Пространство мысли и язык философии

Неизменно тяжело переключиться с одной темы на другую. Продолжим отечественное историко-философское введение.

Я пробовал частично организовать его около одной метафоры, указывающей на полноту и целостность людской бытия как на некоторый идеал, выяснением условий осуществления которого и занималась философия спасения. На ее базе, кстати, и вырабатывались в первый раз термины теоретической рациональной философии, в рамках которой позже появляется наука. Речь заходит о некой внутренней теме философии, которая не всегда находила собственный внешнее выражение (и в античном мире, и в новое время, и по сей день), но однако в некоторых опытах сознания, скажем, у романтиков в десятнадцатом веке, в двадцатом веке у экзистенциалистов и у философов культуры, и особенно у тех, кто стал в двадцатом веке усиленно трудиться над синтезом Запада и Востока, другими словами обращаться к понятиям и темам восточной философии, эта скрытая сущность дела как бы опять посматривает все в той же метафоре. Я пользовался метафорой круга либо окружности, нескончаемой сферы, центр которой везде, а периферия (окружность) нигде. Я вам растолковывал, как центр относиться к периферии: центр нигде. А периферия, другими словами то, что возможно объединено с центром, охвачено лучами из центра, она где? В этот самый момент мы нечайно заколебались в потреблении слов: то ли нигде, то ли везде. Следовательно, вероятна обратная метафора (она именно значительно чаще и использовалась): полнота бытия имеется либо нескончаемая сфера, центр которой нигде, а периферия – везде. Либо напротив… Другими словами нигде конечным образом нельзя задать периферию данной сферы. Соедините с данной метафорой все, что я сказал о некоторых особенностях сознательной судьбе, о том, как она планирует вопреки времени и хаосу, распаду; что человечество изобретало такие предметы либо артефакты, на которых возможно организовать сознательную судьбу, дабы она имела возможность воспроизводиться в упорядоченном виде, а не разрушаться с потоком времени. Я приводил вам пример наблюдения небес (не в эмпирическом смысле слова небо) как совершенного предмета, как обители совершенных законов на совершенных предметах, каковые движутся гармонически по совершенным окружностям. Таковой предмет не имеет значения сам по себе, а имеется гармония, которая видна наглядно, по причине того, что небо – идеальный предмет в отличие от почвы, где тяжело рассмотреть совершенство, потому, что оно теряется в эмпирических отклонениях.

Так вот, наблюдение этого совершенного предмета вносит, оказывается, порядок в растрепанные либо раздерганные состояния отечественной души. Как раз около этого наблюдения мы можем воспроизводить проявления нашей жизни независимо от потока времени, устремленного к распаду и хаосу. Скажем, отечественные переживания сами по себе не смогут держаться на том уровне интенсивности, на котором они – хорошие человеческие переживания. Сами по себе они разрушаются со временем. Мы не можем, хотя определенного состояния, иметь его силой жажды. Я сказал вам, что нельзя хотеть обожать и потому обожать. Запрещено желать иметь новую идея, и исходя из этого иметь ее. В любых ситуациях речь заходит о некоем бытии, которое организуется в некотором роде, и тогда… что-то произойдёт. Тогда придет в голову идея, тогда чувство либо переживание удержится на своем уровне и не уйдет в песок. Тогда произойдёт беспокойство либо экстаз, но снова же не в силу разрешающей свойстве отечественных нашей возбудимости и органов чувств, а в силу вторых оснований. К примеру, основанием экстаза может стать конструкция катастрофы, и тогда она позовёт в нас экстатический катарсис. Другими словами это машина удержания; на ней, через катарсис, держатся вероятные экстазы, каковые в противном случае организуют отечественные переживания, порождая определенные события. Так как их нельзя вызвать неестественным упрочнением желания и воли, они случаются либо не случаются. Как же быть с ними? А вот так: как раз мы снабжаем их их виртуальность и возможность. Чем? Собиранием себя около особенных изобретений. (К примеру, катастрофа, ритуал когда-то являлись таким изобретением, около которого планировал человек).

Приведу неожиданный пример из совсем второй области. Люди изобрели колесо. Весьма необычный, казалось бы, предмет, в случае если задуматься. Дабы задать законы задумывания, сообщат, что колесо содержит в себе горизонт возможностей отечественных любых способов передвижения. Вспомните, разве было изобретено что-либо радикально новое, что выходило бы за пределы возможностей, каковые очерчены колесом? Паровоз? – На колесах. Автомобили – на колесах, танки на колесах. Кроме того самолет на колесах. А прошло какое количество столетий? Другими словами колесо как бы заблаговременно задает наперед возможности всякого механического применения средств передвижения. И радикально ничего нового не показалось. Следовательно, это указывает, что колесо именно и задает, собирает нас в качестве передвигающихся действенным образом.

Катастрофа также имеется такое колесо. В большинстве случаев для того чтобы рода колеса обозначены различными емкими словами, либо темами – довольно часто архетипическими, – каковые проходят через пласты сменяющихся культур и сохраняются. Колесо и в один момент, к примеру, змея, кусающая собственный личный хвост. Что такое змея, кусающая собственный хвост? Это знак потока душевной судьбе, что замкнут на самого себя. А вы понимаете, что все замкнутое на себя не распадается, никуда не движется (движется лишь в самого себя). Необычная вещь. Либо, скажем, сверхпроводимость. Для современной физики было бы совершенным, само собой разумеется, изобретение сверхпроводящих веществ. Но в эмпирии сверхпроводимости неизменно имеется различение чего-то, что я именую время от времени совершенным предметом, гармонией (время от времени колесом либо катастрофой), и все это отличается от того, что именуется эмпирией, временем, хаосом, распадом и пр. Так вот, удержим идея о том, что эмпирически не выполняется либо эмпирически замазано.

Прекрасно, изобретены сверхпроводящие вещества. А как сделать конструкцию, которая была бы реально сверхпроводящей и снабжала безотносительное сохранение электроэнергии. Без каких-либо утрат. Оказывается, что это возможно сделать, лишь образовав круг из для того чтобы вещества, дабы разрешить войти энергию по кругу. А круг сделать нереально, по причине того, что финиши необходимо соединять, их необходимо паять. А спаяли и в точке спая – утрата, теряется сверхпроводимость.

Значит, во-первых, я показываю вам, из-за чего внезапно круг, что это за необычный знак, необычная фигура, которая через все проходит? А во-вторых, мы опять имеем тут дело с различением между эмпирией (тем, что мы де-факто можем выполнить на настоящих телах) и каким-то идеалом полноты, что пребывает над потоком времени (в этом случае над веществом). Снова по кругу. Вот, если бы был таковой круг, то в том месте выполнялась бы сверхпроводимость. А при эмпирии это нереально. Паять приходится.

Итак, напомнив все это, я выхожу к следующей теме, на базе которой возможно уже вводить язык философии. Философия имеется язык, благодаря которому мы занимаемся прояснением событий людской судьбе как такой – на пределе. Оставляя тем самым как бы подспудно личностную тему, тему мышления как бытия каждого, собирания каждого в собственном бытии, в то время, когда любой в той мере, в какой он вправду делает сознательный режим людской судьбе и сохраняет вид человека, есть философом, философствует, знает он об этом либо не знает – не имеет значения. А сейчас я буду обращаться к языку опытной философии. Вернее, я уже начал об этом сказать. Потому, что философия довольно замечаемых вещей вводит предельные понятия либо доводит замечаемое до предела и начинает об этом рассуждать. Другими словами философия занимается основаниями людской судьбе в предельной их форме (либо предельными основаниями мышления и человеческого бытия). Вот такое определение философии. Мы так как договорились, что философия имеет своим предметом философию. Философия имеется философия философии. А сейчас я то же самое, более конкретно, выражу так. Либо спрошу так: что доводится до предела на философском языке? До предела доводится то, что уже имеется. А что имеется? – Попытка, борясь с потоком времени в нашей жизни, воспроизводить в этом потоке какие-то состояния, человеческие связи. Эта отечественная работа и есть условием того, дабы что-то было. В случае если мы не попытаемся, то не будет. Как раз старание имеется упрочнение собирания. Метафора этого упрочнения – нескончаемая сфера, центр которой нигде, а окружность (периферия) – везде. Либо напротив. Любой раз у нас нет конечного задания периферии либо конечного задания центра. Это то, что перемещается, метафора, доведенная до предела в виде больших либо предельных предметов.

Гармонии имеется везде в разбросанном, осколочном виде. Но как сказать о гармонии? Скажем, я могу придумать совершенный предмет гармонии либо предмет гармонии в большом виде – небо. Это не буквальное утверждение, не смотря на то, что понималось оно в свое время так, что якобы в конечном итоге имеется предметы, каковые движутся по совершенным окружностям; позже оказалось, что они движутся по эллипсам. И это было разрушением определенного склада мышления, а не просто опровержением эмпирического факта. Но это было выводом, а внутренним ходом мысли было следующее: какой предмет в предельной форме может представить то, о чем я желаю рассуждать, довольно любых вторых предметов (а также, относительно души)? Большой либо максимально делающий гармонию предмет имеется небо, говорили греки. Это и был философский демарш. Примечательно, что философия начинает вводить собственные предельные основания и рассуждать, создавая предметы, которым в конечном итоге не приписывается буквальное существование, они только орудия и средства, дабы мы имели возможность идти по некоторым основаниям всего отечественного бытия. Но эти средства в большинстве случаев скрыты в самого бытия и как бы замазаны.

Так вот, в то время, когда философия это делает, то выясняется, что совершается некоторый акт и в следствии раскрывается пространство, в которого именно и вероятно объективное научное мышление. В первый раз объективное, научное либо теоретическое мышление складывается в этом пространстве, открытом философией в ее поиске предельных оснований либо больших предметов, на материале которых возможно обсуждать каждые другие предметы. Началось, казалось бы, со спасения, другими словами решения личностно-бытийных задач, и потому, что пошло так, в один момент было завоевано пространство и для объективной научной мысли. Все теоретические неприятности философии в ее отношении к науке (философия постоянно спаривается с наукой – это такая привилегированная пара) рассматриваются в большинстве случаев в связи с последовательным развитием культуры. Считается, что сперва была эра тотемизма либо анимизма, этнических локальных религий, мифологий, а позже появилась наука и философия. Что неспешно люди накапливали опыт, эмпирический, технический (чертили, измеряли поверхности для землемерных задач и пр.) и из данной совокупности эмпирических знаний в ремесел, людской техники и т.д. выросла наука – в виде некоего постоянного перемещения (в этом смысле, к примеру, геометрия Евклида рассматривается как продукт эволюции египетской практической геометрии). На мой взор философа, это глубоко неверное рассуждение. Так в истории не происходило и не имело возможности случиться. Наука не вырастает и не появляется на новом уровне развития техники и людской опыта. Тут имеется две вещи, каковые принципиально важно осознать – из-за чего это было не так.

В то время, когда мы говорим, что что-то может вырасти из эмпирии как продолжение ее на новом уровне, то неизбежно предполагается, что эмпирия является проблемой . Мы имеем какой-то опыт, навык, можем что-то измерять, и однако в опыта содержится какая-то неприятность, которую мы желаем дать добро. Эмпирически она неразрешима, и тогда мы изобретаем, наконец-то, теорию. на данный момент до тех пор пока неясно, что я говорю, не смотря на то, что в словах ничего непонятного нет, но вот суть непонятен (ясно нам лишь то, что осмыслено). Это пока не осмыслено. Но на данный момент я сходу сделаю ход, и вы осознаете, что я имею в виду, из-за чего употребляю слова неприятность, непонятность эмпирии. Так как лишь непонятность чего-то дает шанс появиться пониманию. Обратите внимание на несложный движение. Познание имеется ответ на непонятное, а вдруг нет непонятного, то не может быть либо появиться и познание. Следовательно, исходное положение неправильно. Потому, что целый знания и запас опыта, что имеется в эмпирии, образовывает некий беспроблемный мир, понятный в терминах мифа и магии. Не просто так в египетской геометрии существовал не просто утилитарный эмпирический кодекс (свод правил без неспециализированных формул), а происходило волшебное ритуальное освящение данной геометрии. Это не формальная привязка; она свидетельствует, что целый опыт, навыки и соответствующая техника уже были осмыслены человеком, понятны ему, и никакой предстоящей неприятности выхода из этого (на уровне смысла и понимания) не требовалось. Это в полной мере самозамкнутый в себе мир. Я так как вам сказал, что мир ритуала и мифа отличается от мира науки, вопреки существующим мнениям, не тем, что в том месте имеется малоизвестное и непонятное, на которое человек отвечает продуктами фантазии и своего воображения – неорганизованной, буйной и дикой. Напротив, мир мифа имеется мир, в котором нет никаких неприятностей. Ясно, ясно и имеет суть. А вот мир науки имеется мир непонятного. В первый раз непонятное появляется в мире вместе с наукой. Как раз наука делает мир непонятным, и исходя из этого появляется неприятность понимания, которая решается в науке.

Следовательно, проблематизация мира не имела возможности зародиться внутри, вырасти сама по себе из ремесла и техники, по причине того, что они существовали в мире, что как целое был понятен и осмыслен через продукты мифологического воображения, через волшебные теории. Все стоит на месте и все ясно. Это замкнутый мир, из которого нет хода в второй. Должно появиться какое-то независимое пространство чтобы появились неприятности.

Такое независимое пространство появилось, опосредуясь возникновением философии. Это и имеется второе условие происхождения науки, настоящее условие. Не пройдя через философское пространство либо через появление философии, не имела возможности бы появиться никакая наука, другими словами объективная людская идея, ставящая неприятности, производящая правильные рациональные способы их решения, аргументации и обработки контролируемые способы опыта. Наука не имела возможности бы появиться из несложного продолжения накопления знаний, без опосредующего звена – появления философии, которая породила в качестве побочного либо параллельного продукта некое пространство теоретического мышления. Другими словами философия начала изобретать предметы, каковые максимально либо предельно воображают основания людской бытия, и тем самым в один момент сформулировала первые элементы теоретических процедур. Появляется мир теорий, что строится на понимании различия двух вещей: первой – что имеется кое-какие совершенные предметы, и второй – что эмпирия имеется что-то такое, в чем ни при каких обстоятельствах это совершенное не выполняется.

И, наконец, дабы делать выводы о том, что имеется в мире – в котором не выполняется совершенное так, дабы иметь какие-то основания для контролируемого перемещения мысли, имеющего обосновываемый, доказуемый итог, необходимо на эмпирический мир наблюдать глазами совершенных объектов. И тогда в эмпирическом мире возможно устанавливать какие-то связи и зависимости.

Исходя из этого один из первых элементов эмпирического языка философии имеется язык Платона, у которого появляется термин мысль, либо форма. И, с одной стороны, начинает развиваться платоновская форма, а иначе – мысль эмпирического мира. Мысль в большинстве случаев понимается правильно эмпирического языка. Другими словами мы все время как бы бегаем наперегонки со своей собственной тенью и не можем убежать от нее. Можем только не забывать, что это тень. Что я именую тут тенью? Вот я сообщил, мы должны уйти от эмпирии (в эмпирии что-то не выполняется) и выстроить совершенные объекты, а позже, глядя глазами совершенных объектов, начнем разбираться в эмпирии. Но мы понимаем, что язык-то отечественный (и сознание) остается эмпирическим (наглядным, обыденным). Исходя из этого я и заявил, что в философии имеется совершенные объекты, формы и ввел их как правила и базу глядения на предметы, для того чтобы их объяснения, дабы в эмпирических предметах видеть не только эмпирию, а гармонию. Следовательно, формы либо совершенные предметы являются условием того, что я могу заметить гармонию в эмпирическом хаосе, в переплетении связей и впечатлений. А тень, идущая со мной, говорит мне: идеи рождают предметы.

Настоящий, материальный мир имеется продукт идей. Что я сообщил? Я изложил вам идеалистическую теорию (якобы существовавшую) о том, что имеется кое-какие совершенные начала, именуемые формами, идеями, и они рождают материальный, настоящий мир, причем термин рождение имеет тут обыденный, буквальный суть. Одни уверены в том, что совершенные сущности рождают совершенные вещи. Либо материальные вещи являются отблеском, тенью совершенных сущностей, рождаются в виде теней. А другие говорят: нет, этого не может быть, по причине того, что совершенное не имеет возможности рождать. Но термин рождение, другими словами буквальный термин, употребляют и те и другие. Одни обосновывают его, а другие опровергают. Опровергающие именуются материалистами.

Все это чушь. Но чушь, появляющаяся от того, что мы не можем убежать от собственной тени. Можем только отыскать в памяти, что это чушь, но язык будет диктовать нам собственные законы. В этом случае, естественный, обыденный язык. И опять мы начинаем с того, что говорим (дабы отделаться от эмпирии в этом смысле слова): для понимания эмпирии должны существовать условия, каковые сами не являются эмпирическими. И на данной базе вводим, скажем, за Платоном, идею об идеях, каковые первичны в этом смысле. Но они первичны в чем? В методе объяснения, а не в предположении, что вправду мысль может практически рождать несовершенные, нечистые, эмпирические предметы. Я этого не утверждал. И Платон этого не утверждал. Но потому, что в языке у нас остаются термины (другими словами создается обстановка, в которой опять вероятен тот же эмпирический язык, от которого я избавился, но уже относящийся к моему сознанию, к ходам рассуждения, к терминам), то появляется новая тень. Появляется тень якобы существовавшей теории о том, что были такие утверждения, что идеи смогут рождать вещи. На это возможно сообщить только одно: вещи рождаются вещами, и по большому счету – все рождается ветхим методом. Нет непорочного зачатия. В случае если кто-то говорит о непорочном зачатии, значит, он имеет в виду что-то второе. Я поясню вам знак непорочного зачатия. Мне это необходимо чтобы вы ухватывали свойства языка философии.

Я говорил уже о том что-то, что прорастает в человеке по окончании того, как сделано определенное упрочнение, совершена определенная работа; я ее именовал собиранием. Что я сказал? Я так как практически различал два вида рождения. Один раз мы появились от матери и отца, а нам еще необходимо родится во второй раз. Что это за второе рождение? Оно ничем не опосредовано. Оно непорочно. Несложный суть. Нечего тут дальше гадать. Это легко, в то время, когда мы знаем законы языка. В этом случае, не обыденного естественного языка, а законы языка религии либо законы языка философии. Но значительно чаще об этом говорится в пиквикском – не в плутовски-ироническом, а в глубоко символическом смысле слова. Символические же обозначения вразумительны не отечественному слуху, что принимает язык (ухо-то принимает звуки слов непорочное зачатие), а вразумительны душам, готовым это услышать. В случае если душа слышит, о чем идет обращение (а философия – слышит, в отличие от религии), тогда душа обязана собраться, дабы услышать язык философии.

Мы сидим на данный момент на проблеме идей как первом элементе языка философии. Эта тема фигурирует, к примеру, в виде терминов сущность, явление и сущность и т.д. В общем, все пары философских оппозиций, каковые существуют, зарождались тут. Я имею в виду оппозиции: содержание и форма (оппозиция категориальная, как говорят); явление и сущность; действительность и возможность; необходимость и случайность и т.д. О чем шла и идет обращение? Практически, я вам уже заявил, что это такое. Мысль – колесо всего и вся. Мысль имеется все то, что для чего-то, и все то, что в колеса.

Итак, я бросил провокационную фразу по поводу колесанаправляться;. Мысль имеется колесо всего. Сейчас вдумайтесь, что такое колесо в связи с тем, о чем я сказал. Но прежде очистим землю для понимания идеи. Мне необходимо снова избавляться от навыков обыденного, наглядного языка. От той тени, которая нас преследует. И преследование ее так основательно, что теория идей была осознана в следующем смысле. Скажем, имеется лошади. Имеется понятие, либо термин, лошадь. Что такое термин лошадь? Термин лошадь (либо понятие) – это общее от единичных лошадей. Слово лошадь свидетельствует единичных лошадей и есть, так сообщить, обобщением эмпирически замечаемых лошадей. Родовое, неспециализированное понятие. И после этого делается следующий ход. Считают, что сперва существует совершенный предмет, позже появляются слова и термины, его обозначающие, и тогда якобы вероятно философское учение, которое говорит о сущности лошади, имея в виду это неспециализированное понятие. Потому, что в случае если существуют сущности, другими словами, в случае если имеется идеи либо некоторый мир идей, то философ предполагает, что существует и некая лошадность (дом – домность). Это живет как особенная действительность по законам отечественного языка.

Но неприятность идей не имеет никакого отношены к проблеме единичного и неспециализированного. Это совсем второй срез неприятности. Воспользуемся опять примером колеса и подумаем, о чем идет обращение в этом случае. Так как колесность существует. (Не в смысле неспециализированного понятия колеса). По причине того, что в то время, когда мы используем неспециализированное понятие, то именно колесности не видим, не видим тут неприятности. А вот в то время, когда начинаем думать о дорогах развития техники, о том горизонте, что сконцентрирован в колесе, тогда в отличие от эмпирического колеса оно и имеется мысль. Либо то, что Платон обозначил словом мысль. Другими словами некоторый предмет, что выделяется как предельный, на котором мы рассуждаем о вероятном горизонте практики и нашего мышления довольно данного предмета. Следовательно, что имеется колесо в смысле идеи? – Целый горизонт отечественных возможностей передвижения. Мы ничего не можем помыслить не-колесного – до сих пор не можем, не смотря на то, что японцы, к примеру, и пробуют изобрести сейчас новое транспортное средство на так называемых магнитных подушках. Но это только некоторый технический предмет – особенный, само собой разумеется, – но стоящий в последовательности вторых сходных предметов. В противном случае это был бы принципиальный выход за границы данного культурного горизонта, что содержит все отечественные возможности практического и мыслительного применения механического перемещения.

Либо, к примеру, домность. Какая? Что такое домность? Вот, перед нами пять домов. И что? Понятие дом – это домность этих пяти домов? Потому, что любой дом единичный, а дом – это дом по большому счету? Мысль дома? Нет, разумеется. В случае если мы понимаем, что такое мысль, в то время, когда думаем о том, что у каждого из нас должен быть вправду дом. Что жизнь людская без дома, другими словами без какого-либо пространства, около которого смогут возводиться круглые стенки, квадратные и т.д., – фактически немыслима. Так как почему-то должна быть еще и крыша. Это ритм и в один момент горизонт, и релям людской судьбе, которая производится в таком виде тысячелетия. Мы не воображаем себе жизни вне дома. Куда бы мы не пришли – мы замыкаем пространство около себя, в обязательном порядке вспоминаем либо думаем о доме. Дом имеется мысль, а мы – в идеи. Отечественное мышление в идеи. Жизнь домности и имеется жизнь идеи. Либо постель, кровать (данный пример довольно часто видится у Платона и Аристотеля). Значит, кроватность. Дело в том, что это также некая заданная форма. В каком смысле заданная? А в том, что почему-то мы ложимся дремать, мы так как не дремлем стоя. И по форме и образу людской судьбе мы почему-то обязательно должны занять горизонтальное положение. Причем задан и элемент этого положения: голова самую малость выше тела. Это имеется форма кровати. Как форма, в которой воспроизводятся ритмы и вероятна жизнь. Эмпирически кровати любой раз различные; акты сна также эмпирически единичны. Но они все в постели, кровати, в смысле формы. Я повторяю платоновский термин: они все – в формы. И в один момент на обыденном языке, нечайно поясняющем платоновский, говорю: все они в формы кровати. Это не случайное слово – форма. По причине того, что идея и форма совпадают. В формы кровати – различие культур (японцы, дремлющие на полу, не имеют кровати; но они дремлют все-таки, у них имеется ритуал размещения тела на циновке) – выдвинутое культурное пространство, в котором мы дремлем, в котором что-то делается. Форма отличается от делаемого, а делаемое имеется эмпирия.

Значит, имеется различие между интеллигибельностью и знанием. То, что говорится о формах, говорится о некоторых правилах понятности, предшествующих отечественной возможности знать – о чем? О том, что под идеей кровати либо идеей стола, дома и т.д. понимается некоторый мир, что допускает существование в нем столов, кроватей, домов. Другими словами некий таковой мир – в этом случае мир культуры, мир артефактов (предметов, созданных искусственно человеком), – в котором выполняется какая-то людская возможность. В нашем случае – кровати. И тогда, в случае если имеется таковой мир, в котором выполняется это, то кровати нам привычны. Мы на них можем ложиться. Это освоенные нами единичные предметы, о которых со своей стороны возможно высказываться, о них возможно делать выводы. К примеру, прекрасная кровать либо не прекрасная. Ах, какая эргономичная кровать! Это все единичные предметы, эмпирические. А сейчас заберите эту аналогию и распространите ее на более сложный случай. На случай, в то время, когда такие высказывания являются научными. К примеру, геометрическими теориями. Мысль числа либо число как мысль, либо геометрическая форма как мысль, имеется самим миром делаемое условие, благодаря которому допускается существование высказываний геометрии. Либо высказываний математики. Тогда математика понятный язык, и, будучи понятным, разрешает нам что-то знать совершенно верно. По причине того, что в той мере, в какой мы охватили что-то количественными отношениями (а они – язык, понятный нам), мы сделали понятными, другими словами вероятным в качестве предметов знания да и то, что охвачено этими количественными отношениями. Допустим, колебание струны. О нем возможно знать и рассуждать совершенно верно, в случае если имеется число как мысль. Не в том смысле, что число-идея порождает количественные предметы, каковые были бы тем самым несовершенной тенью, отражением. Этого никто не сказал. Обращение шла об основании, стоя на котором, возможно о чем-то рассуждать и что-то утверждать. Введение идеи сущности в философии, как некоего правила интеллигибельности, показывает только на это.

Об отдельных эмпирических предметах, перемещении тел, перемещении звезд, событиях возможно рассуждать и высказывать что-то, что поддавалось бы контролю и было бы объективным и правильным, лишь в той мере, в какой мы разглядываем их в пространстве идей, в пространстве форм. Они как бы дают некоторый срез этих идей, в следствии чего мы можем высказывать о них (как предметах) что-то объективное. В предположении, что какое-то отдельное перемещение тут, на месте делает какие-то законы форм, и, разглядев это перемещение в качестве такового, мы можем о нем знать объективно, в универсальной либо общей форме, которая неотделима от научного мышления. Другими словами строить общие, универсальные и нужные высказывания. Вот так в первый раз появляется пространство науки как побочный и параллельный либо внутренний продукт философии – не из практики либо техники, а только опрокидываясь, в случае если угодно, в эту практику, технику и т.д.

Это все сложно, по причине того, что необходимо постоянно держать себя на уровне того напряжения понятий, каковые предположены самими понятиями; и эти понятия непонятны, в случае если любой раз заново не делать этого напряжения. Но однако это все возможно было бы делать, в случае если любой раз нам не мешал бы сопровождающий нас теневой наглядный язык. Язык буквального понимания всего, по причине того, что отечественный язык по определению – предметен. Всякое слово имплицирует существование его эквивалента; а также слова, обозначающие душевные явления, имеют инерцию, навевающую нам идея о том, что эмоции существуют так же, как существуют предметы, что идея существует подобно существованию особенных духовных существ и т.д. Кстати, создав такую индуцированную видимость, люди тысячелетиями разламывают себе голову – как же по большому счету осознавать? В случае если по большому счету правила понимания имеется особенные гомункулы особенных одухотворенных сил, ходячих духов, мыслей, эмоций. Идея отдельная якобы дух. А возможно, неприятности таковой нет? По крайней мере эта неприятность навеяна наглядным языком. Такое навевание (идущее из древней же философии) и создало прочную пелену, преграждающую нам путь к настоящему пониманию того, о чем говорит философский язык, что он утверждает.

Меньше, предстоящим шагом философского языка именно и вводится понятие формы либо сущности, либо рациональной структуры вещи. Последовательностям с эмпирическим имеется рациональная структура вещи, которая имеется правило интеллигибельности и понимания. Допустив эту структуру вещи в ее пространстве, я могу осознавать единичные проявления, факты, события. Другими словами сделать их предметом особенного рода высказываний, в частности – научных, теоретических. А теоретические высказывания поддаются уже аргументации и контролю. И вот, параллельно с формой идет идеи неких вещей, каковые открыты дискуссии, аргументации. Миф не открыт, мифические существа не открыты и иным методом вносят суть в мир. А тут вот забрали кроватность и создали предметность, говорение о которой поддается опровержению либо доказательству на базе фактов.

Тем самым я ввожу тему, которая есть главной для науки и философии, – определенных вещей, о которых возможно рассуждать, приводить аргументы за и против. Потому, что введены не только аргументы логической мысли, и вдобавок и указание на эмпирические факты. Эмпирия либо наблюдения, либо опыт, на что они показывают, появляется лишь тогда, в то время, когда появляется теория. Лишь в свете теории что-то может иметь значение эмпирического факта, наглядной эмпирической базы отечественных знаний, с которой они в обязательном порядке должны соотноситься.

Значит, рассуждения, факты – особенная вещь. Факты также появляются лишь на фоне теоретического рассуждения в качестве элемента науки. В этом смысле они что-то иное, чем легко факты. Легко произошедшее, будучи фактом (в простом смысле слова), появляется бессвязно, разрозненно. Наряду с этим возможно приводить и соответствующие доводы, в случае если оставаться на земле обыденного языка, что не организован в свете формы. Но тот язык, что организован, зависит в конечном итоге от луча света, идущего от нас на предметы, и возможно когерентным, подобно лазерному лучу. Быть может и не стать таковым.

Практически философия начинается с того, что говорят, не смотря на то, что не на все возможно ссылаться. Допустим, вы рассказываете: храбр тот, кто радуется победе над неприятелем либо бегству неприятеля. Это факт, так так как. Но нельзя на это ссылаться, по причине того, что трус также радуется бегству неприятеля. Так как же на этом основать (а я пробую основать) понятие добродетели? Рассуждая о добродетели, я привожу что-то, что именуют фактам, – добродетель и готов ликовать при виде бегущего неприятеля. Это случается. Но факт ли это? Нет, не факт, по причине того, что имеется и противоположный факт – трус также радуется бегству неприятеля.

В мифе Платона тиран, у которого, конечно, не было друзей – я уже приводил данный пример, – создал около себя вакуум в силу тиранства, тиранской натуры, и внезапно взял возможность повторить жизнь. И он рассуждает, что вот этого он бы не сделал, этого не послушался, а этому бы поверил. Заново – при той же натуре. Либо то же самое мы встречаем в рассуждении людей и историков. каковые пробовали извлечь опыт из гитлеровской истории. Кое-какие из них заявляют, что если бы Гитлер послушался генералов, больше доверял им, то, быть может, и не потерпел бы поражение. И ссылаются наряду с этим на факты: не распустил колхозы, неправильно спланировал направление удара и т.п. А это – не факты. Фактами они смогут быть, в случае если мы взглянуть на них глазами идей. А идеей, формой в этом случае что есть? – Тиранство. Так как что такое тиранство? Как о нем возможно рассуждать? Вглядись в личный нрав и поменяй себя. Эмпирические события тут ни при чем. Они имеется только внешняя форма проявления того, что уже решилось, разыгралось в идее. Ну, не имел возможности Гитлер слушаться генералов, не имел возможности он отменить колхозы, по причине того, что он не был бы тогда Гитлером. Это тавтология. Что означает – если бы? Да, в принципе это перемещение устремленное; совершение глупости вытекает из самой природы национал-социалистической идеи. Но речь заходит о развертывании возможностей, заложенных в форме. А это что может значить?

Вот, я на данный момент говорю – делаю закон понимания. И тогда то, о чем я говорю. имеется факты. Само собой разумеется, я могу и их приводить. Но они имеется не просто события, на каковые мы можем ссылаться, показывать: вот, это так, а это так. Мало ли как, все не редкость. Это – не факт.

Повторяю, наука и философия появляются в один момент, как тип рассуждения либо как вероятное отношение к фактам. Либо как возможность превращения по большому счету чего-то в фактическую базу рассуждения. Тут и появляется тема – одного и многого. Еще одно понятие философии, о котором я частично сказал. Это что может значить в этом случае? Очень многое – воспроизведено на базе одного. Множество фактов, воспроизведенных на базе либо в пространстве идеи. В пространстве формы, где очень многое сковано в одно. Вот задача древней философии. И в один момент это образ теории, владеющей, как стали выражаться в двадцатом веке, эстетическими качествами. Другими словами простотой, достоверностью внутреннего объяснения. Какая-то простота формулы либо рассуждения, гармоническая сообщение целого. И это так красиво, что не имеет возможности не быть подлинным. В современной физике, по-моему, в один раз Вигнер так вскрикнул, либо Гейзенберг. Так легко, гармонично и красиво, что это не имеет возможности не быть подлинным. И значительно чаще так и не редкость.

Греки не так говорили. И из этого одно и очень многое; из-за чего имеется очень многое, а не одно? Как очень многое воспроизводится на базе одного? По причине того, что, в то время, когда очень многое воспроизведено на базе одного, оно имеется логос либо порядок. Еще одно решающее понятие философии. Логос либо порядок. Но логос не просто как порядок мира и не просто порядок языка, а логос как порядок для того чтобы мира, что в себя содержит и делает человеческие условия того, что он бывает осознан.

Мир одного либо мир многого, которое сковано одним и воспроизведено на его базе; множество фактов, выхваченное координирующим лучом формы, идеи, и имеется логос. Либо естественный порядок. Другими словами таковой порядок, что срабатывает независимо от его намерений и человека. Тиран считает, что он имел возможность бы исправить неточность, а натура – я не просто так забрал слово натура – природный либо естественный закон (из этого его замещение, но перемещением через форму) – логос сделает по-своему. Исходя из этого Гераклит и говорит: слушайте логос, а не меня. Другими словами в греческой философии появляется мысль естественной либо природной необходимости в широком смысле слова. Что-то, что нужно срабатывает, независимо от человека, от его блужданий и намерений. В этом смысле – конечно, поскольку независимо от человека. Натура тирана проявляется конечно, но это не предмет природы.

И вот дальше философия разыгрывается на двух таких стержнях. С одной стороны, природа как что-то самодостаточное, целое, само себя проявляющее и выступающее перед человеком в виде свободных последствий от его поступков, каковые входят в это целое. Это что-то большее человека и самодостаточное, требующее понимания и уважения. Природы придерживаться нужно! Не только тиран обязан придерживаться природы и наряду с этим нрав собственный подмечать. А вот необходимо посмотреть в форму, и тогда организуется хаос. И можешь жить по природе.

Пространство Человека, комментарий Альтары.


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: