Прочитайте фрагмент статьи и составьте его конспект, пользуясь разъяснениями, приведенными после текста.

Н. К. Михайловский

Портрет

(1842-1904)

Ещё о Максиме его героях и Горьком

(Фрагменты)

Рассказы г. Максима Неприятного обратили на себя неспециализированное внимание. О них говорят, пишут и, думается, все более либо менее признают за автором и дар, и оригинальность тем. Но «более либо менее», и в случае если одни, к примеру, восхищаясь писаниями г. Горького по большому счету, подчёркивают господствующий словно бы бы в них художественный такт, то другие – и, нужно согласиться, с значительно громадным правом – утверждают, что именно художественного такта ему и не достаточно.

Храбрецы г. Горького большое количество философствуют, через чур много, и в этих их философствованиях, довольно часто превращающих их из живых, от себя говорящих людей в какие-то фонографы, механически воспроизводящие то, что в них положено .

Иные из храбрецов г. Горького временами как словно бы «будущего града взыскуют», но это лишь беседы, одна словесность, притом нисколько для них не характерная. Значительно более характерные им мечты и идеалы сводятся к полному отчуждению от людей, полному отсутствию «града», в смысле какого именно бы то ни было общежития, либо к совсем особенному виду взаимоотношений, о котором на данный момент поболтаем подробнее, либо же, наконец, к замыслам общего разрушения.

в собрании очерков и рассказов г. Горького имеется и такие, в которых изображаются оборванцы, так сообщить, отвлечённые, очищенные либо кроме того иносказательные, аллегории и знаки босячества. Таковы в первом томе «Песня о Соколе» да и то, что Макар Чудра говорит про Лойка Зобара и Радду, а во втором – рассказ «О чиже, что лгал, и о дятле – любителе истины» да и то, что старая женщина Изергиль говорит про Данко. Храбрецы этих рассказов – существа фантастические либо полуфантастические – столь же вольнолюбивы и жадны жить, как и заправские оборванцы в освещении г. Горького, но совсем чужды второй стороны настоящей босяцкой судьбе – мира колоний, кабаков и домов терпимости. Ясно, какой интерес воображают эти отвлечённые, фантастические существа для уразумения точки зрения автора. Та скорбь да и то отвращение, каковые он довольно часто не имеет возможности сдержать при описании пьянства, грубости, цинизма, драк настоящих оборванцев, наряду с этим, конечно, отпадают, и мы можем рассчитывать взять в чистом виде то, что поднимает отверженцев над неспециализированным уровнем, как в их собственных глазах, так и в глазах автора.

Начнём с рассказа Макара Чудры про Лойка Зобара и Радду. Это говорит ветхий цыган о молодых цыганке и цыгане, и рассказ его блещет роскошью восточных красок, гиперболических сравнений, сказочных подробностей, но я обязан согласиться, что он создаёт на меня чувство неудачной подделки. Дело, но, сейчас не в этом. Зобар – красивый мужчина писаный, притом смел, умён, силен, вдобавок поэт и играется на скрипке так, что в то время, когда в таборе, к которому принадлежала Радда, в первоначальный раз услыхали, ещё с далека, его музыку, то случилось следующее: «Всем нам,– говорит на следующий день,– мы чуяли, от той музыки захотелось чего-то для того чтобы, по окончании чего и жить уж не требуется было либо, коли жить, так царями над всей почвой». Характерно уже это «либо – либо»: либо ничто, небытие, либо вершина вершин. Но Макар Чудра может испытывать это настроение во всей полноте лишь в 60 секунд экстаза, позванного чудодейственною музыкой. Другое дело Зобар. И Радда ему под пару: она также писаная красивая женщина, также умна, сильна, смела. Естественное дело, что, в то время, когда будущее сталкивает молодого человека и молодую девушку таких необыкновенных и многоразличных преимуществ, между ними возгорается любовь со всем радужным блеском нежности и страсти. Зобар и Радда вправду полюбили друг друга, но, как и у настоящих оборванцев г. Горького, любовь их до боли колюча – кроме того до смерти. . Отношения начинаются с того, что Зобар, привыкший «играться с девушками, как кречет с утками», приобретает от Радды твёрдый и язвительный отпор. Она зло издевается над ним, но он либо провидит под этим издевательством что-то иное, либо уж весьма в себе уверен, а лишь, при всем честном народе, обращается к ней с таковой речью: «Большое количество я вашей сестры видел, эге большое количество! А ни одна не прикоснулась моего сердца так, как ты. Эх, Радда, полонила ты мою душу! Ну, что же? Чему быть, так то будет, и нет для того чтобы коня, на котором от самого себя ускакать возможно бы было. Беру тебя в жены перед Всевышним, собственной честью, твоим отцом и всеми этими людьми. Но наблюдай, воле моей не перечь, я все-таки вольный человек и буду жить так, как я желаю!» И с этими словами подошёл к Радде, «стиснув зубы и блеща глазами». Но Радда вместо ответа свалила его наземь, умело захлестнув ему за ногу ременное кнутовище, а сама смеётся. Зобар, пристыжённый и огорчённый, ушёл в степь и в том месте замер в мрачном раздумье. Через пара времени к нему подошла Радда. Он схватился было за нож, но она припугнула разбить ему голову пистолетной пулей и после этого объяснилась в любви; но, говорит, «волю-то я, Лойко, обожаю больше тебя; а без тебя мне не жить, как не жить и тебе без меня; так вот я желаю, чтобы ты был моим и душой, и телом». «Всё равняется, как ты ни крутись, я тебя одолею»,– продолжает она и требует, дабы он на следующий день же «покорился» и выразил эту покорность внешними символами: публично, перед всем табором поклонился бы ей в ноги и поцеловал ей руку. Зобар на другой сутки есть и держит перед табором обращение, в которой растолковывает, что Радда обожает собственную волю больше, чем его, а он, наоборот, обожает Радду больше, чем волю, и потому согласен на поставленные ею условия, но, говорит, «остается попытаться, такое ли у Радды моей крепкое сердце, каким она мне его показывала». С этими словами он вонзает нож в сердце Радды, и она умирает, «радуясь и говоря звучно и внятно: «Прощай, богатырь Лойко Зобар! Я знала, что ты так сделаешь». Выходит после этого папа Радды и убивает Зобара, но убивает, так сообщить, почтительно, как уплачивают долг глубокоуважаемому кредитору.

Такова любовь в тех фантастических, так сообщить, надземных сферах, где храбрецы г. Горького являются очищенными от всего, чем грязнит их мир кабаков, домов тюрем и терпимости. Пролита кровь, но не в какой-нибудь пьяной драке и не из корыстных видов: г. Неприятный так обставил дело, что кровь Радды проливается с ее согласия и она умирает «радуясь» и воздавая хвалу убийце, а ее папа и Зобар легко – один отдает, а второй приобретает долг. Зобар и Радда жадны жить. Как в короле Лире «любой вершок – король», так и в них любой вершок жить желает. Исходя из этого они желают быть совсем свободными, а любовь, они ощущают, уже урезывает эту свободу: «наблюдал я,– говорит Зобар,– данной ночью в собственный сердце и не отыскал места в нем ветхой вольной судьбы моей». В случае если любовь с их точки зрения и не совсем сходится с определением храбреца Достоевского («добровольно дарованное от любимого предмета право над ним тиранствовать»), то, по крайней мере, элемент господства, преобладания, власти играется в ней значительную роль. А так как Зобар и Радда равноценны, то задача покорения оказывается неосуществимой, и они на данной неосуществимости погибают. Но они не уклоняются от данной погибели и не жалеют о ней.

старая женщина Изергиль говорит такую легенду. Где-то, когда-то жили какие-то люди. Нахлынуло на них чужое племя и оттеснило в глухой, дремучий, болотистый лес. Не хорошо было нужно людям: назад идти запрещено – в том месте сильные и злые неприятели, а в первых рядах лес все дремучее, болота все непроходимее. Стали люди болеть, умирать. «Уже желали идти к неприятелю и принести ему в дар себя и волю собственную, и никто уж, испуганный смертью, не опасался рабской судьбе». Но среди данной запуганной толпы был Данко. Изергиль особенно напирает на его смелость и красоту – должно быть, он был похож на Лойко Зобара. Данко взялся вести своих друзей по несчастию. Не то дабы он знал какие-нибудь надёжные либо эргономичные дороги – нет, единственно, на что он сослался, это то, что обязан же быть у этого ужасного леса где-нибудь финиш, по причине того, что так как всему на свете не редкость финиш. Но он заявил это с таковой уверенностью, что в сердцах слушателей заиграла надежда и они пошли за Данко. Но лес становился все гуще, мрачнее, люди стали роптать и, наконец, кроме того угрожать Данко смертью. жалость и Негодование к этим презренным людям овладели Данко, «и вот его сердце вспыхнуло броским огнем жажды спасти их и вывести на легкий путь… И внезапно он порвал руками себе грудь и оторвал из нее собственный сердце и высоко поднял его над головой. Оно же пылало так ярко, как солнце, и бросче солнца, и целый лес замолчал, освещенный этим факелом великой любви к людям, а тьма разлетелась от света его и в том месте, глубоко в лесу, дрожащая, пала в гнилой зев болота». Руководимые этим факелом люди прошли через лес в степь, но тут Данко, «кинув весёлый взгляд на развернувшуюся перед ним свободную почву», погиб. «Люди же, весёлые и полные надежд, не увидели смерти его и не видали, что еще пылает рядом с трупом Данко его храброе сердце. Лишь один осмотрительный человек увидел это и, опасаясь чего-то, наступил на гордое сердце ногой. И вот оно, рассыпавшись в искры, угасло…»

Данко совершает подвиг самопожертвования, причем выясняется одиноким сперва впереди смущенной толпы, позже одиноким перед разъяренной толпой, позже снова одиноким впереди толпы обнадеженной, спасенной и неблагодарной. Ларра (это имя, по объяснению старая женщина Изергиль, значит «отверженный, выброшенный вон») также одинок в толпе соплеменников, но он не совершает подвига самопожертвования. Наоборот… Ларра – сын орла и похищенной им дамы. Орел погиб («в то время, когда он стал не сильный, то поднялся в последний раз высоко на небо и, сложив крылья, не легко упал оттуда на острые уступы гор»), его невольная супруга возвратилась к собственному племени с двадцатилетним сыном, сильным, гордым и храбрым красавцем, опять-таки наподобие Зобара либо Данко. Он сходу поднялся в плохие отношения к старейшинам племени, отказавшись им повиноваться и заявив, что «таких, как он, нет больше». После этого он подошел к одной прекрасной девушке и обнял ее; она его оттолкнула, а он «ударил ее и, в то время, когда она упала, поднялся ногой на ее грудь, поднялся так, что из ее уст кровь брызнула к небу и она набралась воздуха тяжко, извилась змеей и погибла». Его связали и желали казнить, но сперва постарались добиться, для чего он убил девушку. Он отказался отвечать связанный, а в то время, когда его развязали, сообщил следующее: «Я, возможно, сам не правильно осознаю то, что произошло. Я убил ее потому, мне думается, что меня оттолкнула она; а мне было необходимо ее». Из предстоящего беседы стало известно, что «он вычисляет себя первым на земле и что, не считая себя, он не видит ничего. Всем кроме того страшно стало, в то время, когда осознали, на какое одиночество он обрекал себя. У него не было ни племени, ни матери, ни подвигов, ни скота, ни жены, и он не желал ничего этого». И в то время, когда осознали это, то умнейший из старейшин племени придумал ему ужасное наказание: «Наказание ему в нем самом! Разрешите войти его, пускай он будет свободен. Вот его наказание». парень радостно ушел и начал жить «вольный, как папа его; но его папа не был человеком, а данный был человек». Он был ловок, силен, хищен, твёрд; он приходил иногда к людям и брал все, что ему необходимо было. В него стреляли, но стрелы «не могли пронизать его тела, обвитого невидимым человеку покрывалом высшей кары». Многие, многие годы жил он так, но наконец это ему надоело. «Запрещено постоянно наслаждаться – утратишь цену удовольствию и захочется мучиться». Он и отправился к людям с целью этого, но они не прикоснулись его, он покушался убить себя, но смерть не брала его. «В глазах его было столько тоски, что возможно было бы отравить ею всех людей мира. И без того с той поры остался он один, вольный и ищущий смерти. И вот он ходит, ходит, везде…»

Лойко Зобар, Радда, Сокол, Чиж, Данко, Ларра – вот вся портретная галерея совершенных, очищенных от грязи оборванцев г. Горького. Что это как раз они – преображенные Челкаши, Мальвы, Кувалды, Косяки и проч., – в этом чуть ли кто-нибудь усомнится. Мы видим в них ту же «жадность жить»; то же рвение к ничем не ограниченной свободе; то же отверженность и фатальное одиночество, причем непросто установить – отверженные они либо отвергнувшие; ту же желание и высокую самооценку первенствовать, покорять, находящие себе оправдание в выраженном либо немногословном признании окружающих; то же тяготение к чему-нибудь чрезвычайному, пускай кроме того неосуществимому, за чем обязана последовать смерть; ту же жажду удовольствия, соединенную с готовностью как причинить страдание, так и принять его; ту же неуловимость границы между страданием и наслаждением.

Но это не трафареты, а варианты, время от времени, в отдельных чертах, кроме того через чур родные между собою, время от времени расходящиеся довольно далеко, но, по крайней мере, так сообщить, вращающиеся около одной оси.

1898 год

Отыщите в тексте ответы на следующие вопросы:

— Чем позвана полемика около рассказов Неприятного?

— О каких «фантастических» существах в рассказах Неприятного говорится в статье?

— Из-за чего рассказ Макара Чудры думается Михайловскому «неудачной подделкой»?

— Как в статье разъясняется обстоятельство ужасного финала рассказа «Макар Чудра»?

— В чем проявляется одиночество Данко? Ларры?

— каков собирательный портрет храбреца рассказов Неприятного?

Старайтесь формулировать ответы собственными словами, опираясь на прочтённый текст, при необходимости применяйте цитаты из статьи.

— Сформулируйте вопросы, на каковые еще, по-вашему, направляться дать ответ в конспекте.

— Согласны ли вы с автором статьи в оценке проблематики, храбрецов, художественных преимуществ рассказов Неприятного? Обоснуйте собственную точку зрения.


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: