Психология развития: истинная или ложная психология?

Гигерих, что применял термин генетическая фантазия , полагал, что всякое обращение назад не есть юнгианским, потому, что для Юнга откуда серьёзнее, чем куда. Гигерих практически осуждает попытки Нойманна выяснить стадии развития эго, но он распространяет эту критику и на эмпирическую диагностику, систематизацию и научную истину (в том месте же, с. 125).

Гигерих приобретает помощь в утверждении Хиллмана о том, что ребенок функционирует как экран, на что психолог школы развития может вольно проецировать [свои] фантазии, не встречая сопротивления (Hillman, 1972, с. 243). Либо, другими словами: Фантазия Фрейда о сознании маленькой девочки делается фрейдистской фантазией в сознании маленькой девочки (в том месте же, с. 243).

Гигерих и Хиллман пробуют заявить, что интерес представляет теоретизирования и попытка описания по поводу раннего детства, а не какие-то дешёвые проверке эти. Это, само собой разумеется, попытка архетипического поиска либо вопроса, а цель — знание истоков. Находки психологии развития составляют только современные варианты мифа о сотворении. Опять-таки Райкрофт, что взял совсем иную подготовку, указывает, что теории развития — это концепции исторического объяснения, каковые пробуют растолковать клиническое настоящее. Из этого следует, что:

концепции, к каким мы пришли посредством изучения назад от взрослого состояния, формулируются через направленное вперед развитие теоретического построения, младенца либо ребенка, которое занимает такое громадное место в аналитической литературе (Rycroft, 1972, с. xxiii).

Это не преуменьшает упрочнения тех, кто разбирает либо наблюдает детей, о чем мы еще будем говорить. Но правильно, что мы имеем дело со склонностью сказать о событиях, каковые как полагают, случались (в том месте же).

Хиллман совсем прав, говоря, что понятие совсем объективного аналитика либо объективного наблюдателя детей нелепо. Исходя из этого всякого рода замечания, каковые мы делаем о детстве и детях, относятся непросто к детям либо детству. Далее он растолковывает, что точка зрения на ребенка в отечественной культуре изменилась с течением столетий, и что это видно по тому, именновиваются образы детей в скульптуре и живописи. Потом, только сравнительно не так давно была создана мысль детства как отдельной единицы, требующей условий и особого внимания (1975, с. 10).

Но за утверждением обратного со стороны Хиллмана стоит модель развития, которая отличается от линейной модели (стадии и т.д.) с одной стороны, а, иначе, — от понятия развития как спирали. Мысль спирали предполагает, что одинаковые элементы личности находят повторяемое выражение, но в различные моменты и в различном соотношении с эго и самостью на спирали. Исходя из этого сущность пребывает в идее роста, а Хиллман желает без этого обойтись, предпочитая собственную кругообразличную модель (см. выше, с. 188). Кругообразность свидетельствует, что любой элемент личности рассматривается как неизменно присутствующий, и развитие понимается как развитие чего-то в самом себе, в природе, которая постоянно существовала.

Мне хотелось бы кинуть тут вызов и заявить, что кругообразный подход, выдвинутый в рамках Архетипической Школы Хиллманом, возможно обобщить, применяя слово разворачивание, которое в большинстве случаев связано со Школой Развития (к примеру, Lambert, 1981a, с. 193). Содержание самости разворачивается со временем и сплетается с окружающей средой. Хиллман утверждал в статье Senex and puer (1979b), что senex, ветхий мудрец, архетип смысла, существует с самого начала, как и все архетипические доминанты (с. 21). Исходя из этого Хиллман приближается к идее первичной самости (которая, как мы видели, не обязательно ведет к стабильным и организованным состояниям). Хиллман разглядывает senex как потенциал, что готов воплотиться, в то время, когда дается подходящий стимул развития; это не обязательно происходит в старости, покакое количество имеется соответствующие возрасту формы ветхого мудреца в мелком ребенке. Возможно отыскать в памяти любопытство ребенка, уважение к знанию и свойство обучаться на опыте как свидетельство этого, а также детской мудрости.

Сходство между моделью развития Хиллмана и моделью Школы Развития связано с пониманием того, что развитие генерируется в основном чем-то, что уже имеется в ребенке. Это возможно сравнить с выговором Юнга на возможности, целевой мнению и синтетическом подходе. Строго говоря, нет несовместимости между этими двумя точками зрения (кругообразной, циклической и направленной в будущее перспективной). Цели человека сами по себе остаются теми же. Но имеется отличие в выговорах. Опять-таки, как и с вариантами стилей эго, и при релятивизации и демократизации самости и индиви-дуации, мы видим, что два крыла постъюнгианского мира объединяют свои силы для атаки на центр, Хорошую Школу.

Я не планирую возражать против изложенной Хиллманом неспециализированной концепции, которая очевидно противоречит теории развития, но скорее мне хотелось бы указать на сходства. Быть может, он уверен в том, что основывает собственные идеи на идеях Юнга, в особенности в то время, когда Юнг говорит о старом сыне матери (Jung, 1963, с. 153) и возвращается к теме двухмиллионолетнего человека, что имеется в младенце (Jung, 1978, с. 99).

Сейчас мы обратимся к второй мнению относительно значения развития личности.

ЗНАЧЕНИЕ РАЗВИТИЯ

Гигерих и Хиллман выразили собственную Архетипическую точку зрения, что психология развития имеется фантазия. Как и возможно было ожидать, Школа Развития не имеет возможности дать согласие с этим. Фордхам полагал, чтр всякий смысл анализа пребывает в разбивании сложных структур на системы и простые формы, дабы исследовать основополагающие модели поведения и ментальное функционирование больного. Фордхам утверждал, что при инфантильных стадиях ума мы видим ядро более поздней структуры (1978а, с. 39). Кроме аналитического значения, Фордхам кроме этого думал, что лечебным эффектом владеет само по себе обсуждение и детства и исследование младенчества. Нет оснований отвергать анализ личной истории в сочетании с социальным и культурным контекстом человека.

Потом Фордхам говорит о том, как историчен процесс анализа. Он пытается к самая полной реконструкции развития больного. Но он кроме этого признает, что это совсем нереально. Реконструктивная работа имеет преимущество в том, что она дает пациенту и аналитику возможность, и все же

Фордхам делает упор на том, что со временем такая реконструкция возможно пересмотрена либо отвергнута.

К примеру, больной может поменять собственный вывод о родителях. Один из моих больных вычислял собственного отца непутевым, полнейшим неудачником, и наряду с этим тираном и грубияном. Когда папа погиб, больному было нужно информировать о его смерти дядьям, двоюродным братьям и тёткам. Он ни при каких обстоятельствах не знал никого из этих людей раньше, не смотря на то, что и знал, что из-за того, в какой момент погиб дедушка, и из-за отличия в семнадцать лет между его отцом, младшим в семье, и его сёстрами и братьями, папа был в весьма невыгодном положении в домашнем и материальном замысле. Папа прожил жизнь рабочего; другие дети жили судьбой представителей преуспевающих буржуа, имели специальность. В то время, когда ему было нужно сказать с этими людьми, мой больной начал переоценивать какие-то моменты жизненного опыта отца и видеть собственное детство как что-то, в меньшей степени подверженное преследованиям и пыткам, и в основном как часть более широкого контекста катастрофы. И как-то в этом ходе он забыл обиду отца.

Фордхам разглядывает вопрос, поднятый Юнгом и упомянутый ранее, о том, деструктивен ли анализ по отношению к бессознательному:

сведение поведения человека к последовательности примитивных единиц — это не финиш человека с непредсказуемой свойством к творчеству…[Это] иллюзия, которая совершенно верно кроме этого относится к тем, кто придает чрезмерное значение типам … либо архетипам (1978а, с. 60).

Ламберт (1981а, с. 106) сделал парадоксальное, но серьёзное замечание о том, что направляться разглядеть цель, пребывающую в освобождении больного от чрезмерной связи с прошлым, и кроме того, которая достигается проверкой и, где это быть может, реконструкцией прошлого. Он говорит о таких клинических явлениях, как о тенденции к тому, дабы реагировать неподобающим образом на текущую обстановку. Больной может функционировать с нервностью и нетерпением ребенка, а быть может, и с глобальным стилем функционирования ребенка. Либо же больной может воображать собой весьма одностороннюю личность, которая зафиксирована на какой-то более ранней точке, которая мешает взрослому функционированию -возможно, чрезмерной зависимости либо ревности.

По отношению к культурному измерению, Ламберт полагает, что такие нюансы, как социальная совокупность в момент взросления больного, актуальные течения в воспитании детей, религиозные взоры своих родителей, возможно кроме этого учесть . Но Ламберт кроме этого говорит, что аналитик — как историк отличается от простого историка, потому, что прошлое, с которым имеет дело аналитик, еще быстро.

В собственной работе Значение генетического нюанса для аналитической психологии (1959) Нойманн высказал идея о том, что аналитическая психология обязана постараться сочетать личное и межличностное, временное генетическое с вневременным и безличным. По окончании того, как эта работа была написана, этому вопросу уделялось большое количество внимания. Вклад самого Ной-манна выражен его термином личное переживание архетипа. Забрав как пример связь между матери и ребенка, Нойманн указал, что это зависимость и от матери, и от архетипиче-ского образа матери. Межличностный временной архетип не может быть приведен в воздействие ничем иным, не считая личного столкновения с другим человеком. И все же по причине того, что переживание архетипа имеет место на личном уровне, имеется возможность патологии и нарушения.

Нойманн сохранял надежду, что отыскал положение посередине между ориентацией на развитие и архетипической ориентацией. В данной надежде он имел что-то общее со Школой Развития, с которой, будучи Хорошим аналитическим психологом, он так довольно часто конфликтовал, во многом потому, что у него вторая концепция развития. Заключение Нойманна:

Ни копание в личном материале на протяжении анамнеза, ни амплификация лишь только архетипического материала без рассмотрения детства не смогут принимать во внимание удовлетворительными’ (в том месте же, с. 129).

Редферн в работе Можем ли мы измениться? (1974) указал, что для большинства людей кроме того в полной мере большие трансформации не мешают ощущению динамической непрерывности. Другими словами переживания и события, каковые, казалось бы, изменяют жизнь человека, не меняют базы человека. Что касается отечественного изучения развития, это предполагает срединную позицию. Динамическая непрерывность предполагает, что материал возможно разглядывать редуктивно либо синтетически, либо тут и сейчас, либо через сочетание этих возможностей в зависимости от того, какая точка зрения думается более нужной для имеющегося материала либо в данное время.

В качестве иллюстрации для того чтобы прагматизма Редферн предложил личное воспоминание о том, как он сам ребёнком всегда искал чего-то, аналогичного зрительному образу — драгоценность, либо совершенную девушку, либо идеологию, либо идеал. Он писал:

Мы можем разглядывать эти предметы желания как разные варианты либо результаты идеализированной груди либо матери либо какого-либо еще потерянного психотерапевтического состояния. Нет ничего ужасного в применении этих терминов, в случае если лишь благодаря этого мы не отбиваем охоту к поискам. Потому что лишь через поиск этих целей происходят изменение и жизнь (в том месте же, с. 1).

Наблюдение и Эмпатия

Я сказал о том, что был еще один спор среди постьюнгианцев, в этом случае в Школы Развития. Он касается относительных преимуществ модели младенчества, взятой в результате эмпирических наблюдений за детьми и реальными матерями (как предлагал Фордхам в первой половине 80-ых годов двадцатого века) и модели, предполагающей эмпатическую экстраполяцию материала, взятного в следствии анализа детей и взрослых. Приверженцы первой точки зрения считают, что они избегают адультоморфной фантазии, при которой более поздние психотерапевтические состояния, имеющие место у регрессирующих либо больных взрослых, путаются с тем, что можно считать обычным в младенчестве. Те, кто приветствовал эмпатическую экстраполяцию, считают, что они лучше оснащены для проникновения во внутреннюю судьбу младенца, потому, что выясняют что-то о эмоциях и переживаниях младенца во взрослом. Многие из тех, кто формулировал догадки относительно того, что происходит в раннем детстве, согласны, что на раннем этапе младенец действует и, что главное, соотносится с матерью, так, как если бы он был в состоянии психотерапевтической тождественности, либо. говоря метафорическим языком, единства с матерью — к примеру, первичный нарциссизм Фрейда, обычный аутизм Малера, иллюзия всемогущества Винникотта. Не обращая внимания на то, что имеется различия между этими понятиями, имеется и узнаваемая степень пересечения. Подобным же образом работа со взрослыми при анализе рождает фантазии идеализированного либо страшного единства с аналитиком. Какова связь между этими двумя последовательностями явлений? Ни в одном из двух случаев не есть объективно верным, что имеется что-то еще, не считая двух людей. Но, говоря метафорически и эмоционально, и в том и другом случае преобладает атмосфера психотерапевтического единства. Вопрос пребывает в том, до какой степени такие фантазии во взрослом регрессивны в том смысле, что они возвращают к вправду пережитому и прочувствованному в юные годы. Либо же такие взрослые фантазии являются легко жаждами того, дабы младенчество было таким, сентиментальным либо ищущим сочувствия, в зависимости от того, приятно либо не очень приятно чувство единения?

Спор вращался около вопроса о том, полезно либо нет устанавливать, что ребёнок и мать функционируют в соответствии с субъективным восприятием ребенком их взаимоотношений. Либо, другими словами, в случае если весьма мелкий ребенок светло не воспринимает границы либо объективное разделение либо разрыв между матерью и собой, как справедливо сказать о фазе психологического единства ограниченной протяженности и существующей наровне с разделенностью, отмечаемой наблюдателем?

С позиций наблюдателя, нет для того чтобы единения. ребёнок и Мать начинают жизнь совместно как два отдельных существа и неспешно находят друг друга и вступают в отношения. Целый процесс предполагает активное участие обоих. Считается, что на протяжении этих взаимоотношений ребенок может идентифицироваться с матерью, кроме того смешаться, но это временная иллюзия со стороны ребенка, и ей не нужно разрешать затемнять отечественное познание объективной разделенности (Fordham, 1976, с. 54).

С эмпатической точки зрения, и ребенок, и регрессировавший взрослый, в соответствии со собственными фазами, борются за интеграцию осознания и установление границ разделения, которое объективно имеет место. Но для ребенка иллюзия единения либо всемогущества обычна и дает базу для удовлетворительного развития эго. Для взрослого такие иллюзии являются иллюзиями в патологическом смысле, но они говорят нам о его опыте обычных иллюзий в младенчестве. Потому, что эти фантазии кроме этого воздействуют на его отношения и эмоциональное состояние, они являются потенциальной связью между настоящим и прошлым. Как сказал Ньютон:

Действительность отделения младенца не говорит нам ничего о его субъективных переживаниях… Мне хотелось бы совершить различие между наблюдением за работой и младенцем с младенцем во взрослом человеке. Юнг сказал, что любая фаза развития делается независимым содержанием психики. Во взрослых больных образы, относящиеся к младенчеству, происходят из независимых комплексов с личностным и архетипическим измерением… При наблюдении младенца наблюдатель не участвует … предположительно он пытается к объективности и сводит собственную субъективную реакцию к минимуму. Различие между этими двумя подходами смогут взаимообогащать или вести к непониманию (1981, с. 73- 4).

Мысль, упомянутая Ньютоном (что цитировал Юнга) о том, что любая фаза развития в раннем детстве делается и есть независимым содержанием психики во взрослом состоянии, имеет огромное значение. В любой этот момент ранние фазы развития, либо скорее, опыта, имеют возможность начать функционировать в человеке. Это предполагает, что существует поразительно сложная мозаика потенциальных образов. Эти содержания ставших независимыми фаз воздействуют друг на друга и на эго, следовательно, создавая совокупность, которая растолковывает нарушения и другие неприятности, каковые смогут помешать объективной реконструкции. Кроме субъективной цели, нам направляться рассматривать более поздние образы как что-то, воздействующее на более ранние по мере того, как происходит интеграция эго; правила времени не всегда применимы.

Мы можем заявить, что персональный опыт младенчества и детства, каковые эволюционируют так, смогут функционировать во взрослом человеке как комплексы, ядра, около которых планируют события, и каковые диктуют чувстве и эмоции, каковые порождают события. Образы младенчества во взрослой судьбе направляться разглядывать как знаки, и как что-то относящееся к историческому младенцу. Одним из главных есть вопрос о равновесии между межличностным и внутри-психологическим факторами. В младенчестве архетипические детерминанты, врожденные ожидания воздействуют на то, как младенец принимает собственный сотрудничество с его личной матерью. И, со своей стороны, межличностная деятельность стимулирует внутри-психологические образы. Во взрослом человеке образы, появляюсьщие из межличностной/внутрипсихической матрицы, воздействуют на отношения во взрослом состоянии.

Тот факт, что эти содержания выражены в форме образов, являются полезный мостик к полицентричному, образному тону архетипической психологии; опять у двух очевидно противоположных Школ оказываются сходные позиции. Именно поэтому у нас, по всей видимости, все же имеется инструмент с целью достижения равновесия между личным и архетипическим, что искал Нойманн в 1959 г.

К примеру, одна из моих пациенток, которой предстояло лечь в поликлинику по поводу малом операции, была уверена, что рак ее матери входит в завершающую стадию. У нее появилась фантазия, что мать намеренно выбрала именно это время. Позднее так и случилось. Пациентке было нужно покинуть поликлинику за пара мин. до операции, дабы ринуться к постели матери. Образ, что развился у пациентки в юные годы и позднее, предполагал очень негативное чувство единения их обеих. В этом случае образ сначала был центром ее фантазии, а после этого реализовался в действительности.

Психоанализ также дал дань этим спорам. Кохут (1977, с. 267-312) утверждал, что сущность психоанализа, его уникальность среди наук пребывает в том, что он получает Материал на эмпатии и основе интроспекции. Мир определяется интроспективным состоянием наблюдателя и существует единство наблюдателя и замечаемого. Вправду, Кохут полагал, что явления можно считать психотерапевтическими лишь в том случае, в случае если режим наблюдения основан на интроспекции и эмпатии:

Эмпатия — это не просто нужный метод получения доступа к внутренней судьбе человека ~ сама мысль внутренней судьбе человека и тем самым психологии сложных ментальных состояний немыслима без отечественной способности познать посредством сложной интроспекции — как я определяю эмпа-тию ~ какова внутренняя судьба человека, каковы мы сами и что другие думают и ощущают (в том месте же, с. 306).

Эмпатический подход к наблюдению отличается от .эмпиризма естественных наук. Кроме того в то время, когда таковой эмпиризм применяется психологами Школы Развития с аналитической точки зрения, предполагается, что наблюдатель занимает мнимую позицию вне человека (в том месте же). Иначе, эмпатический и интроспективный метод наблюдения помещает наблюдателя в мнимую точку в психологической организации человека, с которым он эмпатически идентифицируется (Kohut, 1971, с. 219).

Наблюдения, ведущие к получению эмпирических данных, принадлежат публичным наукам: они не аналитичны. Кохут говорит о формулировках Шпитца (1965) и Малера (1975), что они не так уж неверны. Скорее они отдалены от переживания, потому, что не основаны на долгом эмпатическом погружении во внутреннюю судьбу замечаемого. Практически степень выведения вовне так громадна, что Кохут отвергает такое наблюдение как что-то подавляемое и сломанное классической оценкой сокровищ западного человека (1980, с. 450).

Это последнее положение довольно западных сокровищ перекликается во многом с критикой Хиллмана положений школы развития относительно эго (см. выше, с. 129— 130). Кохут считает, что выговор в работе Малера о разделении и индивидуации (в пара другом, не таком, как у Юнга значении этого слова) отражает уже существующую шкалу сокровищ: слепая зависимость нехороша, самодостаточность без жалоб хороша. Это возможно противопоставить выговору в работе Кохута на внутренних состояниях эмоций, и независимость — только одно из них (Kohut, 1980, с. 451).

Что включает в себя постоянное применение Кохутом слова-картины эмпатия? Эмпатия предполагает, что человек ставит себя на место либо вовнутрь второй личности, без утраты. Второй человек может оказать помощь эмпатии, как, к примеру, в то время, когда анализ протекает прекрасно, и аналитик и пациент трудятся вместе. Аибо больной может воздвигнуть механизмы защиты на пути эмпатии аналитика. Эмпатия возможно использована при наблюдении за детьми (к примеру, поэтические размышления Винникотта довольно внутренних ощущений ребенка и попытка облечь их в слова — здравствуй, объект и т. д.). Трудность тут пребывает в том, что для многих людей эмпатичным к ребенку проблематично из-за необходимости активизировать собст-нснную детскую самость, не навязывая собственных моделей существования. Возможно видеть, как это отличается от объективного наблюдения детей, в то время, когда детская самость наблюдателя находится под контролем. Не обращая внимания на то, что большая часть из тех, кто замечает детей, знает, что такая объективность недостижима, немногие последуют за Кохутом, что поощряет явное смешение себя и другого.

Кохут весьма старается отличить эмпатию от сострадания, с одной стороны, а иначе, от интуиции. Эмпатии не обязательно быть сострадательной, не смотря на то, что она и нужна для подлинного сострадания. Психотерапевтические приемы ведения войны основаны на эмпатии, и на ней же основаны ухищрения ловкого торговца. Что касается интуиции, различие совершить тяжелее. Все большинство и родители аналитиков имели переживание соединения с материалом больного перед тем, как больной подходил как раз сейчас (ср. изучение Dieckmann по контрпереносу, с. 200 выше).

Главная причина того, из-за чего эти явления не основаны на интуиции, содержится в том, что процесс, при котором они имеют место, подвержен рациональному изучению, а интуитивные переживания и действия — нет. Кохут увидел, что

Никто, само собой разумеется, не имеет возможности сказать об интуиции по отношению к нашей способности определить лицо приятеля. Но как насчет диагноза заболевания, с первого взора поставленного постоянно трудящимся клиницистом; казалось бы, неразумного выбора того, что вторым думается бесперспективным направлением научного изучения, но в конечном счете ведет к великому открытию, сделанному гениальным исследователем; а также решающие ходы великих шахматистов, военных стратегов, дипломатов и политиков? Во всех этих случаях опыт и талант сочетаются и снабжают или стремительный сбор громадного материала и свойство осознать, что он образует значимую конфигурацию, или распознавание в один ход сложной конфигурации, которая ранее не поддавалась ответу (1980, с. 450-1).

Кохут сознает, что наблюдение внешнего мира может происходить значительно более детально, чем наблюдение внутреннего мира. Но при всех ограничениях наблюдения внутреннего мира эмпатия не только ответственна, но она снабжает помощь высшим стандартам, подходящим для изучения внутреннего мира. Нет принципиальной отличия между не-эмпатическим изучением внешнего мира и эмпатическим изучением внутреннего мира. Легко эмпатия нужна прежде всего для последнего. Читатель может отметить сходство с определением эмпатии у Юнга, в котором подчеркивается одушевленность объекта и возможность активного использования эмпатии (CW 6, para. 486).

Психотерапевтические центры. (Что такое психология? О психологии, психотерапевтических тренингах). Осипов А.И.


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: