Притчи константина ушинского

солнце и Ветер

в один раз Солнце и сердитый северный Ветер затеяли спор о том, кто из них посильнее. Продолжительно спорили они и наконец решились померяться силами над путешественником, что в это самое время ехал верхом по громадной дороге.

– Взгляни, – сообщил Ветер, – как я налечу на него: мигом сорву с него плащ.

Сообщил – и начал дуть, что было мочи. Но чем более старался Ветер, тем крепче закутывался путешественник в собственный плащ: он ворчал на непогоду, но ехал все дальше и дальше. Ветер злился, свирепел, осыпал бедного путника снегом и дождём; проклиная Ветер, путешественник надел собственный плащ в рукава и подвязался поясом. Тут уж Ветер и сам убедился, что ему плаща не сдернуть.

Солнце, видя бессилие собственного соперника, улыбнулось, выглянуло из-за туч, обогрело, осушило почву, а вместе с тем и бедного полузамерзшего путешественника. Почувствовав теплоту солнечных лучей, он приободрился, благословил Солнце, сам снял собственный плащ, свернул его и привязал к седлу.

– Видишь ли, – сообщило тогда кроткое Солнце сердитому Ветру, – добротой и лаской возможно сделать значительно более, чем бешенством.

Два плуга

Из одного и того же куска железа и в одной и той же мастерской были сделаны два плуга. Один из них попал в руки земледельца и срочно отправился в работу, а второй продолжительно и совсем безтолку провалялся в лавке торговца. Произошло через пара времени, что оба земляка снова встретились. Плуг, бывший у земледельца, сверкал, как серебро, и был кроме того значительно лучше, чем в то время, в то время, когда он только что вышел из мастерской; плуг же, пролежавший без всякого дела в лавке, потемнел и покрылся ржавчиной.

– Сообщи, прошу вас, отчего ты так сверкаешь? – задал вопрос заржавевший плуг у собственного ветхого знакомца.

– От труда, мой дорогой, – отвечал тот, – а если ты заржавел и сделался хуже, чем был, то вследствие того что все это время ты пролежал на боку, ничего не делая.

Чудный домик

Чудный я знаю домик, и с полным хозяйством. Имеется в нем мельничка, имеется в нем и кухня, где ночь и день готовится теплая пища. В этом домике множество переходов и ходов, и проворные мелкие слуги разносят по ним теплую пишу во все уголки дома. Имеется в этом доме неугомонный эконом. Ни днем ни ночью не засыпает он ни на 60 секунд: все тук да тук – и гонит проворных слуг во все уголки дома, где лишь спрашивается пища, питье либо тепло. Имеется в этом доме широкая зала, куда вольно входит чистый воздушное пространство; имеется два ярких окошечка со ставеньками: ночью эти ставеньки запираются, днем отпираются. В доме живет невидимая хозяйка. Хозяйки данной не видно, но она-то всем распоряжается и все оживляет: для нее-то хлопочет эконом, для нее-то трудятся мелкие слуги, она-то смотрится в яркие окошечки, подымает и опускает ставеньки. Уйдет хозяйка из дома, и все замолкнет: эконом прекратит стучать, слуги остановятся в переходах, и во всем домике станет негромко, пусто и холодно, а ставеньки закроют окна. Но куда же уходит хозяйка? В том направлении, откуда пришла, – на небо. На земле она лишь гостья, а домик без хозяйки рассыпается в прах.

Притчи Вручения Оскара Уайльда

Гигант-эгоист

Ежедневно, возвращаясь из школы, дети, как повелось, входили в сад Гиганта поиграть. Это был громадной прекрасный сад, и трава в том месте была зеленая и мягкая. Из травы тут и в том месте, как будто бы звезды, выглядывали венчики красивых цветов, а двенадцать персиковых деревьев, каковые росли в этом саду, весной покрывались ласковым жемчужно-розовым цветом, а в осеннюю пору приносили сочные плоды. На деревьях сидели птицы и пели так сладко, что дети бросали игры, дабы послушать их пение.

– Как прекрасно нам тут! – весело кричали дети друг другу.

Но вот в один раз Гигант возвратился к себе. Он навещал собственного друга – корнуэльского Великана-людоеда и пробыл у него в гостях семь лет. За семь лет он успел поболтать обо всем, о чем ему хотелось поболтать, потому что был не через чур словоохотлив, по окончании чего решил возвратиться в собственный замок, а возвратившись, заметил детей, каковые игрались у него в саду.

– Что вы тут делаете? – закричал он ужасным голосом, и дети разбежались.

– Мой сад – это мой сад, – сообщил Гигант, – и каждому это должно быть светло, и, уж само собой разумеется, никому, не считая самого себя, я не разрешу тут играться.

И он обнес собственный сад высокой стеной и прибил объявление:

Вход воспрещен. Нарушители будут наказаны.

Он был громадным эгоистом, данный Гигант.

Бедным детям сейчас негде было играться. Они попытались поиграть на дороге, но в том месте выяснилось довольно много пыли и острых камней, и им не пришлось по нраву в том месте играться. Сейчас по окончании школы они в большинстве случаев бродили около высокой стенки и вспоминали красивый сад, что за ней прятался.

– Как прекрасно было в том месте, – говорили они друг другу.

А позже пришла Весна, и везде на деревьях показались маленькие птички и маленькие почки, и лишь в саду Гиганта-эгоиста так же, как и прежде была Зима. Птицы не желали распевать в том месте собственных песен, по причине того, что в саду не было детей, а деревья забыли, что им пора цвести. Как-то раз один хорошенький цветочек выглянул из травы, но заметил объявление и без того огорчился за детей, что тут же спрятался обратно в почву и заснул. Лишь Снегу и Морозу все это весьма оказалось по душе.

– Весна позабыла прийти в данный сад, – вскрикнули они, – и мы сейчас будем царить тут круглый год!

Снег покрыл траву своим толстым белым плащом, а Холод расписал все деревья серебряной краской. Затем Мороз и Снег пригласили к себе домой Северный Ветер, и он прилетел. С головы до пят он был закутан в целый день и меха бушевал в саду и завывал в печной трубе.

– Какое восхитительное местечко! – сообщил Северный Ветер. – Мы должны пригласить к себе домой Град.

И тогда явился и Град. Изо дня в сутки он часами стучал по кровле замка, пока не перебил практически всей черепицы, а позже что было мочи носился по саду. На нем были серые одежды, а дыхание его было ледяным.

– Не осознаю, из-за чего так запаздывает Весна, пора бы уж ей прийти, – сообщил Гигант-эгоист, сидя у окна и посматривая на собственный холодный, белый сад. – Надеюсь, погода не так долго осталось ждать переменится.

Но Весна так и не пришла, не пришло и Лето. Осень принесла золотые плоды в любой сад, но кроме того не посмотрела в сад Гиганта.

– Он через чур большой самолюбец, – сообщила Осень. И в саду Гиганта всегда была Зима, и лишь Северный Ветер да Снег, Мороз и Град плясали и кружились между деревьев.

в один раз Гигант, проснувшись в собственной постели, услышал ласковую музыку. Эта музыка показалась ему таковой сладостной, что он поразмыслил, не идут ли мимо его замка королевские музыканты. На самом-то деле это была всего лишь маленькая коноплянка, которая запела у него под окном, но Гигант так в далеком прошлом не слышал пения птиц в собственном саду, что щебет коноплянки показался ему самой красивой музыкой на свете. В этот самый момент Град прекратил выплясывать у него над головой, и Северный Ветер прекратил собственные завывания, а в приотворенное окно долетел восхитительный запах.

– Должно быть, Весна все-таки пришла наконец, – сообщил Гигант, выскочил из постели и посмотрел в окно.

И что же он заметил?

Он заметил совсем необычайную картину. Дети пробрались в сад через маленькое отверстие в стенке и залезли на деревья. Они сидели на всех деревьях. Куда бы Гигант ни кинул взор – на каждом дереве он видел какого-нибудь ребенка. И деревья были так рады их возвращению, что сходу зацвели, и находились, тихо покачивая ветвями над головками детей. А птицы порхали по саду и щебетали от восхищения, и цветы выглядывали из зеленой травы и радовались. Это было очаровательное зрелище, и лишь в одном углу сада все еще стояла Зима. Это был самый укромный уголок, и Гигант заметил в том месте мелкого мальчика. Он был так мелок, что не имел возможности дотянуться до ветвей дерева и лишь ходил около него и рыдал. И бедное деревце было все до самой вершины еще покрыто снегом и инеем, а над ним кружился и завывал Северный Ветер.

– Взберись на меня, мальчик! – сообщило Дерево и склонило ветви практически до самой почвы.

Но мальчик не имел возможности дотянуться до них – он был через чур мелок.

И сердце Гиганта растаяло, в то время, когда он смотрел в окно.

– Какой же я был самолюбец! – сообщил он. – Сейчас я знаю, из-за чего Весна не желала прийти в мой сад. Я посажу этого мелкого мальчика на вершину дерева и сломаю стенке, и мой сад на веки вечные станет местом детских игр. Он и в действительности был весьма расстроен тем, что натворил.

И вот он на цыпочках спустился по лестнице, тихо отомкнул парадную дверь собственного замка и вышел в сад. Но когда дети заметили Великана, они так испугались, что тут же ринулись по отдельности, и в сад опять пришла Зима. Не убежал один лишь мелкий мальчик, по причине того, что глаза его были полны слез, и он кроме того не увидел появления Гиганта. А Гигант тихо подкрался к нему позади, с опаской поднял с почвы и посадил на дерево. И дерево в тот же час зацвело, и к нему слетелись птицы и запели песни, порхая с ветки на ветку, а мелкий мальчик обхватил Великана руками за шею и поцеловал. И тогда другие дети, увидав, что Гигант прекратил быть злым, прибежали обратно, а вместе с ними возвратилась и Весна.

– Сейчас данный сад ваш, дети, – сообщил Гигант и забрал громадной топор и снес стенке.

И обитатели, направляясь в 12 часов дня на рынок, видели Великана, что игрался с детьми в самом красивом саду, какой лишь имеется на свете.

Целый сутки дети игрались в саду, а вечером они подошли к Гиганту, дабы захотеть ему хорошей ночи.

– А где же ваш мелкий друг? – задал вопрос Гигант. – Мальчик, которого я посадил на дерево? – Он особенно оказался по душе Гиганту, по причине того, что поцеловал его.

– Мы не знаем, – отвечали дети. – Он куда-то ушел.

– Обязательно передайте ему, дабы он не забыл прийти ко мне на следующий день, – сообщил Гигант.

Но дети отвечали, что они не знают, где живет данный мальчик, поскольку ни разу не видели его раньше, и тогда Гигант весьма опечалился.

Ежедневно по окончании уроков дети приходили поиграть с Гигантом, но мелкий мальчик, что так полюбился Гиганту, ни разу больше не пришел в сад. Гигант был сейчас весьма хорош ко всем детям, но тосковал о собственном мелком приятеле и довольно часто о нем вспоминал.

– Как бы мне хотелось повидать его! – то и дело сказал Гигант.

Год проходил за годом, и Гигант состарился и одряхлел. Он уже не имел возможности больше играться в саду и лишь сидел в глубоком кресле, наблюдал на детей и на их игры да наслаждался своим садом.

– У меня большое количество красивых цветов, – сказал он, – но нет на свете цветов красивее, чем дети.

Как-то раз зимним утром Гигант, наряжаясь, выглянул в окно. Он сейчас не испытывал неприязни к Зиме, – так как он знал, что Весна , а цветы отдыхают.

И внезапно он начал тереть глаза и все наблюдал и наблюдал в окно, как будто бы заметил чудо. А глазам его и в самом деле открылось сказочное зрелище. В самом укромном уголке сада стояло дерево, сплошь покрытое восхитительным белым цветом. Ветви его были из чистого золота, и на них висели серебряные плоды, а под деревом стоял мелкий мальчик, что когда-то так полюбился Гиганту.

Не не забывая себя от эйфории, побежал Гигант вниз по лестнице и ринулся в сад. Стремительным шагом прошел он по траве прямо к ребенку. Но в то время, когда он подошел совсем близко, лицо его побагровело от бешенства, и он задал вопрос:

– Кто посмел нанести тебе эти раны?

Потому что на ладонях мальчика он заметил раны от двух гвоздей, и на детских его ступнях были раны от двух гвоздей также.

– Кто посмел нанести тебе эти раны? – вскричал Bеликан. – Сообщи мне, и я заберу мой громадной клинок и поражу виновного.

– Нет! – ответствовало дитя. – Так как эти раны породила Любовь.

– Сообщи – кто ты? – задал вопрос Гигант, и благоговейный ужас обуял его, и он пал перед ребенком на колени.

А дитя улыбнулось Гиганту и сообщило:

– в один раз ты разрешил мне поиграть в твоем саду, а сейчас я поведу тебя в собственный сад, что зовется Эдемом.

И на другой сутки, в то время, когда дети прибежали в сад, они нашли Великана мертвым: он лежал под деревом, которое было все осыпано белым цветом.

Юный Король

Вечером незадолго до дня Коронации юный Король сидел один в собственной прекрасной спальне. Придворные уже удалились, отвешивая ему низкие поклоны в соответствии с чопорным обычаям того времени, и возвратились в Громадный Дворцовый Зал, чтобы взять последние наставления у Доктора наук Этикета, – так как кое-кто из них еще не потерял естественности манер, а вряд ли стоит напоминать, что у царедворца это важный порок.

парня – а Король был юношей, которому чуть минуло шестнадцать лет, – не огорчил уход придворных: с глубоким вздохом облегчения откинулся он на мягкие подушки шикарного ложа и без того лежал, немного открыв рот и глядя перед собой пугливыми глазами, подобно смуглолицему лесному фавну либо молодому зверю, что попался в расставленную охотниками западню.

Его и в действительности нашли охотники, ненароком повстречавшие парня, в то время, когда тот, босиком и со свирелью в руке, гнал стадо бедного пастуха, что взрастил его и сыном которого он неизменно себя почитал. Сын единственной дочери ветхого Короля, появившийся от тайного альянса с человеком, находившимся большое количество ниже ее, – с чужеземцем, как говорили одни, что дивными чарами собственной лютни заслужил любовь юной Принцессы, либо, как говорили другие, с живописцем из Римини, которому Принцесса оказала большое количество, пожалуй, через чур много внимания и что неожиданно провалился сквозь землю из города, так и не завершив роспись в Соборе, – он, в то время, когда была ему от роду семь дней, был украден у матери, пока та дремала, и дан на попечение несложного его жены и крестьянина, не имевших собственных детей и живших в глухом лесу, больше чем в дне езды от города. Через час по окончании пробуждения родившая его белокурая женщина погибла от горя, либо от чумы, как утверждал придворный медик, либо от быстрого итальянского яда, подмешанного в чашу вина с пряностями, как поговаривали люди, и в это же время как верный вестник, увезший младенца в седле, спешился со взмыленного коня и постучал в грубо сколоченную дверь пастушьей хижины, тело Принцессы опустили в могилу, вырытую на закинутом кладбище за муниципальными воротами, в могилу, где, как говорили, уже лежало тело парня, наделенного прекрасной чужеземной красотой, с руками, стянутыми за спиной канатами, и грудью, испещренной красными кинжальными ранами.

Так, по крайней мере, гласила молва. А правильно то, что на смертном одре ветхий Король то ли раскаялся в собственном великом грехе, то ли сохранить королевство за собственными потомками, отправил за юношей и в присутствии Совета провозгласил его своим наследником.

И думается, что в первое же мгновение парень выказал символы той необычной страсти к красивому, которой суждено было столь очень сильно оказать влияние на его жизнь. Те, что сопровождали парня в отведенные для него покои, неоднократно повествовали о том, как с уст его сорвался крик эйфории, в то время, когда он увидал приготовленные для него драгоценные камни и изящные одежды, и о том, с каким практически яростным удовольствием скинул он с себя неотёсанную плащ и кожаную тунику из овчины. Порою, действительно, ему недоставало свободной лесной судьбы, и он, случалось, досадовал на докучные дворцовые церемонии, каждый день отнимавшие столько времени, но прекрасный дворец – либо, как его именовали, Joyeuse (весёлый, радостный – фр.), – хозяином которого стал парень, представлялся ему новым миром, как будто бы специально созданным для удовольствия, и стоило ему ускользнуть с совещания Совета либо личной встречи, как он сбегал по широкой лестнице со ступенями из броского порфира и медными львами по сторонам и, блуждая по галереям и анфиладам комнат, как будто бы бы пробовал красотой умерить боль и исцелиться от недуга.

В этих, как сказал он сам, странствиях в неизвестное – потому что воистину для него это были путешествия по чудесной стране – его время от времени сопровождали стройные и белокурые дворцовые пажи в развевающихся плащах и пестрых трепещущих лентах, но чаще он бродил один, осознавая благодаря какому-то острому инстинкту, практически озарению, что тайны искусства должно познавать втайне и что Красота, подобно Мудрости, обожает, в то время, когда ей поклоняются в одиночестве.

Большое количество таинственного говорили о нем в ту пору. Говорили, что доблестный Бургомистр, прибывший к нему, чтобы сказать витийственное приветствие от имени жителей, узрел парня коленопреклоненным в неподдельном восхищении перед картиной, только что отправленной из Венеции, и это, казалось, возвещало почитание новых всевышних. В второй раз он провалился сквозь землю на пара часов, и по окончании продолжительных поисков его нашли в каморке, в одной из север ных башен дворца, где он, оцепенев, наслаждался греческой геммой с изображением Адониса. Молва гласила, что видели, как прижимался он тёплыми губами к мраморному челу древней статуи, на которой было начертано имя вифинского раба, принадлежавшего Адриану, и которую нашли на дне реки при постройке каменного моста. Всю ночь совершил он, следя, как играется лунный свет на серебряном лике Эндимиона.

Все, что было редко и драгоценно, всегда влекло парня, и в погоне за уникальностями он отправлял в путь множество купцов: одних – торговать янтарь у неотёсанных рыбарей северного моря, иных – в Египет, искать ту неординарную зеленую бирюзу, которая заключена в одних только могилах фараонов и владеет, говорят, чудодейственными особенностями, иных – в Персию, за расписной посудой и шёлковыми коврами, других же – в Индию, брать кисею и раскрашенную слоновую кость, браслеты и лунные камни из нефрита, сандал, лазурную финифть и узкие шерстяные шали.

Но больше всего иного занимало его одеяние из тканого золота, предназначенное для коронации, усеянная рубинами скипетр и корона, покрытый ободками и полосками жемчугов. Как раз об этом думал он в тот вечер, лежа на своем шикарном ложе и глядя, как догорает в камине громадное сосновое полено. Уже большое количество месяцев назад вручили ему эскизы, выполненные известнейшими живописцами того времени, и он распорядился, дабы ремесленники ночью и днем трудились над его одеянием и дабы в мире искали драгоценные камни, хорошие его труда. Он воображал себя в красивом королевском облачении перед высоким алтарем Собора, и на его детских губах подолгу игралась ухмылка, озаряя броским блеском его чёрные лесные глаза.

Мало погодя он поднялся и, опершись о резную полку над камином, осмотрел загружённую в полумрак спальню. По стенкам висели дорогие гобелены, изображавшие Торжество Красоты. В углу стоял громадный шкаф, инкрустированный ляписом и агатами-лазурью, а наоборот окна был поставец редкой работы, с лаковыми панно, украшенными мозаикой и золотыми блёстками, на котором были расставлены хрупкие кубки венецианского стекла и чаша из оникса с чёрными прожилками. Шелковое покрывало на ложе было расшито бледными маками, каковые, казалось, не смогли удержать слабые руки сна, и стройные тростинки резной слоновой кости поддерживали бархатный балдахин, а над ним белой пеной вздымались страусовые перья, достигая бледно-серебристого лепного потолка. Смеющийся Нарцисс из зеленоватой латуни держал над головой полированное зеркало. На столе стояла плоская аметистовая чаша.

Из окна раскрывался вид на громадный купол Собора, нависший огромным шаром над призрачными зданиями, да на усталых часовых, шагавших взад-вперед по террасе, чуть различимой в речном тумане. На большом растоянии в саду запел соловей. не сильный запах жасмина донесся из открытого окна. парень откинул со лба чёрные кудри и, забрав лютню, коснулся пальцами струн. Отяжелевшие веки его опустились, и им овладела необычная истома. Ни при каких обстоятельствах прежде не чувствовал он с таковой утончённой радостью и остротой волшебство и таинство красивых вещей.

В то время, когда часы на башне пробили полночь, он коснулся рукой колокольчика, и вошли его пажи и, в соответствии с церемонии, сняли с него одежды, окропили его руки розовой водой и усыпали его подушку цветами. После этого они покинули спальню, и пара мгновений спустя парень уснул.

И он дремал, и видел сон, и вот что приснилось ему.

Ему привиделось, что он – под самой крышей, в душной мастерской, и около шумит и стучит множество ткацких станков. Чахлый свет пробивался через зарешеченные окна, и в его отблесках юный Король видел склонившихся над станками изможденных ткачей. Бледные, больные на вид дети, съежившись, сидели на толстых поперечинах станков. В то время, когда челноки проскакивали через базу, дети поднимали тяжелые рейки, а в то время, когда челноки останавливались, они опускали рейки и оправляли нити. От голода щеки у детей втянулись, а исхудалые руки тряслись и дрожали. За столом сидели пара изнуренных дам и шили. Ужасный запах стоял в мастерской, Воздушное пространство был тяжелый и нездоровый, а с заплесневелых стен сочилась влага.

Юный Король подошел к одному из ткачей и, стоя рядом, наблюдал на него.

И ткач со злобой посмотрел на парня и сообщил:

– Отчего ты наблюдаешь за мной? Не соглядатай ли ты, приставленный к нам хозяином?

– Кто твой хозяин? – задал вопрос юный Король.

– Хозяин? – с печалью вскрикнул ткач. – Он такой же человек, как я. Воистину отличие меж нами только в том, что он носит хорошую одежду, а я хожу в лохмотьях, что я ослабел от голода, а он много страдает от обжорства.

– У нас все свободны, – сообщил юный Король, – и ты не раб.

– На войне, – отвечал ткач, – сильный порабощает не сильный, но наступит мир, и богатый порабощает бедного. Мы трудимся, дабы выжить, но нам платят так скудно, что мы умираем. Целыми днями мы трудимся на богачей, и они набивают сундуки золотом, и отечественные дети увядают раньше времени, и лица любимых суровеют и ожесточаются. Мы давим виноград, но вино выпивают другие. Мы сеем хлеб, но пусто у нас на столе. На нас оковы, но их никто не видит; мы рабы, но зовемся свободными.

– Все ли живут так? – задал вопрос юный Король.

– Все живут так, – ответил ткач, – юные и ветхие, мужчины и женщины, малые старики и дети. Нас грабят торговцы, но нам приходится соглашаться на их цены. Священник проезжает мимо, выбирая четки, и никому нет до нас дела. Отечественные не опытные солнца закоулки обходит, озираясь голодными глазами, Нищета, и Грех с бесчувственным от пьянства лицом следует за нею. Горе будит нас по утрам, и Стыд сидит подле нас ночью. Но что тебе в том? Ты не из нас. Твое лицо через чур весело.

И ткач отвернулся, и пропустил челнок через базу, и юный Король заметил, что его уток – золотая нить. И объял его великий ужас, и он сообщил ткачу:

– Что за одеяние ты ткешь?

– Это костюм для коронации молодого Короля, – ответил ткач. – Что тебе в том?

И юный Король издал громкий крик и проснулся. И вот он опять лежал в собственных покоях и, посмотрев в окно, заметил медвяную луну, висевшую в сумрачном небе.

И он опять уснул, и видел сон, и вот что приснилось ему.

Ему привиделось, что он лежит на палубе огромной галеры, приводимой в перемещение сотней рабов-гребцов. Рядом с ним на ковре сидел капитан галеры. Он был темён, как эбеновое дерево, и тюрбан его был из красного шелка. Громадные серебряные серьги оттягивали мочки его ушей, и в руках у него были весы из слоновой кости.

На рабах были только ветхие набедренные повязки, и любой из них был прикован цепью к соседу. Над галерой полыхало жаркое солнце, а меж рабами бегали негры и полосовали их сыромятными ремнями. Рабы напрягали худые руки и погружали тяжелые весла в воду. Из-под весел взлетали соленые брызги.

Наконец, достигнув маленькой бухты, они принялись промеривать глубину. Легкий ветерок дул в сторону моря и покрывал палубу и громадный латинский парус небольшой красной пылью. Прискакали три араба на диких ослах и метнули в них копья. Капитан галеры поднял многоцветный лук, и его стрела вонзилась в горло одного из арабов. Тот плашмя упал в прибой, а его товарищи ускакали. Дама в желтой чадре медлительно двинулась за ними на верблюде, то и дело оглядываясь на мертвое тело.

Когда был брошен якорь и спущен парус, негры сошли в трюм и вынесли оттуда долгую веревочную лестницу с тяжелыми свинцовыми грузилами. Капитан галеры перебросил лестницу через борт и закрепил ее финиши на двух металлических стойках. Позже негры схватили самого молодого из рабов, и сбили с его ног кандалы, и запечатали его ноздри и уши воском, и привязали к его поясу тяжелый камень. Раб медлительно спустился по лестнице и провалился сквозь землю в море. В том месте, где он погрузился в воду, встали пузырьки. Другие рабы с любопытством смотрели за борт. На носу галеры сидел заклинатель акул и монотонно бил в барабан.

Спустя некое время ныряльщик показался из воды и, не легко дыша, уцепился за лестницу, и в правой руке держал он жемчужину. Негры отобрали ее и столкнули раба обратно в воду. Другие рабы спали за веслами.

Ныряльщик являлся опять и опять и любой раз приносил красивый жемчуг. Капитан галеры взвешивал жемчужины и прятал их в кошелек зеленой кожи.

Юный Король желал заговорить, но губы его не слушались и язык, казалось, присох к небу. Негры болтали между собой и ссорились из-за нитки многоцветных бус. Два журавля кругами летали над судном.

После этого ныряльщик показался в последний раз, и принесенная им жемчужина была красивее всех жемчугов Ормуза, потому что она была подобна полной луне и казалась белее утренней звезды. Но лицо ныряльщика было до странности бледным, и, в то время, когда он упал на палубу, кровь хлынула из его ноздрёй и ушей. Он содрогнулся и замер. Негры пожали плечами и кинули тело за борт.

И капитан галеры захохотал, и, протянув руку, забрал жемчужину, и, взглянуть на нее, он прижал ее ко лбу и поклонился.

– Эта жемчужина, – сообщил он, – украсит скипетр молодого Короля. – И дал неграм символ поднимать якорь.

И, услыхав это, юный Король пронзительно вскрикнул и проснулся, и за окном он заметил долгие тусклые персты зари, вцепившиеся в бледнеющие звезды.

И он опять уснул, и видел сон, и вот что приснилось ему.

Ему привиделось, что он бредет по сумрачному лесу, а около растут необычные плоды и красивые ядовитые цветы. Вслед ему шипели гадюки, и многоцветные попугаи, крича, перелетали с ветки на ветку. Толстые черепахи дремали в горячей тине. На деревьях сидело павлинов и множество обезьян.

Он шел и шел, пока не достиг опушки, и в том месте увидал он очень много людей, трудившихся в русле высохшей реки. Толпами взбирались они на утесы, подобно муравьям. Они рыли глубокие колодцы в земле и спускались в том направлении. Одни из них огромными топорами раскалывали камни, другие рылись в песке. Они с корнями оторвали кактус и растоптали красные цветы. Они торопились, перекликались, и ни один не оставался без дела.

Из чёрной пещеры на них взирали Корысть и Смерть, и Смерть сообщила:

– Я устала. Дай мне треть этих людей, и я уйду. Но Корысть покачала головой.

– Нет, они мои слуги, – сообщила она. И Смерть молвила:

– Что у тебя в руке?

– Три пшеничных зерна, – ответила Корысть. – Что тебе в том?

– Дай мне одно! – вскрикнула Смерть. – Я посею его в моем саду. Одно только зерно, и тогда я уйду.

– Ничего я не дам тебе, – сообщила Корысть и запрятала руку в складках одежды.

И Смерть захохотала, и забрала чашу, и окунула ее в лужу, и из чаши восстала Лихорадка. Лихорадка обошла все очень много людей, и каждый третий упал замертво. За нею тянулся холодный туман, и водяные змеи ползли у нее по бокам.

И в то время, когда Корысть заметила, что треть всех людей мертва, она начала бить себя в грудь и рыдать. Она била себя в иссохшую грудь и звучно кричала.

– Ты убила треть моих слуг! – возопила она. – Иди же прочь. В горах Татарии идет война, и цари воюющих племен взывают к тебе. Афганцы зарезали тёмного быка и выступили в поход. Они надели металлические шлемы и барабанят копьями по щитам. На что тебе моя равнина, для чего медлишь ты тут? Иди же прочь и более не возвращайся.

– Нет, – ответила Смерть, – пока не дашь мне пшеничного зерна, я не уйду.

Но Корысть сжала ладонь и стиснула зубы.

– Ничего не дам я тебе, – пробормотала она. И Смерть захохотала, и подняла тёмный камень, и бросила его в лес, и из зарослей дикого болиголова в огненном одеянии явилась Горячка. Она обошла все очень много людей и касалась их рукой, и кого коснулась она – тот умирал. И под ногами ее увядала трава.

И задрожала Корысть, и осыпала пеплом собственную главу.

– Ты бессердечна, – возопила она, – ты бессердечна. В индийских горах голод, и колодцы Самарканда иссякли. В египетских городах голод, и саранча пришла из пустыни. Нил вышел из беретов, и жрецы возносят молитву Исиде и Осирису. Иди к ожидающим тебя и покинь моих слуг.

– Нет, – ответила Смерть, – пока не дашь мне пшеничного зерна, я не уйду.

– Ничего не дам я тебе, – сообщила Корысть.

И опять захохотала Смерть, и, положив пальцы в рот, свистнула, и на свист прилетела по воздуху дама. «Чума» было написано на ее челе, и свора худых стервятников кружилась около нее. Они распростерли собственные крыла над равниной, и все люди упали замертво.

И Корысть с пронзительным криком ринулась в лес, а Смерть быстро встала на собственного красного коня и ускакала, и скакала она стремительнее ветра.

И из слизи, скопившейся на дне равнины, выползли чешуйчатые чудовища и драконы, и шакалы забегали по песку, ощупывая ноздрями воздушное пространство.

И юный Король начал плакать и сообщил:

– Кто были те люди и чего искали они?

– Они искали рубины для королевской короны, – ответил тот, кто стоял у него за спиной.

И юный Король содрогнулся и, повернувшись, заметил человека в одеждах паломника и с серебряным зеркалом в руках.

И юный Король побледнел и задал вопрос:

– Чья это корона?

И паломник ответил:

– взглянуть в это зеркало и заметишь чья.

И парень посмотрел в зеркало и, узрев в том месте собственный лицо, пронзительно вскрикнул и проснулся, и броский солнечный свет лился в его покои, и на деревьях в саду пели птицы.

И пошли главные и Гофмейстер сановники Страны, и поклонились ему, и пажи поднесли ему облачение, тканное золотом, и положили пред ним скипетр и корону.

И юный Король взглянуть на это облачение, и оно было замечательно. Оно было красивее всего, что он видывал раньше. Но он отыскал в памяти, что снилось ему, и сообщил вельможам:

– Унесите это, потому что этого я не приму.

И придворные изумились, и иные из них захохотали, сделав вывод, что он шутит.

Но он остался непреклонен и сообщил опять:

– Уберите это и запрячьте от меня. Не смотря на то, что сейчас сутки моей коронации, я этого не приму. Потому что одеяние это соткано на ткацком стане Скорби белыми руками Боли. В сердце рубина – Кровь, и в сердце жемчуга – Смерть.

И он поведал им три собственных сна. И, услыхав их, царедворцы, переглядываясь и перешептываясь, говорили:

– Воистину он лишился рассудка, потому что сон не есть ли легко сон, а видение – легко видение? Разве явь они, дабы их остерегаться? И что нам жизнь тех, кто трудится на нас? И воздерживаться ли от хлеба, пока не заметишь пахаря, и от вина, пока не молвишь слова с виноградарем?

И Гофмейстер обратился к молодому Королю и сообщил:

– Правитель мой, прошу тебя: покинь эти тёмные мысли, и надень это красивое облачение, и возложи корону на голову. Потому что как народу знать, что ты король, если не будешь облачен по-королевски?

И взглянуть на него юный Король.

– Воистину ли так? – задал вопрос он. – И не определят во мне короля, если не облачусь по-королевски?

– Не определят, мой правитель, – вскрикнул Гофмейстер.

– Я думал прежде, что иным дан королевский вид, – ответил юный Король. – Но возможно и без того, как говоришь. Но я не желаю ни этого одеяния, ни данной короны, но каким вошел во дворец, таким и выйду из него.

И юный Король отослал всех прочь, не считая одного пажа, отрока, что был моложе его на год и был покинут им себе в сотоварищи. Его покинул он помогать себе, и, совершив омовение прозрачной водой, открыл громадной крашеный сундук, и оттуда дотянулся накидку и кожаную тунику из неотёсанной овчины, каковые носил, в то время, когда стерег на склонах холмов длиннорунных коз пастуха. Он надел плащ и тунику и забрал неотёсанный пастуший посох.

И мелкий паж, удивляясь, обширно раскрыл светло синий глаза и с ухмылкой сообщил ему:

– Правитель мой, вот одеяние твое и скипетр, но я не вижу короны.

И юный Король сорвал побег дикого вереска, обвившего балкон, и сделал из него венец и возложил его на голову.

– Вот корона, – ответил он.

И, так облачась, он вышел из собственных покоев в Громадный Зал Дворца, где ожидали его придворные.

И развеселились придворные, и иные закричали ему:

– Правитель, народ ожидает короля, ты же явишься ему нищим.

И разгневались другие и сообщили:

– Он навлек бесчестье на отечественное королевство и не хорош править нами.

И он не сообщил им ни слова, а отправился потом, и спустился по лестнице из блистающего порфира, и вышел из медных ворот, и сел на коня, и поскакал к Собору, а мелкий паж бежал следом за ним.

И народ смеялся и сказал:

– Вот едет королевский шут, – и потешался над ним. И он натянул поводья и сообщил:

– Не шут я, но Король.

И он поведал им три собственных сна. И вышел из толпы человек, и обратился к нему, и с печалью сообщил:

– Правитель, не зиждется ли жизнь бедного на роскоши богатого? Ваше великолепие кормит нас, и ваши пороки дают нам хлеб. Трудиться на хозяина горько, но в то время, когда трудиться не на кого – еще горше. Думаешь ли, что вороны нас прокормят? И знаешь ли от этого лекарство? Велишь ли берущему, да приобретёт за столько-то, и реализовывающему, да реализует за столько-то? Не имеет возможности такое статься. Потому воротись во Дворец и облачись в тонкие ткани и пурпур. Что тебе мы и отечественные страдания?

– Не братья ли бедный и богатый? – задал вопрос юный Король.

– Братья, – ответил тот, – и имя богатому – Каин.

И глаза молодого Короля наполнились слезами, и он тронулся в путь под рокот толпы, и мелкий паж испугался и покинул его.

И в то время, когда он достиг соборных врат, стражи выставили собственные алебарды и сообщили:

– Чего тебе надобно тут? Никто, не считая Короля, да не войдет в эти двери.

И лицо его покраснело от бешенства, и он сообщил им:

– Я Король, – и он отвел в сторону их алебарды и вошел.

И в то время, когда ветхий епископ встретился с ним, одетого пастухом, то в удивлении встал со собственного места, и отправился к нему, и сообщил:

– Сын мой, в королевском ли ты облачении? И какой короной буду венчать тебя, и какой скипетр положу в твою руку? Воистину се сутки твоей эйфории, а не унижения.

– Должно ли Эйфории облачиться в сотканное Горем? – задал вопрос юный Король.

И он поведал ему три собственных сна. Епископ же, услыхав их, нахмурил брови и сообщил:

– Сын мой, я стар и на склоне лет знаю, что большое количество зла творится в мире. Безжалостные разбойники спускаются с гор, и уносят малых детей, и реализовывают их маврам. Львы подстерегают караваны и набрасываются на верблюдов. Дикие вепри вытаптывают посевы на равнинах, и лисы обгладывают виноградники на склонах гор. Пираты опустошают морское побережье, и жгут рыболовные лодки, и отнимают у рыбарей сети. Прокаженные обитают в солончаках и плетут тростниковые хижины, и никто не смеет приблизиться к ним. Нищие бродят по городам и едят вместе с псами. Можешь ли ты сделать, дабы этого не было? Положишь ли к себе в постель прокаженного, посадишь ли бедного с собой за стол? Послушает ли лев твою просьбу и покорится ли тебе кабан? Разве Тот, кто создал нищету, не умнее тебя? Потому не хвалю тебя за то, что ты содеял, но прошу: отправься во Дворец, и да будет на лице твоем веселье, и на тебе – одежда, подобающие королю, и я возложу на твою голову золотую корону и положу в твою руку жемчужный скипетр. Что же до твоих снов, не помышляй о них более. Бремя мира этого не вынести одному человеку, и скорбь мира этого не выстрадать одному сердцу.

– В чьем доме говоришь ты это? – сообщил юный Король, и прошел мимо епископа, и встал по ступеням алтаря, и предстал перед ликом Христовым.

Он стоял перед ликом Христовым, и ошую и одесную от него были прекрасные золотые сосуды – потир с янтарным вином и чаша с миррой. Он преклонил колени перед ликом Христовым, и ярко горели высокие свечи вкруг усеянной драгоценными камнями святыни, и благовонный дым, курясь, поднимался к куполу узкими голубыми венчиками. Склонив голову, он молился, и священники неслышно отошли от алтаря в собственных неуклюжих ризах.

И внезапно в дверях послышался ужасный шум, и в храм вошли придворные с обнаженными клинками, и перья покачивались на их шляпах, а металлические щиты блистали.

Лето Константин Ушинский просматривает Павел Беседин


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: