Происхождение идей данного сочинения

[…] В Вене я познакомился с некоторыми большими интеллектуалами-марксистами. Это случилось благодаря изобретательной публичной деятельности студентов-марксистов. Как и мы, они приходили на все серьёзные дискуссии – шла ли обращение о науке, религии, политике, театре либо о свободной любви. Они спорили с теми из нас, кто применял науку чтобы посмеяться над остальными (а это было в то время моим любимым занятием), побуждали нас к дискуссии их собственных идей и знакомили с мыслителями-марксистами, разрабатывающими самые различные области знания. Я определил Бертольда Виртеля – директора Бургтеатра, Ганса Айслера – композитора и Вальтера и теоретика музыки Холличера, что стал моим преподавателем, а потом – одним из лучших моих друзей. В то время, когда начались отечественные беседы с Холличером, я был неистовым позитивистом, превозносил строгие правила изучения и имел самое жалкое представление о трех основных правилах диалектики, которое я почерпнул из маленькой брошюры Сталина о диалектическом и историческом материализме. Меня интересовала концепция реализма, и я старался прочесть каждую книгу по реализму, которая попадала мне в руки (включая хорошую работу Кюльпе Реализация и, очевидно, эмпириокритицизм и Материализм). Но я отыскал, что доводы в пользу реализма становятся действенными лишь тогда, в то время, когда главное допущение реализма уже принято. К примеру, Кюльпе подчеркивает различие между чувственным понятием некоей вещи и самой вещью. Это различие приводит нас к реализму лишь в том случае, если обрисовывает настоящую изюминку мира, а именно это находится под вопросом. И меня не убеждало замечание о том, что наука по существу собственному есть реалистической. Из-за чего наука должна быть авторитетом? И разве не было позитивистских интерпретаций науки? Вместе с тем так именуемые парадоксы позитивизма, каковые с непревзойденным мастерством разоблачил Ленин, оставляли меня равнодушным. Они появляются лишь при смешении позитивистского и реалистического способов выражения и говорят об их различии, а не о превосходстве реализма, не смотря на то, что то событие, что реализм включен в обыденную обращение, формирует такое чувство.

Холличер ни при каких обстоятельствах не высказывал суждений, ход за шагом ведущих от позитивизма к реализму, и попытку выстроить такие суждения счел бы философской неточностью. Он предпочитал развивать саму концепцию реализма,, иллюстрируя ее примерами из обыдённой жизни и истории науки, показывая ее тесную сообщение с повседневной действительностью и научным исследованием и раскрывая тем самым ее плодотворность. Очевидно, реалистическую позицию неизменно возможно было перевоплотить в позитивистскую, применяя догадки ad hoc и изменяя значения терминов, что я, не смущаясь, часто проделывал (в кружке Крафта мы разрабатывали такие переходы с громадным мастерством). Холличер не затрагивал семантических вопросов либо неприятностей способа, как это сделал бы критический рационалист; он обсуждал разные конкретные случаи , пока я не начинал ощущать, что остался с носом со собственными абстрактными возражениями. Сейчас я видел, как тесно реализм связан с фактами, процедурами, правилами, каковые представлялись мне полезными, и что он оказывает помощь осуществлять их, тогда как позитивизм дает только сложное описание результатов по окончании того, как они взяты: реализм плодотворен, позитивизм же бесплоден. По крайней мере так я говорю на данный момент, много лет спустя по окончании моего обращения в реализм. В то время я стал реалистом не вследствие того что был уверен каким-то частным доводом, а вследствие того что общая сумма: реализм плюс доводы в его пользу плюс та легкость, с которой его возможно применить к науке и многим вторым вещам, каковые я смутно ощущал, не смотря на то, что и не имел возможности указать на них пальцем [16], – в моих глазах смотрелась лучше, чем общая сумма: позитивизм плюс доводы, каковые возможно было бы высказать в его пользу, плюс… и т. д. и т. п. конечное решение и Такое сравнение очень схожи со сравнением условий судьбы людей в разных государствах мира (климат, темперамент людей, их обыденный язык, пища, законы, учреждения и т.п.) и конечным ответом избрать себе некое занятие и жить в одной из них. Подобные испытания сыграли решающую роль в формировании моего отношения к реализму.

Не смотря на то, что я и принял реализм, я не признавал исторического материализма и диалектики – склонность к абстрактным доводам (еще один позитивистский пережиток) была все еще через чур сильна во мне. Сейчас материализма и черты диалектики по Сталину кажутся мне более предпочтительными в сравнении с чрезмерно усложненными и громоздкими стандартами современных друзей разума.

Сначала отечественных дискуссий Холличер недвусмысленно разрешил понять, что он коммунист и будет стараться убедить меня в интеллектуальных и социальных преимуществах диалектического и исторического материализма. Не было лицемерных заверений типа Я могу ошибаться, а вы, возможно, правы, но совместно мы придем к истине, которыми критические рационалисты обожают закрывать собственные попытки идеологической обработки, но о которых они в тот же час же забывают, когда их позиция оказывается на грани. Не прибегал Холличер и к нечестному эмоциональному либо интеллектуальному давлению. Очевидно, он осуждал мои взоры и делает это до сих пор, но отечественные индивидуальные отношения ни при каких обстоятельствах не страдали от моего нежелания следовать за ним в ответе тех либо иных вопросов. Поэтому-то Вальтер Холличер был настоящим преподавателем, тогда как Поппер, с которым я кроме этого был прекрасно знаком, остался только пропагандистом.

в один раз Холличер задал вопрос меня, не желаю ли я стать помощником Брехта (по-видимому, было свободное место, и оно было предложено мне). Я отказался. Сейчас я думаю, это была одна из величайших неточностей в моей жизни. изменение и Обогащение знаний, чувств, предрасположений посредством мастерства сейчас представляется мне значительно более плодотворным и добрым занятием, чем попытка воздействовать (лишь) на мышление и (лишь) при помощи слова. И в случае если сейчас только около 10% моих свойств взяло развитие, то это обусловлено ошибочным ответом, принятым мною в 25 лет.

[…] С Поппером я встретился в Альпбахе в 1948 г. Я был восхищен его свободными манерами, его самоуверенностью, его непочтительностью к германским философам, известным своими разнообразными публикациями, его эмоцией юмора (да, относительно мало узнаваемый Карл Поппер 1948 г. очень сильно отличался от официального сэра Карла более позднего времени). Меня завлекала кроме этого его свойство излагать непростые неприятности несложным и живым языком. Тут он проявлял свободу мысли, весело развивал собственные идеи, не заботясь о реакции специалистов. Что же касается самих этих идей, то тут дело обстояло пара в противном случае. С дедуктивизмом участников отечественного кружка меня познакомил Крафт, что создал его раньше Поппера [17]. Фальсификационистская философия считалась несомненной на физическом семинаре конференции под руководством Артура Марча, исходя из этого мы не в полной мере осознавали, в чем тут дело. Философия обязана пребывать в страшном положении, – говорили мы, – в случае если такие тривиальности считаются ответственными открытиями. По-видимому, и сам Поппер в то время не придавал через чур громадного значения собственной философии науки, поскольку, в то время, когда

Пребывав в Лондоне, я пристально просматривал Философские изучения Витгенштейна. Страдая склонностью к педантизму, я переписал эту книгу так, дабы она больше была похожим трактат с последовательной аргументацией. Часть этого трактата была переведена на английский Э. Эскомб и размещена в виде обзора в Philosophical Review (1955 г.). Я посещал кроме этого семинар Поппера в Английской школе экономических и социальных наук. Идеи Поппера были похожим мысли Витгенштейна, но отличались большей безжизненностью и абстрактностью. Меня это не пугало, а, наоборот, усиливало мою собственную склонность к догматизму и абстрактности. В конце моего нахождения в Лондоне Поппер внес предложение мне стать его помощником. Я отказался не обращая внимания на то, что был разорен и не знал, где смогу дотянуться себе кусок хлеба. Мое ответ не опиралось на ясные размышления, но я ощущал, что, не имея четкой философской позиции, лучше бродить в широком мире идей самостоятельно, чем под управлением ритуалов рациональной дискуссии. Спустя два года Поппер, Шредингер и мое собственное нахальство нашли мне работу в Бристоле, где я начал проводить занятия по философии науки […].

Урок 1. Мысль художественного произведения, сущность данного понятия


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: