никуда не годится, даже если он «верный».

В случае если, вправду, «верный ответ» — «Нет!», то с гедонизмом легко ничего не окажется, а без гедонизма — не окажется ничего, потому, что жизнь теряет при таком раскладе собственный каждый суть — тускнеет и проституируется. Гедонист в этом смысле это тот, кто играется ва-банк: либо радостен, либо пошло все к линии! Но же эта тактика не должна быть риском, что быть может, на мой взор, только при отказе от борьбы, от всякого сопротивления. Сейчас необычный вопрос, что я не могу не сформулировать как раз так и лишь так: хватит ли у нас сил, дабы вынудить себя жить? Ответ за настоящим гедонистом…

Вместо эпилога

В случае если в заглавии значится слово «самоучитель» — это, как вы осознаёте, свидетельствует, что создатель практически снимает с себя полную ответственность за достижение заявленной им в заглавии цели — будь то игра на гитаре либо мастерство пасьянса. Я и опечален, что дело обстоит как раз так, но, казалось бы, если тебя это так смущает — поменяй наименование… Но же от этого ничего не изменится: назови я эту книгу «книжкой» — итог все равно постоянно дело рук собственного творца. И в случае если я грежу виртуозно играть на гитаре либо с легкостью раскладывать пасьянсы — это так как мое собственное умение, следовательно, мне, а не кому-нибудь придется его осваивать. Понятное дело, что такие цели, как «свобода», «философствование», «психотерапевтическая чуткость», — это еще более головокружительные номера, нежели музицирование либо карточная игра. Так что…

Но это как раз «самоучитель», и как раз вследствие того что его цели — это свобода, умение думать корректно и психотерапевтическая чуткость. Этому легко нельзя учить — в этих вопросах недопустимо никакое давление, а школярство легко противопоказано. Но я весьма желаю, дабы каждый обучился этому! — исходя из этого я и писал эту книгу. Если вы только мельком просмотрели ее, забавляясь персонажем, меткими замечаниями «и историями» автора, — эта работа не достигла собственной цели, я сожалею. Любой вопрос, поставленный в данной книге, требует принятия и действительно глубокого вопрошания — лишь тогда от ее прочтения будет какой-то толк. Все, что я говорю тут, я отношу и к себе, причем к себе — прежде всего. Вместе с тем не забывайте: в случае если что-то думается вам нелепым — это вам так думается, в случае если же вы чего-то не имеете возможность осознать — вы просто не желаете этого, и это ваше право; я со своей стороны только могу предложить вам то, что имею, рассчитывая, что это вам как-то окажет помощь.

Так не пишут ни в предисловиях, ни в послесловиях, но я все-таки сообщу: мне совсем скучна критика моей работы, мне занимателен ее эффект; я писал эту книгу, хотя развенчать губительные социальные и мыслительные стереотипы, хотя высвободить человека для чистого познания. Кто может знать, как это мне удалось? В случае если же эта задача была невыполненной в каком-то конкретном случае, не пологаю, что это моя вина. По крайней мере, я не буду ощущать себя виноватым (быть может, уже нечего было разрушать либо же нереально было уничтожить). Сопротивляйтесь мне — я кроме того рад этому. Сообщите, что я не открыл Америк, лишь не вешайте на них амбарных замков. Сообщите, что все это уже было сообщено; действительно, тут я отвечу: то, что сообщено, что все уже сообщено, уже было сообщено — Экклезиастом.

Эта книга — собеседник. Она разворачивает мышление, переживание, время и пространство просматривающего, что все-таки задался целью прекратить причитать и жаловаться на судьбу, решившись, наконец, достигнуть желаемого сомостоятельно. Я знаю, что это быть может, и я хочу этого каждому. Сделать же это за другого — не в моих силах, да и никто не сможет сделать это за другого: дабы случилось наводнение, вода сама обязана выйти из берегов, не смотря на то, что ассистентов возможно тьма-тьмущая и они неизменно имеется, но не будет воды — не будет и наводнения…

на данный момент человечество неустанно кричит о будущих катастрофах, но, данный крик был популярен всегда, лишь в случае если раньше в большей мере опасались Ужасного чумы и суда, то на данный момент Спида и экологической катастрофы… Кто осмелится утверждать, что что-то изменилось принципиальным образом?… Я не пологаю, что имеет суть кричать, настало время отдаться собственному страху, дабы он в страхе же и ретировался. Беда сейчас, как и прежде, ищется вовне. Я же полагаю, что главная неприятность человечества запрятана глубоко в нас самих и, само собой разумеется, «далеко за» всеми этими формально-логическими опасениями. Человек — существо социальное, но социальность эта не в отношениях весов, организаций, стран, этике и эстетике, социальность человека в глубоком и искреннем отношении между двумя. Если вы почувствовали такое отношение с Семен Семенычем (либо со мной), эта книга уже дала превосходные результаты. А если не почувствовали — сейчас вы понимаете «нет», значит, когда-нибудь, при каких-нибудь иных событиях яснее будет «да».

Мир через чур сложен — я знаю это, либо думается, что знаю. Но так или иначе, как раз по данной причине я и написал «достаточно сложную книгу», так как она о нем (в случае если мне лишь это не думается)… Я догадываюсь, что немногие сразу же вняли моим увещеваниям просматривать ее вдумчиво, не торопясь, осознавая глубину живущих в ней знаков, аллегорий, метафор, тенденций и принципов. Но, я и сам дал к тому предлог, потешаясь от одного рассказа к второму, отвлекая тем самым собственного читателя от главной задачи; но я a priori весьма ласково отношусь к собственному читателю, и нет ничего необычного в том, что я желал порадовать его, в меру собственных возможностей и скромных сил.

Но я не писал эту книгу специально для этого, все имеющиеся в ней забавные эпизоды и казусы не придумывались мною намерено, а как-то сами собой рождались по ходу. Они приходили ко мне, а я только акцентировал их, потому, что замечательно знаю, что такое просматривать «философские тексты», каковые, к сожалению, весьма сложны в собственной композиции, правильнее, не то дабы сложны… Они не предполагают читателя — вот что не хорошо. Я же упростил эти рассказы, как это было быть может, сохраняя надежду, что главное содержание моего труда родится не в форме слов на этих страницах, а мыслями в голове моего читателя. Лишь в том случае, если мне это удалось, я могу вычислять собственную работу успешной.

Нереально взять новое знание, выбирая ветхие идеи, а существующее философское и психотерапевтическое знание ни одного вправду мыслящего человека, на мой взор, удовлетворить не имеет возможности. Философия ходит по кругу в один раз поставленных ею неприятностей, не делая никаких принципиальных уровневых переходов в феномене познания. По окончании Платона ничего лучшего создано не было, не смотря на то, что вот подпортили очень многое. Обратитесь к его диалогам, и вы заметите в философском тексте живого человека, а позже почитайте современных экзистенциалистов… Вы осознаете, что тут уже речь заходит (и это в лучшем случае!) о клинической смерти. Холодный интеллект растоптал человека как объект собственного изучения, Платон же радовал тех, кто был рядом с ним…

психология и Философия в том виде, каковые представлены тут, это инструменты отечественного с вами существования, причем, как мне представляется, хорошие, эргономичные, действенные инструменты. Это то, что необходимо освоить, пробудить в себе всякому, кто желает быть свободным и приносить радость любимым людям. Что возможно лучше возможности осчастливить любимого человека?… Да и что еще в данной жизни возможно нам необходимо?

Я благодарен каждому, кто просматривал эту книгу, и смею сохранять надежду, что это время не было израсходовано бесплатно. И вдобавок я надеюсь, что Вы неоднократно возвратитесь к ней — к нашему Семен Семенычу. Благодарю! Удачи! И до свидания…

1996-2002

Андрей Курпатов

This file was created

with BookDesigner program

bookdesigner@the-ebook.org

06.05.2008

document.getElementById(text).style.fontSize = (getCookie(font_size)+px); document.getElementById(text).style.fontFamily = (getCookie(font));document.getElementById(text).style.textAlign = (getCookie(text_align));document.getElementById(text).style.lineHeight = (getCookie(line_height)+px);document.getElementById(text).style.backgroundColor = (#+getCookie(background_color));document.getElementById(background).style.backgroundColor = (#+getCookie(background_color));document.getElementById(text).style.color = (#+getCookie(font_color)); 58

Фильм — Прикосновение / 1992 / трейлер (Мистика. Кошмары. Триллеры. Кино 2013. HD)


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: