Продолжение «марианны», которое начинается с того места, где была прервана ее история, записанная господином де мариво.

Письмо госпожи Риккобони господину Эмбло[18]

Книгоиздатели воистину необычные люди! Неужто вы, господин Эмбло, в действительности думаете, что я могу писать по заказу, в то время, когда вам придет охота меня напечатать? Вы рассказываете, что вас задают вопросы, «тружусь» ли я, вас «тревожат», «мучают». Право, вам все это думается — сами вы себя мучаете.

Нет, само собой разумеется, нет, мои письма еще не готовы[19], они лишь начаты. Зря вы торопите меня, я не желаю назначать срока: я опасаюсь нарушить слово и вместе с тем не желаю затруднять себя его исполнением; мое правило — не брать на себя обязательств.

Мелкий рассказ об Эрнестине готов, это правильно, отдаю его вам; я желала дать его второму издателю, да уж так и быть. А другое… Так как «Пчела» уже напечатана в газете, добрая половина «Марианны» также вышла уже в свет[20], и вдобавок письма Зельмаиды… Что вы станете делать с этими отрывками? В случае если вас спросят, чего для я взялась продолжать повесть о Марианне, что вы ответите? Необходимо ли растолковывать всему свету, что собственного рода пари вынудило меня взяться за подражание слогу господина де Мариво в те времена, в то время, когда я сама еще ничего не написала?[21]Это легко салонная шутка, ребяческая выходка. Господин де Мариво знал об этом, добрая половина продолжения была напечатана с его согласия, а вторая добрая половина не показалась, оттого что газета прекратила собственный существование.

При образцовой учтивости и мягких манерах вы на уникальность упрямый человек; в случае если вам так не терпится напечатать эти мелочи, я не буду возражать. Печатайте, господин Эмбло, что вам угодно, отправляю рукопись «Эрнестины»; мне самую малость жаль давать ее в сопровождении этих отрывков, но наконец-то вручаю ее вам. Хочу всех благ и всяческого успеха.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Так как госпожа Риккобони взяла множество анонимок прося «продолжить» и «закончить» «Марианну» господина де Мариво, мы вычисляем своим долгом предуведомить читателей, что в ее намерения ни при каких обстоятельствах не входило писать продолжение и завершать его труд. Ее письмо к издателю, помещенное в последнем издании, показывает, что продолжение «Марианны» было написано ею на пари. Покойный господин де Сен-Фуа[22]однажды на вечере у госпожи Риккобони объявил, что стиль господина де Мариво неподражаем. В подтверждение неприятного ему стали приводить отрывки из «Усатой феи»[23]господина де Кребильона. Он на это рассердился, назвал «Фею» «болтуньей, говорящей большое количество слов, но не осознающей духа господина де Мариво». Госпожа Риккобони слушала без звучно и не принимая никакого участия в споре. Оставшись одна, она прочла две либо три части «Марианны», села за собственный письменный стол и написала это продолжение. Через два дня она продемонстрировала рукопись, не именуя автора; ее прочли в присутствии господина де Сен-Фуа, что был очень изумлен и сделал вывод, что рукопись выкрали у господина де Мариво. Он внес предложение напечатать ее, но госпожа Риккобони отказалась, опасаясь привести к неудовольствию господина де Мариво. Через десятилетие продолжение «Марианны» было напечатано в газете, редактор которой взял на это разрешение господина де Мариво. Мы поведали об этом, дабы люди, требующие продолжения «Марианны», больше не обращались за ним к госпоже Риккобони. Она сожалеет, что не в силах удовлетворить их просьбы, но ни при каких обстоятельствах больше не будет продолжать произведения ни господина де Мариво, ни какого-либо другого автора.

ПРОДОЛЖЕНИЕ «МАРИАННЫ»

Дорогой приятель, вы поражены, вы не имеете возможность прийти в себя от удивления, я так и вижу ваше недоумевающее лицо. Но я это предвидела, вы смущены, вам не верится. Мне думается, я слышу, как вы рассказываете: «Да, почерк вправду ее, но тут что-то необычное. Это вещь совсем неосуществимая!» Простите, дорогая, это она, Марианна, да, сама Марианна. Как, известная, прославленная, обожаемая Марианна, которую целый Париж оплакивал, как погибшую и погребенную? Ах, дитя мое, откуда вы явились? Так как вы забыты всеми, о вас больше не думают; публика, устав ожидать, отнесла вас к числу безвозвратных утрат».

На все это я отвечу: какое мне дело до публики? Я пишу для вас; я давала слово вам продолжить рассказ о моих приключениях и желаю сдержать слово: в случае если это не нравится кому-нибудь, пускай не просматривает. Так как я же пишу для собственного наслаждения; я обожаю говорить, говорить, ; мыслю я время от времени здраво, время от времени нет; я не лишена остроумия, проницательности, мне характерно простодушие а также собственного рода наивность. Возможно, это многим не по вкусу; однако я этим дорожу, это — мое лучшее украшение; дорогой мой дорогой друг, я остаюсь сама собою; время, опыт и возраст не поменяли меня; я кроме того и не желаю исправлять собственные недочёты. А сейчас возвратимся к мой истории.

Я остановилась на том, что колокол, слава всевышнему, зазвонил, и моя монахиня ушла. Я говорю «слава всевышнему», по причине того, что, открыто говоря, ее рассказ показался мне через чур долгим; и, возможно, вследствие того что рассказ о ее бедах мешал мне печалиться только о моих собственных. Многие уверены в том, что нужно самому быть несчастным, дабы сочувствовать страданиям вторых людей. Но мне думается, что это неверно. В то время, когда мы радостны, мы готовы сострадать тем, кто хорош жалости; мы с искренним участием слушаем их печальную повесть, она трогает отечественное сердце; постигшие вторых беды кажутся нам важными, сравнение с собственным благополучием делает их еще больше в отечественных глазах. Но в то время, когда мы сами страдаем, сердце отечественное так полно горя, что в нем уже не остается места для чужих несчастий; чужие страдания кажутся нам большое количество легче отечественных,— все это я знаю по собственному опыту.

Какие конкретно невзгоды ни было нужно испытать данной монахине, у нее все же было имя, были родные, приятели, любимый; кроме того, она была им любима в то самое время, в то время, когда имела возможность оказать ему услугу, а имеется ли на свете большее счастье, чем быть нужной тому, кого обожаешь? Данный юный человек благодаря ей взял состояние! Какое же тут возможно сравнение с несчастной Марианной? С безвестной Марианной, которая всем обязана милости и состраданию чужих людей? С Марианной, покинутой и, быть может, ненавидимой Вальвилем? Какое унижение для меня знать, что он сказал об этом моей сопернице! Я так и слышала его рассказ о моем прошлом и тон, каким он поверял собственный неудовольствие мадемуазель Вартон: «Да, не буду отрицать, Марианна нравилась мне, но это было только мимолетное увлечение, которое целиком и полностью разъясняется моим мягкосердечием. Поставьте себя на мое место: миловидная, но простенькая девочка чуть ли не свернула себе шею у моего порога — имел возможность ли я не прийти ей на помощь? Она одета кое-как, на руках у нее нет перчаток; она одна, при ней нет ни лакея, ни гувернантки; я счел отечественную встречу ни к чему не обязывающим приключением, и вот подтверждение: я пригласил ее отобедать у меня; как видите, держал я себя достаточно дерзко. Но оказалось, что она горда а также горда; она покраснела, в то время, когда сказала о том, что живет у хозяйки бельевой лавки,— фактически, неясно из-за чего: госпожа Дютур вовсе не такое низкое знакомство для деревенской девушки. Ко мне зашел мой дядя, и мне показалось, что они уже привычны; любопытство мое было задето, и захотел определить правду; и вот я застаю их за беседой наедине; идея, появившаяся у меня наряду с этим, показалась девушка оскорбительной; она растолковывает мне мое заблуждение, чистота ее души трогает меня; я определил, в сколь беззащитном положении была бедняжка, и принял в ней участие, считая собственный сострадание к ней в полной мере естественным и благородным; я целиком и полностью предался заботам о бедной девушке, позже внезапно почувствовал, что неравнодушен к ней а также страстно влюблен. Но вот я заметил вас, мадемуазель, и осознал, что то была неточность; к Марианне я питал не любовь, а всего лишь сострадание. Сейчас я знаю, что такое настоящая любовь, и вижу различие между двумя этими эмоциями. Но я связан словом — и горю моему нет предела».

Вот какие конкретно речи вкладывала я в уста моего неверного жениха и в мыслях на них отвечала. Вы связаны словом? О нет, сударь, вовсе нет, вы ничем не связаны; никто не обязывает вас жениться на Марианне: она не начнёт препятствовать вашему счастью; она через чур горда, через чур добропорядочна душой, дабы в доброте вашей матушки искать опоры против вас; не ожидайте от нее укоров, вы их не услышите; она не начнёт докучать вам слезами, вас не потревожат ее жалобы, она сумеет подавить вздохи и скрыть собственный горе; когда-нибудь вы осознаете, что эта «простенькая девочка» не так уж несложна.

Но несмотря на решение быть жёсткой, сердце мое не имело возможности примириться с мыслью, что необходимо забыть изменника: он все еще был через чур мне дорог. Я вспоминала то время — радостное время! — в то время, когда я так много для него означала; я воскрешала в памяти его восхищение, его почтительность, ласковую заботу, тысячи небольших знаков внимания, каковые так приятно подмечать: сами по себе они ничто, но говорят о многом; я снова отчаивалась, из глаз моих ручьями текли слезы, бешенство снова уступал место любви, и мне уже казалось, что Вальвиль виноват передо мной значительно меньше, чем мадемуазель Вартон, так жестоко похитившая у меня его сердце.

В самом разгаре этих горьких дум я внезапно отыскала в памяти о том офицере, привычном госпожи Дорсен,— графе де Сент-Ань. Его любовь и сделанное им предложение являлись противовесом нанесенной мне обиде; не только Вальвиль имел возможность бы поменять мою судьбу; другие также предлагали мне имя, положение, достаток; я и без него могу войти в общество, стать ровней ему и тем отомстить за его пренебрежение. Но для того чтобы рода месть была не по душе мне самой; в моей гордой головке зрели иные, более возвышенные планы: выйдя замуж за другого, я дам Вальвилю основание думать, что достаток его прельщало меня не меньше, нежели его любовь, а я не желала допустить, дабы он усомнился в благородстве моих эмоций; я буду удовлетворена только в том случае, если он сам сообщит: «Марианна обожала меня; она обожала меня честно». Я тешила себя надеждой, что мое самопожертвование навеки отравит печалью душу неблагодарного, что он всю жизнь будет сожалеть о собственной ласковой, собственной несчастной, собственной гордой Марианне.

«Да, Вальвиль,— в мыслях сказала я ему,— цепи, каковые я готова наложить на себя, снимут с вас те, что связывали меня с вами, и высвободят вас для новых уз. Откройте глаза, посмотрите на девушку-сироту, которая некогда была вам так дорога; ее юность, ее красота, ее очарование, ее ум, ее эмоции все те же; вглядитесь в нее хорошенько и осознайте, какая жертва отдает себя на заклание во имя вашего счастья; пролейте хотя бы слезу над ее самоотречением, и пускай ваше уважение будет ей призом за добродетель; любите ее; пускай ласковая память о ней не изгладится из вашего сердца; пускай данный добропорядочный, хороший ее ход запечатлеет ее образ в вашем сердце. А вы, моя дорогая, моя обожаемая матушка, теряя дочь, определите ей цену; порадуйтесь ее ответу, потому что оно оправдывает вас в глазах ваших спесивых родственников, которым казалось так унизительно породниться с Марианной: господь отечественный Христос не отнимает у сироты надежды стать его невестой. По его неизреченной воле я избегла страшной и безвременной смерти, у меня не было иного отца, не считая всевышнего; нашлись люди, захотевшие дать мне счастье, но это выяснилось выше их возможностей, а тщета их совместных усилий говорит мне, что я не должна искать опоры ни в ком, не считая всевышнего».

Судите сами, какими неприятными слезами я обливалась, принимая такое ответ, но то были слезы сладкие, те слезы, каковые утешают и облегчают израненное сердце, я заблаговременно упивалась похвалами, ожидавшими меня, восторгом друзей, раскаянием Вальвиля — и с этим легла дремать и уснула глубоким сном.

На другой сутки, как я упоминала выше, мне предстояло встретиться с госпожою де Миран. Около четырех часов меня известили, что она ожидает в приемной. Я отправилась в том направлении. Грустный, подавленный вид моей покровительницы поразил меня.

— О, боже, что с вами, дорогая матушка? — задала вопрос я.

— Вальвиль не показывается, он избегает меня,— отвечала госпожа де Миран,— я в отчаянии; его поведение меня убивает.

— Дорогая, дорогая мой матушка! — вскричала я.— Как! Вы расстроены, и я — обстоятельство смятению и вашему горю? О, господи! Вероятно ли, что я опечалила вас! Я готова навеки пожертвовать и радостью и покоем, только бы сделать покойными и весёлыми ваши дни; вы желали одарить меня счастьем, и я была бы радостна, вопреки всему, только бы вы не огорчались из-за меня.

— Радостна!.. Ах, дитя мое, о чем ты говоришь!.. Ты создана для счастья и была бы радостна, если бы тебе не повстречался на пути мой сын; бедная девочка,— продолжала она, глядя на меня с невыразимой нежностью,— неужто это действительно, и он неверен! Нет, Вальвиль утратил рассудок, все это противоестественно. Мадемуазель Вартон весьма мила, но до тебя ей на большом растоянии. Дитя мое, он в ослеплении,— но эта слепота пройдет, не будем отчаиваться. Я не верю, не могу поверить, что это непоправимо,— быть может, он еще возвратится к тебе.

— Ах, сударыня,— отвечала я,— я не так самоуверенна, дабы на это сохранять надежду; нет, этого я не ожидаю. А если бы он и возвратился, смогу ли я забыть, что он покинул меня, и в какую 60 секунд! В то время, когда смерть готова была разлучить вас навеки! Господин де Вальвиль был мне весьма дорог, не скрою, я не стыжусь собственного признания. Но первое перемещение любви, не смотря на то, что и сильное, еще возможно было подавить в себе; я имела возможность бы перебороть это чувство и восторжествовать над ним; но вы дали ему собственный благословение, сударыня, и я без сопротивления предалась надеждам, столь для меня сладостным. В господине де Вальвиле я отыскала человека, хорошего любви, человека, что готов был снизойти до меня и перед которым я была бы в неоплатном долгу: уважение, признательность, любовь слились воедино, стали единым, нераздельным эмоцией. В лице господина де Вальвиля я видела приятеля, возлюбленного, покровителя, супруга; но и это не все: я видела в нем сына госпожи де Миран, и от этого он казался мне еще более хорошим уважения и любви. Нет, сударыня, нет: не достаток завлекало меня, не завидная будущность; смею сообщить, не о том я скорблю. Второй человек предлагает мне сердце и руку. Партия, действительно, не столь блестящая, но бедная одинокая женщина не имела возможности бы и грезить о таком замужестве. Я не собирается принять это предложение, но, перед тем как категорически отказать, мне хотелось поболтать с вами, сударыня: я через чур многим вам обязана, дабы не дать вам право решить мою судьбу; так как вы были так хороши, что вычисляли меня как бы собственной дочерью, а моя привязанность, уважение и благодарность к вам столь глубоки, что, возможно, я стала хорошей этого имени.

— Я была так хороша, что вычисляла тебя собственной дочерью? — вскричала госпожа де Миран.— Сообщи лучше, что я считаю и постоянно буду вычислять тебя дочерью, с каждым днем ты делаешься для меня все дороже. Я сумею загладить причуды моего сына. Честно говоря, я сама частично виновата в том, что Вальвиль был таким непостоянным, ветреным, капризным. Соглашусь тебе открыто, Марианна, я через чур баловала собственного сына. Он мое единственное дитя, ребенком он был весьма мил, я ласково обожала его, у меня мягкое сердце, кроме того через чур мягкое, многие упрекали меня за это, но что сделаешь? Таковой я уродилась. Нас возможно научить манерам, светская судьба производит в нас умение держать себя дает собственного рода лоск; кое-чему учит и опыт. И все-таки в базе мы остаемся теми же, кем были сначала; нельзя сотворить себе новый темперамент — темперамент отечественный постоянен, и воспитание ничего в нем не меняет; это картина, к которой возможно добавить тот либо другой мазок, но неспециализированные контуры неизменно одинаковые. Но, в случае если мягкосердечие недочёт, то возможно только захотеть, дабы этим недочётом страдали все.

Ты знаешь, как я обожала собственного сына; я и по сей день его обожаю, не смотря на то, что весьма на него сердита за тебя. Я неоднократно мирилась с его безумствами, нужно будет помириться и с этим новым безумством, не смотря на то, что на этот раз снисхождение дается мне большое количество тяжелее. Но ты не прогадаешь, положись на меня. Итак, что такое замужество, о коем ты сказала?

Я пересказала ей собственную беседу со привычным госпожи Дорсен.

— Право же, дитя мое,— быстро ответила госпожа де Миран,— граф де Сент-Ань человек очень хороший, всеми глубокоуважаемый, приятный, очень учтивый, носит старое имя; у него не меньше тридцати тысяч ливров дохода, которыми он волен располагать по собственному усмотрению. Это красивая партия. Одно не прекрасно: ему пятьдесят лет. Но ты разумная женщина, и возраст его тебя не отпугнет. Значит, ты сообщила ему, что желаешь посоветоваться со мной?

— Да, сударыня,— отвечала я.

— Превосходно, ты отлично поступила,— продолжала она.— Но что делается в твоей головке милое мое дитя? Нетрудно додуматься. Ты все еще обожаешь моего сына и очень далека от того, дабы полюбить другого. Само собой разумеется, Вальвиль вовсе не заслуживает аналогичных эмоций, но все же спроси собственный сердце: не лелеет ли оно надежду отвоевать его любовь? Хватит ли у тебя сил расстаться с ним безвозвратно? Сможешь ли ты забыть его?

— Ах, сударыня,— возразила я,— так нужно. Я сделаю над собой упрочнение, я твердо собирается перебороть себя; но в случае если я в силах забыть господина де Вальвиля и готова не искать с ним встреч, то ни за что не решусь обречь себя на полную разлуку с его матушкой, я не откажусь от счастья платить ей вечной признательностью. Ах, сударыня, мне суждено жить на свете, и жить без вас!

— Для чего же без меня? — перебила госпожа де Миран.— Кто помешает нам оставаться приятелями? Разве граф де Сент-Ань знает о том, что случилось?

— Он знает все, сударыня,— ответила я.— Что он поразмыслит, в случае если я буду ездить к вам, в случае если я сохраню связи, каковые он сможет принять за верность моему первому жениху? Нет, мне было нужно бы отказаться от вашей дружбы, сударыня, а на это сердце мое не отправится ни при каких обстоятельствах.

— Ты не обманываешь моих ожиданий, дорогое дитя! — вскричала госпожа де Миран.— Но не страшись подозрений графа, он знает, как ты добропорядочна душой. Я лучше тебя осознаю, из-за чего ты отвергаешь руку этого хорошего человека: как бы ни был виноват перед нами тот, кого мы любим, как бы ни было твердо отечественное намерение покинуть его и не думать о нем более, все же мы не в силах забыть его сходу, на это требуется время. Ты попросила дать тебе семь дней на размышление — этого мало; я забрала бы более продолжительный срок. Не отказывай совсем — время продемонстрирует, как лучше поступить, я берусь позаботиться об этом. А на данный момент у меня второе неотложное дело, я покидаю тебя, но скоро мы увидимся и совместно отправимся к госпоже Дорсен. Прощай, дитя мое, попытайся успокоиться, не нужно горевать, это ничему не окажет помощь.

— Прощайте, матушка, прощайте,— ответила я, заливаясь слезами; доброта ее глубоко прикоснулась меня. Из приемной я побежала прямо к себе в помещение и, вопреки рекомендациям госпожи де Миран, дала волю собственному горю.

Я так и слышу ваш голос: «Но я вас не определю, дорогая! И кто определит Марианну в данной особе, которая все время плачет? Вы стали какой-то праздничной, высокомерной! Куда девалось ваше кокетство? Либо вы совсем забыли, что вы красотка, поскольку вы превосходно это понимаете? Ваша серьезность убийственна; еще самую малость, и вы нагоните на меня сон; достаточно же, поскольку это ни на что не похоже!»

Потерпите, дорогая, не злитесь; кокетство мое никуда не девалось, оно не так долго осталось ждать покажется снова. Легко оно на время отклонилось от простой цели; я забыла о собственной красоте, мое живость и изящество отошли на второй план, но я от них не отказалась и сумею ими воспользоваться, в то время, когда придет время.

Не смотря на то, что самолюбие отечественное иногда как бы уступает место вторым эмоциям, в самом же деле оно на страже более, чем в то время, когда бы то ни было. Самолюбие — душа всех отечественных поступков, их тайный властелин. Это значит, что мы его просто не ощущаем и, сами того не подмечая, служим ему одному в тот самый миг, в то время, когда нам думается, что мы им жертвуем и вовсе от него отрешаемся. Но продолжим отечественную историю; я все время отвлекаюсь — это давешняя привычка, не смотря на то, что она пара противоречит моей натуре. Так как я ленива и, казалось бы, должна быть краткой, дабы поскорее кончить и возвратиться к собственному любимому состоянию — праздности. Но леность свойственна мне лишь в житейских делах; размышления же не стоят мне никаких упрочнений; в то время, когда я рассуждаю, перо мое само собой бежит по бумаге, и я кроме того не подмечаю, что пишу.

На чем же я остановилась? Ах да, на том, что я убежала в собственную помещение и дала волю слезам. Но длилось это недолго: скоро мне доложили, что госпожа Дорсен ожидает меня в приемной. С нею граф де Сент-Ань; я попыталась успокоиться, перед тем как выйти к ним.

— Мы только что были у вашей матушки, мадемуазель,— сообщила госпожа Дорсен,— она отправила нас ко мне. И вот мы тут, потому что хотим поделить с нею наслаждение видеть вас.

— Вы оказываете мне громадную честь, сударыня,— отвечала я.

— А что вы сообщите мне? — вмешался граф.— Прекрасно ли я поступил, явившись ко мне с госпожой Дорсен? Будьте откровенны: не тяготит ли вас мое присутствие?

— О нет, сударь, наоборот,— ответила я.

— Наоборот? — подхватил он.— Будьте осмотрительны, мадемуазель, я могу поразмыслить, что вы мне рады, и не захочу уходить, даю предупреждение!

— И снова прекрасно сделаете! — отвечала я, нечайно засмеявшись: с этим человеком нереально было сохранять серьезность. Но я обрисовала его вам только наполовину, вы совсем его не понимаете, так познакомьтесь с ним меньше.

Представьте себе мужчину[24]выше среднего роста; легкая поступь, открытое лицо, добропорядочная осанка, красивые зубы, заразительный хохот — таков его портрет. Многие обнаружили, что он умен, но это был не тот ум, на какой претендует целый свет и которым возможно владеть, не делаясь от этого ни лучше, ни лучше,— ум, дешёвый каждому и ослепляющий дураков лёгкостью и смелостью суждений мысли, в особенности в случае если прибавить к этому хорошую память. У графа был ум прирожденный, ум самобытный. Ясный, цельный, проницательный, данный ум видел то, что ему показывали, но ничего не присочинял. У человека этого было хорошее сердце, прямодушный темперамент, и ему казалось немыслимым, что другие лицемерят либо пускают пыль в глаза; а вдруг время либо случай разочаровывали его в ком-нибудь из друзей, он не терял вследствие этого доверия к остальным.

Время от времени он казался мало резок, не смотря на то, что, по существу, был кроток, великодушен, сострадателен. Он обожал правду и сказал ее неизменно, но без раздражения и без того, что выслушивать ее не было жалко, а ведь это не всякому дано. Бывают на свете правдивые люди, хорошие всяческого уважения, но которых тяжело обожать; ты обожаешь их умом и тысячу ежедневно готов возненавидеть. Их откровенность нетактична, она обижает и злит. Дает ли таковой человек совет — вы ощущаете, что совет данный разумен, и все же вы еле заставляете себя направляться ему, соглашаться с ним… Из-за чего? Потому только, что с вами говорили обидным тоном и, высказывая собственный вывод, как бы предписывали вам правила поведения; словом, вследствие того что не щадили вашу гордость. А гордость, дорогая моя, требует, дабы с ней считались: и в любви, и в дружбе, и в свете, и далеко от света она требует уважения. Сам того не зная, господин де Сент-Ань постоянно щадил самолюбие собственных друзей. Вы имели возможность без финиша восхвалять личный темперамент — он в полной мере вам верил; он и не думал оспаривать ваших преимуществ, наоборот: он был в них уверен больше, чем вы сами. Граф, с его именем, счастливым характером и состоянием, без сомнений, стоил моего неверного жениха; быть может, кроме того намного его превосходил; но, как напомнила госпожа де Миран, ему было пятьдесят лет. красивая девушка и Молодая не может ценить подлинные преимущества; может ли разумный, уважаемый человек заменить ей очаровательного вертопраха?

Как видите, я разрешила графу рассмешить меня; госпожа Дорсен была очень довольна моей напускной веселием.

— Вот вы опять стали сами собой, мадемуазель,— сообщила она.

— Таковой я хотел бы вас видеть,— подхватил граф.— Вы вовсе не бедненькая девушка, которую нужно пожалеть. Неизменно сообщу: вы не из тех, кому направляться оплакивать какую бы то ни было утрату, и возможно только удивляться ослеплению господина де Вальвиля. Плакать и печалиться направляться ему, а не вам; его потеря огромна, невозместима, но нельзя сказать с уверенностью, что он вправду решился на столь нелепый ход; он еще может образумиться и отказаться от собственной необычной причуды, как вы полагаете, мадемуазель?

— Сейчас уже поздно передумывать, сударь,— отвечала я,— не смотря на то, что сердце мое еще не совсем от него отвернулось, оно через чур больно ранено, дабы забыть обиду. Если бы господин де Вальвиль отказался от брака со мной, уступая требованиям света, я не имела возможности бы сетовать: я не переоцениваю себя и пожертвовала бы для его благополучия надеждами, которых тщеславие мое ни при каких обстоятельствах не считало обоснованными. Но он покидает меня для второй, в нем нет подлинной дружбы ко мне, нет уважения к моим эмоциям… Ах, сударь, я окончательно сохраню признательность к нему за ту честь, которую он собирается был мне оказать, но ни при каких обстоятельствах не забуду и того, что он пожалел об этом; и не забуду, что в данный миг он был твёрд со мной.

— Как! — сообщил граф.— Если бы любовь возвратилась, вы не были бы этим польщены? Поразмыслите, прелестная Марианна; я не большой знаток в этих делах, но, помнится, слышал, что снова видеть неверного у собственных ног очень приятно: возвращаясь к прошлым своим оковам, он как бы говорит: «Я сделал все, дабы быть радостным без вас; если бы я отыскал что-нибудь более хорошее, я не был бы на данный момент тут». Вообразите господина де Вальвиля в таком положении; неужто вы остались бы непоколебимы? Неужто вы отвергли бы его руку?

— Да, сударь,— отвечала я твердо,— да, я бы ее отвергла. Мы были в заблуждении: нас одурачила доброта его матушки, его любовь, моя любовь… Я не хороша войти в столь влиятельную семью, я более не хочу ничего аналогичного, и…

— Но, мадемуазель,— перебила меня госпожа Дорсен,— вы забываете, что граф находит вас в полной мере хорошей войти в его семью, что он хочет вступить с вами в брак, что он во всех отношениях стоит Вальвиля и что…

— Граф оказывает мне великую честь,— прервала я ее со своей стороны.— Госпожа де Миран знает о его великодушном предложении, и она сама даст ответ. Граф, надеюсь, согласится вести переговоры об этом с нею?

— Да, очевидно, я в полной мере согласен,— ответил граф довольным тоном,— мне приятно видеть, что вы полны решимости ответить презрением на неверность; это еще выше поднимает вас в моих глазах. Вот это я именую разумным, пристойным, скромным, предусмотрительным поведением; вы не рассказываете, что уже не любите, но вы показываете , что твердо собираются более не обожать, бороться со склонностью, которую нужно победить; это замечательно, это достойно высокой похвалы, и уважение мое к вам с каждым часом возрастает.

И, обратившись к госпоже Дорсен, он задал вопрос:

— Что вы об этом думаете, сударыня? Разделяете вы мое восторг решимостью мадемуазель Марианны?

— Непременно,— отвечала та,— это самое добропорядочное ответ, и я никак не удивляюсь, что отечественное милое дитя остановилось на нем. В итоге чего мы достигаем, пробуя удержать ускользающее от нас сердце? К чему ведут постыдные уловки, на какие конкретно пускаются иные дамы, дабы вернуть неверного любимого? В случае если прежде он только избегал ее, то в следствии всех этих упрочнений он ее возненавидит, он будет ненавидеть ее и тяготиться ею. А вдруг, уступив ее настояниям, он возвращается, возможно ли вычислять это победой? И кто способен ею гордиться? Никто. И по большому счету, человек, раз поменявший, недостоин любви: имеется оскорбления, каковые прощать было бы низко и показывать, что прощаешь,— очень неосмотрительно. Фи! Возможно ли так потворствовать изменнику? Так как это все равно что сообщить ему: делайте все, что вам угодно, не стесняйтесь, имеете возможность уходить, имеете возможность приходить, я ожидаю и неизменно к вашим услугам. Нет! Нет! Я одобряю ответ отечественной дорогой Марианны,— продолжала она,— легкомыслие Вальвиля никак ее не унижает,— наоборот, оно еще бросче оттеняет ее преимущества; Марианна хороша счастья, она будет радостна, так говорит мне мое сердце, ручаюсь, что так оно и будет.

— И я весьма желал бы содействовать выполнению вашего пророчества! — вскричал граф.— Но, если не ошибаюсь, вы собираются встретиться с госпожой де Миран, не так ли, сударыня? Я разделяю ваше желание: мне не терпится свести знакомство с…

Он остановился.

— Осознаю вас, сударь,— сообщила госпожа Дорсен,— любопытство ваше конечно и извинительно. Итак, мы должны расстаться с милой Марианной.

Госпожа Дорсен поднялась.

— Мы не так долго осталось ждать опять заметим вас, мадемуазель.

Последовали тысячи любезных комплиментов и слов, и мои визитёры ушли.

Оставшись одна, я начала припоминать слова госпожи Дорсен о «постыдных уловках, не приводящих ни к чему и только роняющих честь той, которая на них пускается!». Как я радовалась сейчас собственному ответу! Как радостна была, что отыскала в себе хватает силы либо самолюбия — как вам больше нравится — ничего не предпринимать и направляться голосу разума, не смотря на то, что мое не сильный сердце втайне восставало! Да, сердце мое не желало согласиться; все это духовное величие никак его не утешало.

Что бы ни сказала госпожа Дорсен, скорее самолюбие, а отнюдь не приличие требует, дабы мы не делали ни мельчайшей попытки вернуть любимого. Мы считаем, что любовь пропала безвозвратно, но как знать, возможно, она только заблудилась? Стоит только позвать — и она возвратится. И неужто стыдно продемонстрировать, что ты ласковее, постояннее, вернее, чем тот, кто решился поменять и покинуть любимую? В то время, когда дама сообщила «я обожаю», она сообщила все. И что плохого, если она это повторит, обосновывая всем своим поведением, что эмоции ее подлинны? Он обожал меня, а сейчас больше не обожает; он искал моего общества, сейчас избегает; он грезил обо мне, сейчас грезит о второй; он уходит от меня, я его не держу, я ничему не мешаю; разве это не все равно что сообщить: «Я желала быть любимой, но сама не обожала; ваше внимание было мне лестно, но вы его больше не проявляете; что ж, дело ваше, вы хотите уйти, всего хорошего, прощайте, вы свободны, между нами все кончено!»?

Само собой разумеется, подобное равнодушие довольно часто, вернее, практически в любое время задевает неверного за живое; он обижен, видя, что его не пробуют удержать; он обижен, что прихотям его сердца предоставляют полную свободу; самолюбие его уязвлено, он не в силах поверить, что о нем никак не сожалеют. Он ожидал укоров, криков, слез; он опасался докучных жалоб и уже приготовился дать отпор, но вы равнодушны, и это ставит его в тупик. Он практически готов упрекнуть вас: «Да что с вами такое? Что означает это глупое безразличие? Осознайте же, я ухожу, я вас покидаю! Вы осознаёте? Поймите собственную потерю!» Но нет, ваше равнодушие непоколебимо. Он начинает вспоминать: ваше хладнокровие его потрясло, оно неестественно; значит, у вас имеется тайный утешитель? Храбрец отечественный вне себя: ему раньше срока нашли замену, его опередили, его одурачили; это его тревожит, тревожит, сводит с ума, и вот он опять у ваших ног, еще более влюбленный, чем прежде. Как же все это осознать? По всей видимости, самолюбие в нас посильнее любви, и мы соответственно этому поступаем.

Я еще более утвердилась в намерении уйти в монастырь; предложение графа меня прикоснулось, но я вовсе не желала его принимать. Госпожа де Миран написала, что через два дня заедет за мной и повезет обедать к одной еще незнакомой мне женщине, родственнице госпожи Дорсен; граф также приглашен; Вальвиль возвратился вчера вечером; что он планирует делать, узнаем позже. В конце письма она рекомендовала мне не пренебрегать в данный сутки своим туалетом и надеть платье, которое она отправит.

Платье это не так долго осталось ждать принесли, и могу сообщить, дорогая маркиза, что это был страно прекрасный костюм. Лиловый шелк, затканный серебром,— сочетание красивое и богатое; тяжело вообразить более шикарный и изысканный туалет. Я ни при каких обстоятельствах еще не носила таких дорогих вещей В прежнее время таковой костюм привел бы меня в восхищение, а сейчас мне взгрустнулось. «О, боже, дорогая матушка, что вы делаете? — думала я, глядя на это платье.— Для кого вы так красиво одеваете Марианну? Увы! Не для вашего сына! И что сейчас делает ваш сын? Я так в далеком прошлом ничего о нем не знаю…»

Позже оказалось, что господин де Вальвиль уезжал в деревню, к собственному родственнику. Возвратился он оттуда в прескверном размещении духа, специально зашел к матери в такое время, в то время, когда у нее были гости: он ожидал заметить нахмуренное чело, подготовился к неприятным объяснениям; ничего аналогичного: госпожа де Миран встретила его ухмылкой, сказала с ним, как со всеми; сама того не ведая, она действовала в полном согласии с моим собственным замыслом. Ни слова о Марианне, ни слова о мадемуазель Вартон. Эта молчаливость встревожила Вальвиля: не планирует ли матушка пренебречь его изменой, притвориться, словно бы ничего не знает, и продолжать то, что начато? Эти подозрения пошли на пользу моей сопернице; он встретился с нею у госпожи де Кильнар, поделился собственной тревогой, они продолжительно совещались, дабы отыскать метод устранить препятствия, существовавшие в одном только их воображении. Мадемуазель Вартон, по собственной надменности, не считала меня важной помехой собственному браку с Вальвилем; приезд ее матери должен был устранить последние препятствия. Что касается дружбы госпожи де Миран ко мне, это также мало ее тревожило: пускай ее будущая свекровь покровительствует мне какое количество угодно, я славная женщина, нет оснований сомневаться в скромности и моей кротости, а права мои означают очень мало.

Мадемуазель Вартон отыскала отличный выход из положения: Вальвиль обязан сообщить мне открыто, что не питает ко мне более никаких эмоций, а затем лестного признания попросит меня оказать влияние на его помочь и матушку ему в осуществлении его нового плана. Она сказала, что знает доброту моего сердца: оно будет на высоте столь смелой задачи. Вальвиль с ней дал согласие, решил последовать этому совету… и судите сами, дорогая, что затеяли эти два изменника, надеясь на мою доброту… Их планы, в то время, когда я определила о них потом много меня насмешили.

Если бы не наслаждение делать добро, то, право, не знаю, для чего нужна доброта. Злые люди пользуются ею в собственных целях, кроме того не думая нас поблагодарить, и уверены в том, что обязаны всем собственной ловкости, а вовсе не отечественному добросердечию. Возможно ли вообразить что-либо более недобросовестное, более нелепое, чем выдумка мадемуазель Вартон? А Вальвиль на это дал согласие и ушел от нее с решимостью преподнести мне собственный превосходное признание, но я не доставила ему ни данной возможности, ни этого наслаждения.

В условленный сутки, ожидая приезда госпожи де Миран, я надела отправленное ею платье; в этом костюме я была страно хороша; кроткий и томный вид — следствие сердечной печали — никак мне не вредил и в полной мере стоил простой моей живости, возможно, кроме того прибавлял мне очарования. В случае если блеск ослепляет, то задумчивость трогает, попадает в сердце, интригует, привязывает: каждый видит, что у тебя имеется душа, и душа, талантливая ощущать, талантливая печалиться. Так как это чего-нибудь да стоит — продемонстрировать собственную душу; какое количество на свете людей, каковые вовсе ее не имеют!

Я уже заканчивала наряжаться, в то время, когда мне доложили:

— Господин де Вальвиль ожидает вас в приемной.

«Вальвиль! — вскричала я и упала в кресло; я была поражена удивлением и сидела без движений, не в силах ответить послушнице: «Ступайте, сообщите ему, дабы он ушел». Я поднялась, прошла два шага, опять села. «Ах, боже мой! — в мыслях восклицала я, сжимая руки.— Он желает меня видеть, он ожидает меня. О, господи! Что ему необходимо? Но что со мной?»

Смятение мое было так громадно, что я опять быстро встала с места, отправилась куда-то, возвратилась, вышла из помещения, вошла обратно; наконец, облокотилась на спинку кресла и расплакалась, как дурочка.

Спустя некое время явилась вторая послушница.

— Что же вы, мадемуазель, вас ожидают уже битый час. Разве вы еще не одеты? Ах, как вам идет это платье! Но что это? Вы, думается, плачете? Матерь божья, для чего же так огорчаться?

— Ах, сестра, душечка, прошу вас, сообщите этому господину, что я больна. Я не могу выйти; я не в силах.

— Заявить, что вы больны? Боже мой, мадемуазель для чего же я стану лгать? Так как вы здоровехоньки!

— Но я не желаю видеть господина де Вальвиля! — вскрикнула я, кидаясь ее целовать.— Это выше моих сил нет, нет, я не могу.

— Что же делать? — сообщила послушница.— Ну хорошо. Отправлюсь сообщу ему что вы не в духе, расстроены, плачете…

I’M STILL SCARED OF HEIGHTS | Windlands 2 #2 (HTC Vive Virtual Reality)


Понравилась статья? Поделиться с друзьями: