Приложение 8: письмо о. дмитрия кузьмина-караваева к кн. п. м. волконскому, 1943 г.

Уважаемый Петр Михайлович,

Папа Павел Майё[286] познакомил меня с некоторыми Вашими архивными материалами, относящимися к столкновениям между о. д’Эрбиньии о. Вл. Абрикосовым. Возможно Вы разрешите в интересах будущего и для всестороннего освещения данной очень печальной страницы в истории русского католичества сказать Вам для того же архива мои дополнения.

В Рим я приехал в 23-м году, на год позднее о. Владимира, и пробыл в том месте в Коллегии св. Афанасия[287] до 27-го года, в то время, когда о. Абрикосовуже был в Париже. О том, что он не ладит с о. д’Эрбиньи, я не имел возможности; не догадываться, но обязан заявить, что о обстоятельствах и тем более о тех подробностях взаимоотношений, о которых говорится в Ваших материалах, не был осведомлен. О. Владимир, навещал меня кроме этого как и других русских семинаристов в коллегии св. Афанасия, но о собственной работе предпочитал сказать в самых неспециализированных выражениях. Я со своей стороны, в качестве семинариста, не считал себя в праве расспрашивать и сейчас обязан заявить, что жаловаться на сдержанность о. Владимира мне не приходилось. Наоборот того, я ему глубоко благодарен за то, что он не втянул меня в эти столкновения , каковые потом имели возможность бы мне повредить. Исходя из этого все, что я пишу, основывается только на наблюдениях и некоторых уже соображениях и позднейших домыслах.

Тут я обязан заявить, что к обеим сторонам, и к о. Вл. Абрикосову и к о. д’Эрбиньи, я отношусь с однообразным уважением и глубоко ценю заслуги обоих в деле русского апостолата. Но как раз по данной причине я не могу скрыть о Вас, что и у того и у другого были собственные недочёты и, в психотерапевтическом смысле столкновение между ними мне, увы, представляется неизбежным.

О. Владимира я знаю в далеком прошлом и достаточно близко чтобы заявить, что он принадлежит к числу тех людей, каковые не мирятся для того, чтобы в деле, вычисляемом ими собственным делом, рядом с ними и тем более выше их, трудился бы кто-либо второй. В случае если в Москве о. Владимир уживался с о. Леонидом, то это нужно растолковать необыкновенной тактичностью о. Леонида и тем, что в Москве о. Владимиру была предоставлена полная самостоятельность. Но это отнюдь не означало, что он неизменно и во всем готовься кроме этого совершенно верно подчиняться собственному руководству, как он это потребовал от вторых для себя. Чтобы не быть бездоказательным, сошлюсь на один эпизод, произощедший в Риме, что меня тогда же очень смутил и поразил.

Нужно указать, что в Москве о. Владимир перед причастьем поднимал на лжице Агнца и держал его в немного поднятом положении на протяжении чтения предпричастной молитвы И[оанна] Златоустого. Кроме этого совершенно верно начал поступать и о. Николай Александров. Ничего дистрофичного в этом обычае, само собой разумеется, не было, и, наоборот, причащающимся было отрадно просматривать молитву И[оанна] Златоустого, взирая на Агнца. но, увы; не было возможности возражать против совпадения этого обряда с латинским обычаем и разногласия между тем же восточным опасением и обычаем наблюдать прямо на Св. Подарки. По этим соображениям о. Леонид, уже по окончании отъезда о. Абрикосова из Столичной колонии, где он тогда был, передал о. Николаю запрещение приподнимать Агнца над Чашей. По существу с этим распоряжением возможно было не соглашаться, тем более, что и о. Владимир постоянно говорил, что он ввел собственный обычай не из подражания латинянам, а чтобы опровергнуть клевету некоторых православных, уверявших, что восточные католики не дают мирянам приобщаться от Агнца и преподают им к Причастию лишь меньшие частицы, так именуемые маргариты[288]; но все же, в каноническом смысле, распоряжение Экзарха было безупречно и подлежало абсолютному исполнению. Однако, матушка Абрикосова написала об этом о. Владимиру в Рим с нескрываемым негодованием. О. Владимир просматривал мне это письмо с громадным возмущением и меньше всего быль расположен преподать о. Николаю совет послушания.

О. д’Эрбиньия знаю намного меньше. Лично ко мне он относился неизменно с сердечным вниманием, но по тому, что мне приходилось слышать о нем от вторых, я в полной мере допускаю, что он кроме этого принадлежал к числу людей, предпочитающих функционировать единолично и не принимать во внимание с теми, кто, так или иначе, становился ему поперек дороги.

Однако, имея в виду, что Ваши материалы направлены с необыкновенной силой против о. д’Эрбиньи, в интересах справедливости, я обязан сообщить Вам, что в них содержится последовательность, по моему разумению, незаслуженных обвинений, и самое столкновение по крайней мере не может быть осознаваемо в качестве спора между русским иностранцем и патриотом, планировавшем забрать русское дело в чужие руки.

В этом смысле я обязан в первую очередь подчернуть, что с русско-национальной точки зрения, занятая о. Владимиром позиция далеко не всегда представляется безукоризненной. Предположенная Временным Правительством легализация восточного обряда позвала, само собой разумеется, необходимость соответствующих канонических мероприятий. Но делать из этого вывод, что в будущем латинский клир в Российской Федерации обязан будет существовать только для чужестранцев, как это предполагал о. Владимир, было нереально. Латинское католичество насчитывает в Российской Федерации много тысяч верующих, каковые независимо от собственного германского, польского, чешского, латышского и другого происхождения русским страной в качестве чужестранцев не рассматривались и рассматриваться не будут.

При таких условиях совместное существование на русской территории, как восточной, так и латинской иерархии кроме того с русской национальной, и следовательно национальной точки зрения должно было отыскать какое-то более эластичное и более отвечающее настоящему положению вещей, выражение, чем то изъятие из русской национально-правовой жизни «латинян», на котором по-видимому настаивал о. Владимир.

В Ваших материалах имеется указание, что это изъятие было одобрено в бытность о. Владимира в Кобурге покойным В. К. Кириллом Владимировичем. Ссылка на это одобрение, которое, само собой разумеется, решающим быть не имело возможности, со своей стороны характерна. Она сказать о том, что в основание собственных притязаний о. Владимир полагал чересчур упрощенные политические предпосылки. Подразделяя политических деятелей эмиграции на 4 главные группы: монархистов, выдвигавших на престол В[еликого] Кн[язя] Николая Николаевича; республиканцев — социал революционеров; легитимистов «и» старых кадет, — он был уверен, что русское католическое дело может встретить сочувствие лишь последних. В это же время, не говоря уже о том, что в левой республиканской половине русской эмиграции было много верующих, глубоко и честно преданных делу церковного единства, приписывать монархистам старорежимное отношение к католичеству было так несправедливым.

В общем, отношение обоих правых течений к католичеству было однообразным. И то и другое рассчитывали на римскую помощь в деле борьбы с большевизмом и для данной помощи готовься частично из расчета, частично в полной мере честно, на отказ от ветхих предубеждений. Но эти течения враждовали между собой и в пылу неприязни часто обвиняли друг-друга в скрытых симпатиях к коммунистам. Об этих обоюдных обвинениях, кроме этого как о прямой неосуществимости для постороннего человека в них разобраться, мне лично перед моим отъездом в Берлин открыто сказал Mgr. Pizzardo, упорно подчеркивая, что дело русского апостолата, нельзя связывать ни с одной из русских политических партий. Против этого, казалось бы несомненного, правила, о. Владимир существенно погрешил, сблизившись с бывшим тогда представителем В[еликого] Кн[язя] Кирилла Владимировича бароном К. К. Врангелем. Сам Врангель, потерявший потом доверие В[еликого] Князя, был человеком далеко не безукоризненным, и надеяться на его обещания, было как минимум неосмотрительно.

При таких условиях вывод, я думаю, ясен. Политические предпосылки о. Владимира были непрочны; связанные с ними предположения о будущем устройстве Католической церкви в Российской Федерации неосуществимыми, и, значит, о. д’Эрбиньи, противодействуя о. Владимиру, еще тем самым не совершал правонарушения против русских национальных заинтересованностей.

Дальше я желал бы также подчернуть, что о. д’Эрбиньине был единственным соперником о. Владимира. Скоро по приезде в Рим случилось большое столкновение с о. Сергием Веригиным. Справедливо либо нет, но о. Абрикосовсчитал себя уполномоченным на наблюдение за русскими церквами за рубежом и в этом качестве сделал о. Сергию пара замечаний по поводу того состояния, в котором он застал церковь св. Лаврентия. О. Сергий с таким отношением не примирился и не замедлил вернуть против о. Владимира собственных родных друзей, и прежде всего о. Плакиду де Местра. Обоюдную неприязнь о. Плакиды и о. Владимира, что со своей стороны обвинял его в аморальном поведении, мне, увы, было нужно лично замечать в бытность мою в Коллегии св. Афанасия.

Иначе нужно подчернуть, что о. д’Эрбиньибыл очень непопулярен и в среде русско-латинского (в частности германского) клира. По крайней мере, в бытность мою в Берлине, мне часто приходилось слышать отрицательные отзывы о его деятельности со стороны близкого к бывшему епископу Тираспольскому Кесслеру отца Майера. В противном случае говоря, каноническая реформа о. д’Эрбиньи, упразднившая вместе с экзархатом ранее существовавшие русско-латинские епископства, привела к как с восточной, так и с латинской стороны. Прав либо не прав быль о. д’Эрбиньи, вводя эту реформу, делать выводы не мне, но, по крайней мере приписывать, как это делается в разбираемых материалах, фантастически — макиавеллистические замыслы, направленные на разрушение в альянсе с рекомендациями русской национальной церкви в целях расчистки свободного поля для будущей работы отцов Иезуитов, попросту нереально; тем более, нереально видеть в удалении о. Владимира из Рима одно из звеньев этого замысла.

Когда-нибудь будущий историк русского католичества разберется во всей данной печальной истории, но я пологаю, что уже на данный момент возможно заявить, что дело сводилось значительно больше к борьбе личных страстей, чем к столкновению двух точек зрения, из которых одну, защищавшуюся о. Владимиром, нужно вычислять совпадавшей с русскими национальными заинтересованностями, а другую, осуществлявшуюся отцом какое количество’Эрбиньи, — этим заинтересованностям противоречившей.

Но, само собой очевидно, не соглашаясь для того, чтобы у о. д’Эрбиньибыло какое-либо, не смотря на то, что и немногословное соглашение с советским правительством, я не могу допустить и мысли о том, дабы о. Владимир мог быть большевицким агентом. Мне в достаточной мере как мы знаем, что у него были за рубежом личные деньги, и, помимо этого, его личная честность исключает возможность подозрений.

Прошу Вас принять уверение в моем преданности и глубоком уважении,

(подпись) Свящ. Д. Кузьмин-Караваев

Париж, 14.V.43

АПВ, док. б/н, машинописная копия.

Дмитрий Кузьмин о Жванецком и Крамарове. #Закадрики


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: