Продолжение истории о нарциссе

Всем известен миф о красивом парне, что целыми днями напролет смотрел на собственный отражение в ручье, наслаждаясь собственной красотой. В итоге, заглядевшись, он упал в воду и захлебнулся. На берегу же вырос цветок, названный в память погибшего.

В то время, когда Нарцисс погиб, нимфы леса – дриады – увидели, что питьевая вода в ручье сделалась от слез соленой.

– О чем ты плачешь? – поинтересовались у него дриады.

– Я оплакиваю Нарцисса, – отвечал ручей.

– Неудивительно, – сообщили дриады. – В итоге, мы так как постоянно бежали за ним вслед, в то время, когда он проходил по лесу, а ты – единственный, кто видел его красоту вблизи.

– А он был красив? – задал вопрос тогда ручей.

– Да кто же лучше тебя может делать выводы об этом? – удивились лесные нимфы. – Не на твоем ли берегу, склонившись не над твоими ли водами, проводил он дни?

Ручей продолжительно молчал и наконец ответил:

– Я плачу по Нарциссу, не смотря на то, что ни при каких обстоятельствах не осознавал, что он – красив. Я плачу вследствие того что всегда, в то время, когда он опускался на мой берег и склонялся над моими водами, в глубине его глаз отражалась моя красота.

роза и Соловей

– Она заявила, что будет танцевать со мной, в случае если я принесу ей красных роз, – вскрикнул юный Студент, – но в моем саду нет ни одной красной розы.

Его услышал Соловей, в собственном гнезде на Дубе, и, удивленный, выглянул из листвы.

– Ни единой красной розы во всем моем саду! – сетовал Студент, и его красивые глаза наполнились слезами. – Ах, от каких пустяков зависит порою счастье! Я прочел все, что написали умные люди, я постиг все тайны философии, – а жизнь моя разбита из-за того лишь, что у меня нет красной розы.

– Вот он наконец-то, настоящий влюбленный, – сообщил себе Соловей. – Ночь за ночью я пел о нем, не смотря на то, что и не знал его, ночь за ночью я говорил о нем звездам, и, наконец, я встретился с ним. Его волосы черны, как чёрный гиацинт, а губы его красны, как та роза, которую он ищет; но страсть сделала его лицо бледным, как слоновая кость, и скорбь наложила печать на его чело.

– на следующий день вечером принц дает бал, – шептал юный Студент, – и моя дорогая приглашена. В случае если я принесу ей красную розу, она будет танцевать со мной до восхода солнца. В случае если я принесу ей красную розу, я буду держать ее в собственных объятиях, она склонит голову ко мне на плечо, и моя рука будет сжимать ее руку. Но в моем саду нет красной розы, и мне нужно будет сидеть в одиночестве, а она пройдет мимо.

Она кроме того не посмотрит на меня, и сердце мое разорвется от горя.

– Это настоящий влюбленный, – сообщил Соловей. – То, о чем я только пел, он переживает на деле; что для меня радость, то для него страдание. Воистину любовь – это чудо. Она драгоценнее изумруда и дороже красивейшего опала. Жемчуга и гранаты не смогут приобрести ее, и она не выставляется на рынке. Ее не приторгуешь в лавке и не выменяешь на золото.

– На хорах будут сидеть музыканты, – продолжал юный Студент. – Они будут играть на скрипках и арфах, и моя дорогая будет танцевать под звуки струн. Она будет носиться по зале с таковой легкостью, что ноги ее не коснутся паркета, и около нее будут толпиться придворные в расшитых одеждах. Но со мной она не захочет танцевать, по причине того, что у меня нет для нее красной розы.

И парень упал ничком на траву, закрыл лицо руками и начал плакать.

– О чем он плачет? – задала вопрос маленькая зеленая Ящерица, которая проползала мимо него, помахивая хвостиком.

– Да, в действительности, о чем? – подхватила Бабочка, порхавшая в погоне за солнечным лучом.

– О чем? – задала вопрос Маргаритка ласковым шепотом собственную соседку.

– Он плачет о красной розе, – ответил Соловей.

– О красной розе! – вскрикнули все. – Ах, как смешно!

А маленькая Ящерица, пара склонная к цинизму, дерзко расхохоталась.

Один лишь Соловей осознавал страдания Студента, он негромко сидел на Дубе и думал о таинстве любви.

Но вот он расправил собственные чёрные крылышки и взвился в атмосферу. Он пролетел над рощей, как тень, и, как тень, пронесся над садом.

Среди зеленой лужайки стоял пышный Розовый Куст. Соловей встретился с ним, подлетел к нему и спустился на одну из его веток.

– Дай мне красную розу, – вскрикнул он, – и я спою тебе собственную лучшую песню!

Но Розовый Куст покачал головой.

– Мои розы белые, – ответил он, – они белы, как морская пена, они белее снега на горных вершинах. Поди к моему брату, что растет около ветхих солнечных часов, – возможно, он даст тебе то, чего ты просишь.

И Соловей полетел к Розовому Кусту, что рос около ветхих солнечных часов.

– Дай мне красную розу, – вскрикнул он, – и я спою тебе собственную лучшую песню!

Но Розовый Куст покачал головой.

– Мои розы желтые, – ответил он, – они желты, как волосы сирены, сидящей на янтарном престоле, они желтее златоцвета на нескошенном лугу. Поди к моему брату, что растет под окном у Студента, возможно, он даст тебе то, чего ты просишь.

И Соловей полетел к Розовому Кусту, что рос под окном у Студента.

– Дай мне красную розу, – вскрикнул он, – и я спою тебе собственную лучшую песню!

Но Розовый Куст покачал головой.

– Мои розы красные, – ответил он, – они красны, как лапки голубя, они краснее кораллов, что колышутся, как веер, в пещерах на дне океана. Но кровь в моих жилах застыла от зимней стужи, холод побил мои почки, буря поломала мои ветки, и в текущем году у меня совсем не будет роз.

– Одну лишь красную розу – вот все, чего я прошу, – вскрикнул Соловей. – Одну-единственную красную розу! Знаешь ты метод взять ее?

– Знаю, – ответил Розовый Куст, – но он так страшен, что у меня не достаточно духу открыть его тебе.

– Открой мне его, – попросил Соловей, – я не опасаюсь.

– Если ты желаешь взять красную розу, – молвил Розовый Куст, – ты обязан сам создать ее из звуков песни при лунном сиянии, и ты обязан обагрить ее кровью сердца. Ты обязан петь мне, прижавшись грудью к моему птицу. Всю ночь ты задолжал мне петь, и мой шип пронзит твое сердце, и твоя живая кровь перельется в мои жилы и ста нет моею кровью.

– Смерть – дорогая цена за красную розу, – вскрикнул Соловей. – Жизнь мила каждому! Как прекрасно, сидя в лесу, наслаждаться солнцем в золотой колеснице и луною в колеснице из жемчуга. Сладко благоухание боярышника, милы светло синий колокольчики в равнине и вереск цветущий на буграх. Но Любовь дороже Жизни, и сердце какой-то пташки – ничто в сравнении с людской сердцем!

И, взмахнув собственными чёрными крылышками, Соловей взвился в атмосферу. Он пронесся над садом, как тень, и, как тень, пролетел над рощей.

А Студент все еще лежал в траве, где его покинул Соловей, и слезы еще не высохли в его красивых глазах.

– Радуйся! – крикнул ему Соловей. – Радуйся, будет у тебя красная роза. Я создам ее из звуков моей песни при лунном сиянии и обагрю ее тёплой кровью собственного сердца. В приз я прошу у тебя одного: будь верен собственной Любви, потому что, как ни умна Философия, в Любви больше Мудрости, чем в Философии, – и как ни могущественна Власть, Любовь посильнее любой Власти. У нее крылья цвета пламени, и пламенем окрашено тело ее. Уста ее сладки, как мед, а дыхание подобно ладану.

Студент привстал на локтях и слушал, но он не осознал того, что сказал ему Соловей, потому что он знал лишь то, что написано в книгах.

А Дуб осознал и опечалился, по причине того, что весьма обожал эту малую пташку, которая свила себе гнездышко в его ветвях.

– Спой мне в последний раз твою песню, – тихо сказал он. – Я буду очень сильно тосковать, в то время, когда тебя не станет.

И Соловей начал петь Дубу, и пение его напоминало журчание воды, льющейся из серебряного кувшина.

В то время, когда Соловей кончил петь, Студент встал с травы, вынул из кармана карандаш и записную книжку и сообщил себе, направляясь к себе из рощи:

– Да, он мастер формы, это у него забрать запрещено. Но имеется ли у него чувство? Опасаюсь, что нет. В сущности, он подобен практически всем живописцев: большое количество виртуозности и ни капли искренности. Он ни при каких обстоятельствах не принесет себя в жертву второму. Он думает только о музыке, а каждый знает, что мастерство эгоистично. Но, нельзя не согласиться с тем, что иные из его трелей страно прекрасны. Жаль лишь, что в них нет никакого смысла, и они лишены практического значения.

И он отправился к себе в помещение, лег на узкую койку и начал думать о собственной любви; скоро он погрузился в сон.

В то время, когда на небе засияла луна, Соловей прилетел к Розовому Кусту, сел к нему на ветку и прижался к его шипу. Всю ночь он пел, прижавшись грудью к шипу, и холодная хрустальная луна слушала, склонив собственный лик. Всю ночь он пел, а шип вонзался в его грудь все глубже и глубже, и из нее по каплям сочилась теплая кровь.

Вначале он пел о том, как прокрадывается любовь в сердце девочки и мальчика. И на Розовом Кусте, на самом верхнем побеге, начала распускаться прекрасная роза. Песня за песней – лепесток за лепестком. Вначале роза была бледная, как легкий туман над рекою, – бледная, как стопы зари, и серебристая, как крылья восхода солнца. Отражение розы в серебряном зеркале, отражение розы в недвижной воде – вот какова была роза, расцветавшая на верхнем побеге Куста.

А Куст кричал Соловью, дабы тот еще крепче прижал ся к шипу.

– Крепче прижмись ко мне, дорогой Соловушка, не то сутки придет раньше, чем заалеет роза!

Все крепче и крепче прижимался Соловей к шипу, и песня его звучала все громче и громче, потому что он пел о зарождении страсти в душе девушки и мужчины.

И лепестки розы окрасились ласковым румянцем, как лицо жениха, в то время, когда он целует в губы собственную невесту. Но шип еще не пробрался в сердце Соловья, и сердце розы оставалось белым, потому что лишь живая кровь соловьиного сердца может обагрить сердце розы.

Снова Розовый Куст крикнул Соловью, дабы тот крепче прижался к шипу.

– Крепче прижмись ко мне, дорогой Соловушка, не то сутки придет раньше, чем заалеет роза!

Соловей еще посильнее прижался к шипу, и острие коснулось наконец его сердца, и все тело внезапно пронзила ожесточённая боль. Все мучительнее и мучительнее становилась боль, все громче и громче раздавалось пенье Соловья, потому что он пел о Любви, которая обретает совершенство в Смерти, о той Любви, которая не умирает в могиле.

И стала красном прекрасная роза, подобно утренней зре на востоке. Алым стал ее венчик, и алым, как рубин, стало ее сердце.

А голос Соловья все слабел и слабел, и вот крылышки его судорожно затрепыхались, а глазки заволокло туманом. Песня его замирала, и он ощущал, как что-то сжимает его горло.

Но вот он испустил собственную последнюю трель. Бледная луна услышала ее и, забыв о восходе солнца, застыла на небе. Красная роза услышала ее и, вся затрепетав в экстазе, раскрыла собственные лепестки навстречу прохладному дуновению утра. Эхо понесло эту трель к собственной багровой пещере в горах и разбудило дремавших в том месте пастухов. Трель прокатилась по речным камышам, и те отдали ее морю.

– Наблюдай! – вскрикнул Куст. – Роза стала красной!

Но Соловей ничего не ответил. Он лежал мертвый в высокой траве, и в сердце у него был острый шип.

В 12 часов дня Студент открыл окно и выглянул в сад.

– Ах, какое счастье! – вскрикнул он. – Вот она, красная роза. В жизни не видал таковой прекрасной розы! У нее, возможно, какое-нибудь долгое латинское наименование.

И он высунулся из окна и сорвал ее.

Позже он забрал шляпу и побежал к Доктору наук, держа розу в руках.

Профессорская дочь сидела у порога и наматывала светло синий шелк на катушку. Маленькая собачка лежала у нее в ногах.

– Вы давали слово, что станете со мной танцевать, в случае если я принесу вам красную розу! – вскрикнул Студент. – Вот самая красная роза на свете. Приколите ее вечером поближе к сердцу, и, в то время, когда мы будем танцевать, она поведает вам, как я обожаю вас.

Но женщина нахмурилась.

– Опасаюсь, что эта роза не подойдет к моему туалету, – ответила она. – К тому же племянник камергера отправил мне настоящие каменья, а всякому как мы знаем, что каменья куда дороже цветов.

– Как вы неблагодарны! – с печалью сообщил Студент и кинул розу на землю.

Роза упала в колею, и ее раздавило колесом телеги.

– Неблагодарна? – повторила женщина. – Право же, какой вы грубиян! Да и кто вы таковой, в итоге? Всего-навсего студент. Не думаю, чтобы у вас были такие серебряные пряжки к туфлям, как у камергерова племянника.

И она поднялась с кресла и ушла в помещения.

– Какая глупость – эта Любовь, – думал Студент, возвращаясь к себе. – В ней и наполовину нет той пользы, какая имеется в Логике. Она ничего не обосновывает, постоянно обещает несбыточное и заставляет верить в неосуществимое. Она страно непрактичная, а так как наш век – век практический, то возвращусь я лучше к Философии и буду изучать Метафизику.

И он возвратился к себе в помещение, вытащил громадную запыленную книгу и принялся ее просматривать.

Радостный Принц

На высокой колонне, над городом, стояла статуя Радостного Принца. Принц был покрыт сверху донизу листочками чистого золота. Вместо глаз у него были сапфиры, и большой рубин сиял на рукоятке его шпаги.

Все восхищались Принцем.

– Он красив, как флюгер-петух! – изрек Муниципальный Советник, жаждавший прослыть за узкого ценителя искусств. – Но, само собой разумеется, флюгер куда нужнее! – прибавил он в тот же час же, опасаясь, что его обвинят в непрактичности; а уж в этом он не был повинен.

– Попытайся напоминать Радостного Принца! – убеждала разумная мама собственного мальчугана, что все плакал, дабы ему дали луну. – Радостный Принц ни при каких обстоятельствах не капризничает!

– Я рад, что на свете нашелся хоть один счастливец! – пробормотал гонимый судьбой горемыка, взирая на эту красивую статую.

– Ах, он совсем как ангел! – восхищались Приютские Дети, толпою выходя из собора в ярко-белоснежных передниках и пунцовых пелеринках.

– Откуда вы это понимаете? – возразил Преподаватель Математики. – Так как ангелов вы ни при каких обстоятельствах не видали.

– О, мы их видим во сне! – отозвались Приютские Дети, и Преподаватель Математики нахмурился и сурово посмотрел на них: ему не нравилось, что дети видят сны.

Как-то ночью пролетала тем городом Ласточка. Ее подруга вот уже седьмая семь дней как улетели в Египет, а она отстала от них, по причине того, что была влюблена в эластичный прекрасный Тростник. Еще ранней весной она встретилась с ним, гоняясь за желтым громадным мотыльком, да так и застыла, неожиданно прельщенная его стройным станом.

– Желаешь, я полюблю тебя? – задала вопрос Ласточка с первого слова, поскольку обожала во всем прямоту; и Тростник поклонился ей в ответ.

Тогда Ласточка начала кружиться над ним, иногда касаясь воды и оставляя за собой на воде серебристую рябь. Так она высказывала любовь. И без того длилось все лето.

– Что за нелепая сообщение! – щебетали остальные ласточки. – Так как у Тростника ни гроша за душой и целая куча родственников.

Вправду, вся эта речка близко заросла тростниками. Позже наступила осень, и ласточки улетели.

В то время, когда они улетели, Ласточка почувствовала себя сиротою, и эта привязанность к Тростнику показалась ей весьма тягостной.

– Боже, поскольку он как немой, ни слова от него не добьешься, – сказала с упреком Ласточка, – и я опасаюсь, что он весьма кокетлив: заигрывает с каждым ветерком.

И действительно, чуть лишь ветер, Тростник так и гнется, так и кланяется.

– Пускай он домосед, но так как я-то обожаю путешествовать, и моему мужу не мешало бы также обожать путешествия.

– Ну что же, полетишь ты со мной? – наконец задала вопрос она, но Тростник лишь головой покачал: он был так привязан к дому!

– Ах, ты игрался моею любовью! – крикнула Ласточка. – Прощай же, я лечу к пирамидам!

И она улетела.

Весь день летела она и к ночи прибыла в город.

«Где бы мне тут остановиться? – задумалась Ласточка. – Надеюсь, город уже приготовился достойно встретить меня?»

Тут она заметила статую на высокой колонне.

– Вот и превосходно. Я тут и устроюсь: красивое место и большое количество свежего воздуху.

И она приютилась у ног Радостного Принца.

– У меня золотая спальня! – разнеженно сообщила она, озираясь.

И она уже расположилась ко сну и запрятала головку под крыло, как внезапно на нее упала тяжелая капля.

– Как необычно! – удивилась она. – На небе ни облачка. Звезды такие чистые, ясные, – откуда же взяться дождю? Климат в северной части Европы легко страшен. Мой Тростник обожал ливень, но так как он таковой самолюбец.

Тут упала вторая капля.

– Какая же польза от статуи, если она кроме того от дождя не может укрыть? Поищу-ка себе пристанища где-нибудь у трубы на крыше. – И Ласточка решила улететь.

Но опоздала она расправить крылья, как упала третья капля.

Ласточка взглянула вверх, и что же заметила она!

Глаза Радостного Принца были наполнены слезами. Слезы катились по его золоченым щекам. И без того замечательно было его лицо в лунном сиянии, что Ласточка преисполнилась жалостью.

– Кто ты таковой? – задала вопрос она.

– Я Радостный Принц.

– Но для чего же ты плачешь? Ты меня промочил полностью.

– В то время, когда я был жив и у меня было живое человеческое сердце, я не знал, что такое слезы, – ответила статуя. – Я жил во дворце Sans Souci (Беззаботности – фр.), куда скорби вход воспрещен. Днем я забавлялся в саду с приятелями, а вечером я танцевал в Громадном Зале. Сад был окружен высокой стеной, и я ни разу не додумался задать вопрос, что же происходит за ней. Около меня все было так замечательно! «Радостный Принц» – величали меня приближенные, и в самом деле, я был радостен, в случае если лишь в удовольствиях счастье. Так я жил, так и погиб. И вот сейчас, в то время, когда я уже неживой, меня поставили тут, наверху, так высоко, что мне видны все скорби и вся нищета моей столицы. И не смотря на то, что сердце сейчас у меня оловянное, я не могу удержаться от слез.

«А, так ты далеко не весь золотой!» – поразмыслила Ласточка, но, само собой разумеется, не вслух, по причине того, что была достаточно вежлива.

– В том месте, далеко, в узкой улочке, я вижу убогий дом, – продолжала статуя негромким мелодическим голосом. – Одно окно открыто, и мне видна дама, сидящая у стола. Лицо у нее изможденное, руки огрубевшие и красные, они сплошь исколоты иглой, по причине того, что она швея. Она вышивает страстоцветы на шелковом платье красивейшей из фрейлин королевы для ближайшего придворного бала. А в постельке, поближе к углу, ее больное дитя. Ее мальчик лежит в лихорадке и требует, дабы ему дали апельсинов. Но у матери нет ничего, лишь речная вода. И вот данный мальчик плачет. Ласточка, Ласточка, маленькая Ласточка! Не снесешь ли ты ей рубин из моей шпаги? Ноги мои прикованы к пьедесталу, и я не в силах сдвинуться с места.

– Меня ожидают не дождутся в Египте, – ответила Ласточка. – Мои подруги кружатся над Нилом и разговаривают с пышными лотосами. Не так долго осталось ждать они полетят на ночлег в усыпальницу Великого Царя. В том месте почивает он сам, в собственном шикарном гробу. Он закутан в желтые ткани и набальзамирован благовонными травами. Шея у него обвита бледно-зеленой нефритовой цепью, а руки его как осенние листья.

– Ласточка, Ласточка, маленькая Ласточка. Останься тут на одну лишь ночь и будь моей посланницей. Мальчику так хочется выпивать, а мать его так печальна.

– Не очень-то мне по сердцу мальчик. Прошлым летом, в то время, когда я жила над рекою, дети мельника, злые мальчишки, постоянно швыряли в меня каменьями. Само собой разумеется, где им попасть! Мы, ласточки, через чур увертливы. К тому же мои предки славились особенной ловкостью, но все-таки это было весьма непочтительно.

Но Радостный Принц был так опечален, что Ласточка пожалела его.

– Тут весьма холодно, – сообщила она, – но ничего, эту ночь я останусь с тобой и выполню твое поручение.

– Благодарю тебя, маленькая Ласточка, – молвил Радостный Принц.

И вот Ласточка выклевала громадной рубин из шпаги Радостного Принца и полетела с этим рубином над муниципальными крышами. Она пролетела над колокольней собора, где стоят беломраморные изваяния ангелов. Она пролетела над королевским дворцом и слышала звуки музыки. На балкон вышла прекрасная женщина, и с нею ее любимый.

– Какое чудо эти звезды, – сообщил ей любимый, – и как прекрасна власть любви!

– Надеюсь, мое платье поспеет к придворному балу, – ответила она. – Я приказала на нем вышить страстоцветы, но швеи такие лентяйки.

Ласточка пролетела над рекою и заметила огни на корабельных мачтах. Она пролетела над Гетто и заметила ветхих иудеев, заключавших между собою сделки и взвешивавших монеты на бронзовых весах. И наконец она прилетела к убогому дому и посмотрела в том направлении. Мальчик метался в жару, а мать его прочно заснула – она так была утомлена. Ласточка пробралась в каморку и положила рубин на стол, рядом с наперстком швеи. Позже она стала беззвучно кружиться над мальчиком, навевая на его лицо прохладу.

– Как мне стало прекрасно! – сообщил ребенок. – Значит, я не так долго осталось ждать поправлюсь. – И он впал в приятную дремоту.

А Ласточка возвратилась к Радостному Принцу и поведала ему обо всем.

– И необычно, – заключила она собственный рассказ, – не смотря на то, что на дворе стужа, мне сейчас нисколько не холодно.

– Это вследствие того что ты сделала хорошее дело! – растолковал ей Радостный Принц.

И Ласточка задумалась над этим, но в тот же час же заснула. Стоило ей задуматься, и она засыпала. Утром она полетела на речку купаться.

– Необычное, необъяснимое явление! – сообщил Доктор наук Орнитологии, проходивший в ту пору по мосту. – Ласточка – среди зимы!

И он напечатал об этом пространное письмо в местной газете. Все цитировали это письмо; оно было полно таких слов, которых никто не осознавал.

«Сейчас же ночью – в Египет!» – поразмыслила Ласточка, и сходу ей стало радостно.

Она посетила все монументы и продолжительно сидела на шпице соборной колокольни. Куда бы она ни явилась, воробьи принимались чирикать: «Что за чужак! Что за чужак!» – и кликали ее знатной иностранкой, что было для нее очень лестно.

В то время, когда же взошла луна, Ласточка возвратилась к Радостному Принцу.

– Нет ли у тебя поручений в Египте? – звучно задала вопрос она. – Я сию 60 секунд улетаю.

– Ласточка, Ласточка, маленькая Ласточка! – взмолился Радостный Принц. – Останься на одну лишь ночь.

– Меня ожидают в Египте, – ответила Ласточка. – на следующий день подруги мои полетят на вторые пороги Нила. В том месте в камышах лежат гиппопотамы, и на великом гранитном престоле восседает в том месте всевышний Мемнон. Всю ночь он смотрит на звезды, а в то время, когда засияет денница, он приветствует ее весёлым кликом. В 12 часов дня желтые львы сходят к реке на водопой. Глаза их подобны зеленым бериллам, а гул их громче, чем гул водопада.

– Ласточка, Ласточка, маленькая Ласточка! – сообщил ей Радостный Принц. – В том месте, далеко, за городом я вижу в мансарде парня. Он склонился над столом, над бумагами. Перед ним в стакане увядшие фиалки. Его губы алы, как гранаты, его каштановые волосы вьются, а глаза его громадные и мечтательные. Он спешит закончить собственную пьесу для Директора Театра, но он через чур озяб, пламя догорел у него в очаге, и от голода он вот-вот лишится эмоций.

– Прекрасно, я останусь с тобой до утра! – сообщила Ласточка Принцу. У нее было предоброе сердце. – Где же у тебя второй рубин?

– Нет у меня больше рубинов, увы! – молвил Радостный Принц. – Мои глаза – это все, что осталось. Они сделаны из редкостных сапфиров и тысячу лет назад были привезены из Индии. Выклюй один из них и отнеси тому человеку. Он реализует его ювелиру и приобретёт себе дров и еды, и закончит собственную пьесу.

– Дорогой Принц, я не могу сделать это! – И Ласточка начала плакать.

– Ласточка, Ласточка, маленькая Ласточка! Выполни волю мою!

И выклевала Ласточка у Радостного Принца глаз, и полетела к жилищу поэта. Ей было нетрудно пробраться в том направлении, потому что крыша была дырявая. Через эту крышу и пробралась Ласточка в помещение. парень сидел, закрыв лицо руками, и не слыхал трепетания крыльев. Лишь позже он увидел сапфир в кучке увядших фиалок.

– Но меня начинают ценить! – весело вскрикнул он. – Это от какого-нибудь знатного поклонника. Теперь-то я могу закончить собственную пьесу. – И счастье было на его лице.

А утром Ласточка отправилась в гавань. Она села на мачту громадного корабля и стала оттуда наблюдать, как матросы извлекают на канатах из трюма какие-то коробки.

– Дружнее! Дружнее! – кричали они, в то время, когда ящик поднимался наверх.

– Я улетаю в Египет! – сказала им Ласточка, но на нее никто не обратил внимания.

Лишь вечером, в то время, когда взошла луна, Ласточка возвратилась к Принцу.

– Я пришла проститься с тобой! – с далека закричала она.

– Ласточка, Ласточка, маленькая Ласточка! – взмолился Радостный Принц. – Не останешься ли ты до утра?

– Сейчас зима, – ответила Ласточка, – и не так долго осталось ждать тут отправится холодный снег. А в Египте солнце согревает зеленые листья пальм, и крокодилы растянулись в тине и лениво смотрят по сторонам. Мои подруги вьют уже гнезда в Баальбековом храме, а розовые голуби и белые наблюдают на них и воркуют. Дорогой Принц, я не могу остаться, но я ни при каких обстоятельствах не забуду тебя, и, в то время, когда наступит весна, я принесу тебе из Египта два драгоценных камня вместо тех, каковые ты дал. Краснее, чем красная роза, будет рубин у тебя, и сапфир голубее морской волны.

– Внизу, на площади, – сообщил Радостный Принц, – стоит маленькая девочка, которая торгует спичками. Она уронила их в канаву, они испортились, и папа ее прибьет, если она возвратится без денег. Она плачет. У нее ни башмаков, ни чулок, и голова у нее непокрыта. Выклюй второй мой глаз, дай его девочке, и папа не побьет ее.

– Я могу остаться с тобой еще одну ночь, – ответила Ласточка, – но выклевать твой глаз не могу. Так как тогда ты будешь совсем слепой.

– Ласточка, Ласточка, маленькая Ласточка! – молвил Радостный Принц, – выполни волю мою!

И она выклевала у Принца второй глаз, и подлетела к девочке, и уронила ей в руку прекрасный сапфир.

– Какое прекрасное стеклышко! – вскрикнула маленькая девочка и, смеясь, побежала к себе.

Ласточка возвратилась к Принцу.

– Сейчас, в то время, когда ты слепой, я останусь с тобой навеки.

– Нет, моя дорогая Ласточка, – ответил несчастный Принц, – ты обязана отправиться в Египет.

– Я останусь с тобой навеки, – сообщила Ласточка и уснула у его ног.

С утра весь день просидела она у него на плече и говорила ему о том, что видела в далеких краях: о розовых ибисах, каковые долгой фалангой стоят на отмелях Нила и клювами вылавливают золотых рыбок; о Сфинксе, ветхом как мир, живущем в пустыне и опытном все; о торговцах, каковые медлительно шествуют рядом со собственными верблюдами и выбирают янтарные четки; о Царе Лунных гор, что темён, как тёмное дерево, и поклоняется громадному осколку хрусталя; о великом Зеленом Змее, дремлющем в пальмовом дереве, где двадцать жрецов кормят его медовыми пряниками; о пигмеях, что плавают по озеру на плоских широких страницах и всегда сражаются с бабочками.

– Дорогая Ласточка, – отозвался Радостный Принц, – все, о чем ты говоришь, страно. Но самое необычное в мире – это людские страдания. Где ты отыщешь им разгадку? Облети же мой город, дорогая Ласточка, и поведай мне обо всем, что заметишь.

И Ласточка пролетела над всем огромным городом, и она видела, как в пышных палатах ликуют богатые, а бедные сидят у их порогов. В чёрных закоулках побывала она и видела бледные лица истощенных детей, безрадосно смотрящих на тёмную улицу. Под мостом два мелких мальчика лежали обнявшись, стараясь согреть друг друга.

– Нам хочется имеется! – повторяли они.

– Тут не надеется валяться! – закричал Милицейский.

И опять они вышли под ливень. Ласточка возвратилась к Принцу и рассказала все, что видела.

– Я целый позолоченный, – сообщил Радостный Принц. – Сними с меня золото, листок за листком, и раздай его бедным. Люди считаюм, что в золоте счастье.

Листок за листком Ласточка снимала со статуи золото, покуда Радостный Принц не сделался тусклым и серым. Листок за листком раздавала она его чистое золото бедным, и детские щеки розовели, и дети начинали смеяться и затевали на улицах игры.

– А у нас имеется хлеб! – кричали они.

Позже выпал снег, а за снегом пришел и холод. Улицы засеребрились и стали сверкать; сосульки, как хрустальные кинжалы, повисли на крышах домов; все закутались в шубы, и мальчики в красных шапочках катались по льду на коньках.

Ласточка, бедная, зябла и мерзла, но не желала покинуть Принца, поскольку весьма обожала его. Она украдкой подбирала у булочной крошки и рукоплескала крыльями, дабы согреться. Но наконец она осознала, что настало время умирать. Лишь и хватило у нее силы – в последний раз взобраться Принцу на плечо.

– Прощай, дорогой Принц! – тихо сказала она. – Ты разрешишь мне поцеловать твою руку?

– Я рад, что ты наконец улетаешь в Египет, – ответил Радостный Принц. – Ты через чур продолжительно тут оставалась; но ты обязана поцеловать меня в губы, по причине того, что я обожаю тебя.

– Не в Египет я улетаю, – ответила Ласточка. – Я улетаю в Обитель Смерти. Сон и Смерть не родные ли братья?

И она поцеловала Радостного Принца в уста и упала мертвая к его ногам.

И в ту же 60 секунд необычный треск раздался у статуи внутри, будто что-то разорвалось. Это раскололось оловянное сердце. Воистину был ожесточённый холод.

Рано утром внизу на проспекте гулял Глава горадминистрации Города, а с ним Муниципальные Советники. Проходя мимо колонны Принца, Глава горадминистрации взглянуть на статую.

– Боже! Какой стал оборвыш данный Радостный Принц! – вскрикнул Глава горадминистрации.

– Как раз, как раз оборвыш! – подхватили Муниципальные Советники, каковые неизменно во всем соглашались с Главой горадминистрации.

И они приблизились к статуе, дабы осмотреть ее.

– Рубина уже нет в его шпаге, глаза его выпали, и позолота с него сошла, – продолжал Глава горадминистрации. – Он хуже любого бедного!

– Как раз хуже бедного! – подтвердили Муниципальные Советники.

– А у ног его валяется какая-то мертвая птица. Нам следовало бы издать распоряжение: птицам тут умирать воспрещается.

И Секретарь горсовета в тот же час же занес это предложение в книгу.

И свергли статую Радостного Принца.

– В нем уже нет красоты, а значит, нет и пользы! – сказал в Университете Доктор наук Эстетики.

И расплавили статую в горне, и созвал Глава горадминистрации горсовет, и сделали вывод, что делать с металлом.

– Сделаем новую статую! – внес предложение Глава горадминистрации. – И эта новая статуя пускай изображает меня!

– Меня! – сообщил любой советник, и все они стали ссориться.

Сравнительно не так давно мне довелось слышать о них: они и по сей день еще ссорятся.

– Страно! – сообщил Основной Литейщик. – Это разбитое оловянное сердце не желает расплавляться в печи. Мы должны выкинуть его прочь.

И бросили его в кучу сора, где лежала мертвая Ласточка.

И повелел Господь ангелу собственному:

– Принеси мне самое полезное, что ты отыщешь в этом городе.

И принес ему ангел оловянное сердце и мертвую птицу.

– Верно ты выбрал, – сообщил Господь. – Потому что в моих райских садах эта малая пташка будет петь во веки столетий, а в моем сияющем чертоге Радостный Принц будет воздавать мне хвалу.

Притча Анатоля Франса

Жонглер Богородицы

Во времена короля Людовика жил во Франции бедный жонглер; был он родом из Компьена, и кликали его Барнабе; он переходил из города в город, показывая фокусы, потребовавшие ловкости и силы.

В дни ярмарок Барнабе расстилал на людных площадях ветхий, истрепанный коврик и зевак и зазывал детей забавными прибаутками, – он перенял их у одного ветхого жонглера и ничего в них не поменял. После этого, приняв самую неестественную позу, он заставлял оловянную тарелку балансировать на своем носу.

Первое время масса людей наблюдала на него равнодушно.

Но в то время, когда, держась на руках вниз головой, он бросал в атмосферу и ловил ногами шесть бронзовых шаров, сверкавших на солнце, либо, изогнувшись так, что затылок его касался пяток, придавал собственному телу форму колеса и жонглировал в этом положении двенадцатью ножами, шум одобрения поднимался в толпе зрителей, и монеты градом сыпались на ковер.

Но, как и большая часть людей, живущих своим талантом, Барнабе из Компьена еле выживал .

Добывая хлеб собственный в поте лица собственного, он выдерживал куда больше лишений, нежели положено терпеть человеку за грехи прародителя отечественного Адама.

К тому же он не мог трудиться столько, сколько ему хотелось. Дабы показывать собственный превосходное умение, он нуждался в свете дня и лучах солнца подобно тому, как нуждаются в этом деревья, чтобы цвести и плодоносить. Зимою же он был похожим дерево, лишенное листвы и как бы засохшее. Мерзлая почва была жестка к жонглеру. И, как будто бы стрекоза, о которой говорит Мария Французская (поэтесса, создатель сборника басен), он с наступлением ненастья страдал от голода и холода. Но в простоте душевной он все невзгоды сносил терпеливо.

Ни при каких обстоятельствах не вспоминал Барнабе ни над происхождением достатка, ни над неравенством в положении людей. Он твердо верил в то, что в случае если местный мир нехорош, то другой мир обязательно должен быть хорошим, и надежда эта поддерживала его. Он не подражал тем безбожникам и богохульникам, каковые реализовали душу сатане. Ни при каких обстоятельствах не поносил он имя божье; он жил честно и, не смотря на то, что собственной жены у него не было, не хотел жены ближнего собственного, потому что дама – неприятель мужей сильных, что доказывается историей Самсона, которая приведена в Писании.

Честно говоря, он не был подвержен плотским желаниям, и ему тяжелее было отказаться от стаканчика вина, чем от общения с дамой, – будучи от природы воздержанным, он все же не прочь был в жаркую погоду промочить горло. Словом, то был человек добродетельный, богобоязненный и глубоко чтивший пресвятую Деву.

Входя в церковь, он ни при каких обстоятельствах не упускал случая преклонить колена перед изображением богородицы и помолиться ей:

«Царица небесная, не покинь меня собственной милостью, пока господу всевышнему угодно, дабы я жил на земле, а в то время, когда я погибну, ниспошли мне райское счастье».

в один раз вечером, по окончании дождливого дня, в то время, когда Барнабе, печальный и согбенный, неся под мышкой ножи и свои шары, завернутые в ветхий коврик, брел в отыскивании какого-нибудь овина, где бы возможно было, не ужиная, устроиться на ночлег, он увидел на дороге шедшего в том же направлении монаха и почтительно поклонился ему. И без того как они пошли дальше совместно, то между ними завязалась беседа.

– Сообщи, хороший человек: отчего ты одет с ног до головы в зеленое? – задал вопрос монах. – Правильно, тебе предстоит выполнить роль одержимого в какой-нибудь мистерии?

– Вовсе нет, папа мой, – отвечал Барнабе. – Просто-напросто я жонглер, а кличут меня Барнабе. И если бы мне получалось ежедневно имеется досыта, я бы заявил, что оптимальнее быть жонглером.

– Ты заблуждаешься, приятель Барнабе, – возразил монах. – оптимальнее быть монахом. Монахи славословят Господа, пречистую Деву и всех святых, жизнь инока – это неумолчная хвала всевышнему.

– Папа мой, я сознаюсь в собственном невежестве, – сообщил Барнабе. – Мое звание не имеет возможности сравниться с вашим, и не смотря на то, что не так-то , удерживая на кончике носа палку, на которой балансирует монета, но все это меркнет пред вашими деяниями. Мне бы так хотелось подобно вам, папа мой, неустанно молиться, паче же всего – прославлять пресвятую Деву, которую я особенно чту! Я с радостью отказался бы от мастерства, благодаря которому получил известность более чем в шестистах селениях и городах, от Суасона до Бове, и отправился бы в монахи.

Простодушие жонглера прикоснулось чернеца, а так как он был достаточно прозорлив, то предугадал в Барнабе одного из тех людей доброй воли, о которых господь всевышний сообщил: «Да пребудет с ними мир на земле!», и обратился к нему с этими словами:

– Приятель Барнабе, отправимся со мной, я – настоятель одного из монастырей, и я приму тебя в собственную обитель. Тот, кто показывал Марии Египетской дорогу в пустыне, поставил меня на твоем пути, чтобы направить тебя на стезю спасения.

Так Барнабе стал монахом. В монастыре, куда он был принят, иноки особенно ревностно поклонялись пресвятой Деве; любой употреблял ей во славу все умение и знание, которое даровал ему господь.

Сам настоятель придумывал книги, в которых возвеличивал по всем правилам схоластической науки добродетели богоматери .

Брат Маврикий искусной рукой переписывал эти трактаты на пергаменте.

Брат Александр украшал их красивыми миниатюрами. На них изображалась царица небесная, сидящая на троне Соломоновом, у подножья которого бодрствовали четыре льва; около ее осиянной главы летали семь голубей, олицетворявших семь даров святого духа: ужас божий, благочестие, знание, силу, просветление, мудрость и разум. Ее окружали шесть златокудрых дев: Смирение, Благоразумие, Уединение, Благоговение, Послушание и Девственность.

Часть 46* Мусульманский нарцисс* История Алины -4


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: