Рассадники ненависти (обзор педагогических трактатов за два столетия)

в течении достаточно долгого времени я всегда спрашиваю себя, что мне направляться предпринять, чтобы в наглядной форме продемонстрировать, как жестоко поступают с детьми уже в начале их жизненного пути, и как это отражается на обществе в целом. Причем апеллировать я желала бы не к разуму, а к эмоциям. Я кроме этого довольно часто думаю над тем, как мне довести до сознания читателей идея о необходимости выполнить мучительную работу над собой с целью вернуть в памяти и заново пережить эпизоды первых детских месяцев и лет. Трудности поиска дешёвой манеры изложения усугубляются извечным конфликтом: с одной стороны, нельзя забывать о врачебной тайне, с другой — я уверена, что найденные мной закономерности не должны быть достоянием узкого круга посвященных лиц. Ко всему другому я знаю, что у большинства читателей, ни при каких обстоятельствах не контактировавших с психотерапевтом, включаются защитные механизмы и появляется чувство вины, в то время, когда речь идет о насилии по отношению к вторым людям: они еще не смогут полностью прочувствовать скорбь. А без эмоциональных переживаний грустные размышления ненужны, если не вредны.

Мы так привыкли принимать услышанное как указание либо нравоучение, что время от времени кроме того не в состоянии усвоить данные, потому что относимся к ней как к упреку. В то время, когда нас еще на ранней стадии развития есть обузой моральными нормами (а время от времени и навязывают их), тогда мы с полным правом отвергаем новые требования. Любовь к ближнему, самоотверженность — как красиво звучат эти слова и какая жестокость может прятаться за ними, в случае если эти понятия навязываются ребенку, к тому же в то время, когда ему до тех пор пока кроме того не разрешено понять, что означает обожать ближнего собственного. Принуждение способно лишь убить зачатки данной любви, и безтолку позже всю жизнь заставлять себя обожать. Тут уместно сравнение с жёсткой каменистой землёй, на которой ничто не имеет возможности прорасти. Остается только надежда добиться любви от собственных детей методом их воспитания в соответствующем духе. Так как в ходе воспитания возможно бессердечно предъявлять к детям все новые и новые требования.

На этом основании я желала бы воздержаться от нравоучений. Я не планирую открыто призывать к каким-либо поступкам либо к отказу от них, т.к. считаю такие призывы совсем тщетными. Задача моя содержится в том, дабы раскрыть истоки неприязни и узнать, из-за чего только немногим разрешено увидеть их.

В то время, когда я начала заниматься данной проблемой, мне в руки попала книга КатариныРутшки Тёмная педагогика (Katharina Rutschky, Schwarze Pudagogik). Неспециализированная направленность представленных в ней педагогических трактатов, как, но, и детально обрисованные воспитательные приемы, подтверждают выводы, к каким я пришла за время занятия психоанализом. Исходя из этого я решила привести пара отрывков из данной отличной, но очень объемной книги, дабы читатель с их помощью самостоятельно ответил на поставленные мной вопросы. Именую их в такой последовательности: Как воспитывались отечественные родители? Как они обращались с нами? Как им следовало к нам относиться? Увидели ли мы в юные годы какие-либо негативные моменты в их отношении к нам? Сумели ли мы по-второму отнестись к своим детям? Возможно ли по большому счету порвать данный порочный круг? И, наконец, смягчается ли отечественная вина, в случае если мы и дальше будем делать вид, что ничего не происходит?

В полной мере возможно, что я стремлюсь к достижению неосуществимого либо кроме того совсем ненужного. Так как, в случае если человек не хочет что-либо подмечать, то он просто должен отгораживаться от этого любыми приемлемыми для него методами. В случае если же то, что я желаю сообщить, он с определил уже раньше, я ему не нужна. И все же я не отказываюсь от собственного намерения. Имеет суть постараться установить контакт с читателями, не смотря на то, что весьма немногие из них способны извлечь пользу из нижеприведенных цитат.

В них, на мой взор, разоблачаются педагогические способы, в той либо другой степени сделавшие эмоционально невосприимчивыми не кого-то чужого, а всех нас и прежде всего отечественных своих родителей, бабушек и дедушек.

51 намеренно пишу разоблачаются, не смотря на то, что эти трактаты вовсе не хранились за семью печатями, а, наоборот, выходили громадными тиражами, что говорит об их необыкновенной популярности. Но отечественный современник может найти в них сведения, касающиеся конкретно его и оставшиеся недоступными его родителям. По окончании прочтения этих трактатов у него может появиться чувство сопричастности к некоей тайне, может кроме того показаться, словно бы он открыл что-то новое, но почему-то в далеком прошлом и прекрасно ему привычное — то, что не только скрывало от него прошлую судьбу, но и в значительной мере определяло жизнь сегодняшнюю. Как раз такие ощущения появились у меня при чтении Тёмной педагогики. Сейчас я отчетливее вижу действие данной педагогики на многие психоаналитические концепции, поведение политических деятелей и разные условности повседневной судьбе, вынуждающие человека вести себя соответствующим образом.

Громаднейшее беспокойство у педагогов с покон веков вызывали строптивость детей, их своенравие, неумение и упрямство сдерживать собственные эмоции. Они всегда подчёркивали, что с самого раннего детства необходимо заставлять ребенка слушаться взрослых. Как пример мы приводим следующие высказывания И. Зульцера:

Что же касается своенравия, то оно в полной мере естественным образом проявляется уже в первые годы судьбы, в то время, когда дети начинают деятельно высказывать жестами собственные требования. Они видят какую-нибудь вещь, им весьма хочется ее заполучить, и, в то время, когда им ее не дают, они приходят в гнев и начинают кричать и биться в истерике. Бывает и так, что детям, к примеру, дают то, что им не нравится, и они с диким криком отшвыривают данный предмет в сторону. Такие выходки весьма страшны, т.к. ставят под угрозу срыва целый воспитательный процесс и не разрешают развиться хорошим качествам. нетерпимость и Своенравие — вот главные неприятели верного воспитания. Когда у ребенка проявляется склонность к этим порокам, самое время дашь отпор злу, в противном случае оно войдет в привычку, укоренится в характере детей и совсем сломает их.

Исходя из этого я рекомендую всем, кто планирует воспитывать детей, стремиться в первую очередь к изгнанию духа непослушания из них и не останавливаться , пока эта цель не будет достигнута. Потому, что, как я уже отмечал выше, дети просто не смогут осознавать обстоятельства собственного поведения, охоту к своеволию у них направляться отбивать чисто механическим методом. Это указывает, что их необходимо держать в строгости. Каждые послабления тут неуместны. В случае если дети хоть раз заметили, что криками и злобой смогут добиться собственного, они опять прибегнут к этим испытанным средствам, В итоге, они начинают повелевать прислугой и родителями, темперамент у них все более ухудшается, становясь невыносимым, они становятся злыми, упрямыми, и превращают матери и жизнь отца в преисподняя. В случае если же родители не дают спуску детям и своевременно прибегают к порке, их дочери и сыновья вырастают послушными и покладистыми людьми, талантливыми кроме этого дать хорошее воспитание своим детям. При воспитании нужен неустанный труд, итогом которого будет полное спасение ребенка от своенравия. Никто не должен думать, что ему удастся добиться удач в воспитании, не устранив нетерпимость и своенравие, потому что без этого именно нереально заложить фундамент культурности.

Итак, борьба с этими двумя пороками — основная задача на первом году судьбы. На втором и третьем году судьбы, в то время, когда он уже начинает мыслить и сказать, направляться расставить выговоры воспитания по-второму. Но это сделать возможно будет только по окончании того, как удалось побороть нетерпимость и своенравие. Отечественная главная обязанность — воспитать собственных детей добропорядочными и добродетельными людьми. Об этом родители ни при каких обстоятельствах не имеют права забывать. Они должны применять любую возможность, дабы воспитывать собственных детей. Наряду с этим они должны четко воображать себе конечную цель воспитания — добродетельный темперамент собственного ребенка. Исходя из этого родители, первым делом, должны привить детям любовь к порядку, т.к. без него немыслима никакая добродетель. Это возможно осуществить в первые три года, снова же механическим методом. Во всем от детей направляться потребовать соблюдения определенного порядка. Дети должны опрятно наряжаться, быть аккуратными при еде и питье, ложиться дремать в положенные часы. По большому счету, целый их быт должен быть упорядочен, и его ни за что запрещено кроме того чуточку изменять в угоду их своенравию либо причудам, чтобы дети сразу же начали обучаться жить правильно. Упорядоченный образ судьбы, несомненно, окажет влияние на склад характера, и дети, с ранних лет привыкшие жить в соответствии с твердо установленными правилами, сочтут их в полной мере естественными, не зная, что без мастерства воспитания тут не обошлось. Каждые перемены в распорядке ребенка для удовлетворения его прихотей неизбежно заставят нас и дальше идти на уступки. Ребенок заключит , что распорядок не так уж и ответствен, что им неизменно возможно пожертвовать в угоду той либо другой прихоти. Но такие представления будут иметь фатальные последствия в моральном замысле, потому что, как я уже отмечал, без порядка нет добродетели. Исходя из этого детям необходимо всегда внушать, что распорядок судьбы незыблем. […]

Потом необходимо приложить все усилия к тому, дабы ребенок уже на втором и третьем году судьбы обучился безоговорочно слушаться своих родителей и по большому счету взрослых и принимал бы каждые их поступки. Умение подчиняться — серьёзное уровень качества, которое снабжает не только успех воспитания, но и успех в независимой судьбе. Ребенок, привыкший повиноваться родителям, став хозяином собственной судьбы, будет жить по законам разума, т.к. не знал и не определит, что такое жить по собственной воле. Возможно заявить, что воспитание послушания — сущность любого воспитания. Везде признано, что влиятельные особы, предназначенные повелевать целыми странами, с детства должны привыкнуть к послушанию, в противном случае им не усвоить мастерство управления. И это не просто так, потому что, обучась повиноваться родителям, человек будет повиноваться и закону, а без этого немыслим правитель. Итак, по окончании того, как в первые два года нам удалось побороть нетерпимость и своенравие, необходимо сделать выговор на воспитании послушания, что само по себе сложная задача. В полной мере конечно, что душа жаждет свободного волеизъявления, но в случае если в первые два года не отыскать к ней верного подхода, потом будет очень затруднительно достигнуть поставленной цели. Преимущество первых двух лет, кроме всего другого, в том, что в этом возрасте вероятно принуждение и насилие. С годами дети забывают обо всем, что с ними случилось в раннем детстве. В случае если их тогда лишили воли, они уже не отыщут в памяти, что когда-то имели ее, исходя из этого строгость, без которой не обойтись, не повлечет за собой плохих последствий.

Так, когда ребенок начнет принимать окружающий мир, т.е. фактически сразу после рождения, нужно, применяя вербальные и невербальные средства, потребовать от него послушания. Послушание пребывает в том, что дети, во-первых, с радостью делают то, что им приказывают, во-вторых, не делают того, что им запрещают, и, в-третьих, внутренне принимают каждые указания взрослых (J. Sulzer, Versuch von der Erziehung und Unterweisung der Kinder, 1748-(2), цит. no: Katharina Rutschky, Schwarze Padagogik, S. 173).

Легко поразительно, какими психотерапевтическими знаниями владел данный педагог, живший более 200 лет назад. Вправду, с годами дети забывают о том, что случилось в раннем детстве. Как совсем справедливо подмечает Й.Зульцер, в случае если их тогда лишили воли, они уже не отыщут в памяти, что когда-то имели ее. Но вывод, что он делает — исходя из этого строгость, без которой не обойтись, не повлечет за собой плохих последствий, — все же неверен.

Напротив, юристы, политические деятели, доктора, тюремные надзиратели и психиатры, как правило не сознавая этого, всю собственную жизнь сталкиваются как раз с плохими последствиями для того чтобы воспитания. Психоаналитику требуются годы, дабы подобраться к их истокам. Но, успешная психотерапия дает больному возможность всецело от них избавиться.

Несведущие люди всегда утверждают, что у одних тяжелое детство не ведет к появлению неврозов, а другие, не смотря на то, что и выросли в тепличных условиях, страдают психологическими болезнями. Тем самым они отрицают влияние своих родителей и сводят всю проблему к прирожденной склонности к невротическим состояниям.

Вышеприведенный отрывок оказывает помощь осознать обстоятельство этих заблуждений, каковые свойственны (и не смогут быть не свойственны) фактически для всего общества. психические расстройства и Неврозы не являются прямым следствием фрустрации, они — проявление синдрома вытеснения в подсознание когда-то перенесенных душевных травм. В случае если детей достаточно рано начать воспитывать так, дабы они не подмечали, что взрослые применяют их в собственных целях, и ничего толком о себе не знали, в зрелом возрасте они, не обращая внимания на целый собственный интеллект, становятся слепыми исполнителями чужой воли, принимая ее как собственную. В случае если же ребенок пережил голод, бомбежку, в случае если его семья была вынуждена поделить участь беженцев, но наряду с этим родители относились к нему как к независимой личности, с должным уважением, настоящий кошмар ни при каких обстоятельствах не приведет к психологическому заболеванию. Воспоминания о пережитом кошмаре смогут кроме того обогащать внутренний мир.

Следующий пассаж из произведения Й. Крюгера показывает, из-за чего для воспитателей так принципиально важно побороть в детях строптивость:

На мой взор, детей ни при каких обстоятельствах нельзя бить за неточности, идеальные по прочине слабости характера. Единственный порок, заслуживающий побоев,- это строптивость. Не нужно бить ребенка за нехорошую оценку в школе, за то, что он упал на улице, по небрежности что-нибудь разбил, если он почему-либо плачет. Но если он что-нибудь делает назло, то его направляться бить и за более небольшие прегрешения. В случае если сын назло вам не желает обучаться, если он намеренно плачет либо назло вам портит какую-либо вещь, тогда бейте его и пускай он кричит: Не нужно, отец, не нужно! Так как столь откровенное непослушание имеется не что иное, как объявление вам войны. Ваш сын желает лишить вас власти, и вы вправе в ответ применить силу, дабы укрепить собственный авторитет, без которого ни о каком воспитании кроме того речи быть не имеет возможности. Роль физического наказания не следует недооценивать: оно должно убедить вашего сына в том, что отныне вы повелитель. Исходя из этого его необходимо бить , пока он не выполнит требуемое. Если вы отступитесь прежде этого, то предоставит шанс его сердцу возликовать от ощущения победы над вами, и тогда уже кроме того порка не окажет помощь, потому что ребенок будет ощущать себя вашим господином. Стоит ему хоть раз признать себя побежденным и согласиться, он ни при каких обстоятельствах больше не осмелится бунтовать. Наказывая ребенка так, но, смотрите за тем, дабы самим не попасть во власть бешенства. Ребенок достаточно проницателен, и ваше наказание в этом случае он будет рассматривать как проявление бешенства, а не как средство успехи справедливости. Так что если вы с ощущаете, что не в состоянии сдержать себя, поручите порку кому-нибудь еще, но потребуйте от него не заканчивать экзекуцию , пока ребенок не выполнит вашу волю и не придет к вам принести свои извинения. Как верно писал Лаке, не нужно сказать ребенку, что вы его не прощаете, но не нужно его прощать сходу, прощение направляться обставить рядом условий. Прежде всего ребенок обязан полным повиновением загладить вину и всем своим поведением доказать, что готов пребывать от вас в полной зависимости. В случае если детей воспитывать с известной долей ума, то это в будущем практически избавит вас от необходимости прибегать к столь жёстким мерам. Но в случае если дети проявляют своенравие, без телесных наказаний нельзя достичь дисциплины. Иногда, но, в случае если дети честолюбивы, кроме того при совершении тяжёлых проступков возможно обойтись без побоев, но в назидание направляться заставлять детей ходить босиком, недоедать либо прислуживать за столом. Любое второе наказание кроме этого быть может, но оно в обязательном порядке должно причинять ребенку боль (J.G. Krtiger, Gedanken von der Erziehung der Kinder, 1752, цит. no: Rutschky, S. 170).

В этом произведении создатель излагает собственную позицию еще достаточно открыто. В новейших педагогических трактатах притязания своих родителей на безраздельную власть над детьми уже достаточно умело завуалированы. Их авторы создали комплект утонченных доводов, обосновывающих необходимость телесных наказаний ребенка для его же блага. Современные педагоги уже не употребляют таких выражений как повелитель либо полная зависимость, обнажающих сущность тёмной педагогики. Но подлинные мотивы, побуждающие своих родителей причинять своим детям физические страдания, не изменились. В свое время они потеряли власть над матерью и отцом и сейчас желают получить власть над собственными отпрысками. Ту опасность, которая исходила от их своих родителей и которую они успели забыть (см. у направляться), они почувствовали снова, но сейчас в качестве источника данной опасности они разглядывают собственных детей и решительно защищаются. Механизм данной защиты всегда совершенствуется в течении поколений. Родители бьют детей и издеваются над ними неизменно вследствие того что это необходимо им, по причине того, что они желают защититься, но общество не сомневается в том, что они делают это, потому, что хотят детям хороша. Уже то событие, что приверженцы насилия над детьми через чур уж шепетильно аргументируют собственную позицию, заставляет усомниться в чистоте их помыслов. Как бы ни были изощрены эти доводы, передаваемые много поколений, они противоречат всему накопленному опыту психотерапевтических наблюдений. Отчего же имеет место такое массовое заблуждение?

По всей видимости, оно имеет обстоятельства, лежащие глубоко в эмоциональной сфере человека. Так как никто бы не смог в течении долгого срока возвещать истины, противоречащие законам природы (к примеру, что для ребенка полезно зимний период расхаживать в купальном костюме, а летом надевать шубку). Непременно для того чтобы человека неизбежно подняли бы на хохот. Но считается в полной мере естественным оправдывать побои, унижения и чрезмерную опеку, применяя такие намерено подобранные термины как наказание, воспитание и наставление на путь подлинный . Выдержки из Тёмной педагогики разрешают заметить, какую пользу извлекает педагог из данной идеологии. Так как как раз благодаря ей он способен удовлетворить собственные скрытые потребности. Этим разъясняется кроме этого яростное сопротивление использованию и усвоению сведений о закономерностях людской психики, взятых в последние десятилетия.

Во многих книгах детально рассказывается о вредных и ожесточённых способах воспитания. Среди их авторов такие хорошие люди, как, к примеру, Б. фон Браунмюль, Л. де Моз, К.Рутшки, М.Шатцман, К.Циммер (В.Е. von Braunmuhl, L. De Mause, К.Rutschky, M.Schatzman, K.Zimmer). Отчего же в обществе господствует прошлая точка зрения? Я лично полагаю, что, не смотря на то, что обстоятельства для того чтобы отношения к детям смогут быть сугубо личны, главная причина кроется в рвении взрослых к осуществлению безотносительной власти над ребенком. Только эту власть возможно осуществить скрыто и полностью без всяких последствий. Рвение к осуществлению данной власти — универсальная психотерапевтическая закономерность. Никто из нас, на первый взгляд, не заинтересован в том, дабы открыть и понять ее. (Вправду, кто откажется от возможности дать волю накопившимся чувствам, выпустить пар, тем более, что изощренная совокупность педагогической аргументации разрешает сохранять чистую совесть?) Но откровенный разговор об этом неизбежен, в случае если нас хоть мало тревожит будущее последующих поколений. Так как на данный момент одним нажатием кнопки возможно стереть с лица земли миллионы людей, и потому общество должно знать всю правду о том, откуда у человека появляется желание посягнуть на судьбу великого множества собственных сородичей. Кроме телесных наказаний, каковые неизменно унизительны, потому что ребенок ничего не имеет возможности им противопоставить, более того, ожидается, что он должен быть родителям за них благодарен, имеются значительно более утонченные, тяжело распознаваемые ребенком и потому значительно более губительные для детской души формы насилия. Давайте мы, взрослые, попытаемся осознать, что ощущает ребенок, вежливый по совокупности П.Вильома:

Застигнутого за совершением известного неблаговидного деяния ребенка нетрудно вынудить согласиться во всем — так как его видели за совершением этого деяния. Но я бы внес предложение предпринять пара обходных маневров.

К примеру, скрыв то, что вы понимаете, расспросить ребенка о его больном состоянии, а после этого обратиться к нему со следующими словами: Сейчас ты видишь, дитя мое, что мне известны твои страдания. Сообщу больше, мне кроме того как мы знаем, что в будущем они умножатся. И потому слушай меня пристально. Кожа на твоем лице станет дряблой и купит коричневый оттенок, на лице покажутся нарывы. Руки у тебя будут дрожать, глаза потускнеют, память и рассудок ослабеют, ты утратишь аппетит и сон, забудешь, что такое радость судьбы.

Вряд ли хоть один ребенок не испугается таких речей. Потом: А знаешь ли ты, откуда проистекают твои страдания? Непременно, нет, но я знаю. Ты сам в них виноват! Я знаю, что ты желал от меня скрыть.

И в случае если ребенок не сделался совсем уж упрямым, он обязательно расплачется и признает собственную вину.

Имеется еще один метод вынудить ребенка сказать правду. Я почерпнул его из собрания педагогических трактатов.

Я обращаюсь к мальчику, страдающему эпилепсией: — Эй, Генрих, твои припадки меня весьма тревожат. Не могу осознать, в чем их обстоятельство. Можешь ты мне ответить?

Генрих: — Нет, я также не знаю. (Само собой разумеется, он не знает, поскольку на протяжении припадка он теряет сознание.)

Я: — Необычно. Возможно, ты, перегревшись на солнышке, сходу выпил холодной воды?

Генрих: — Нет, Вы же понимаете, что я уже давно не хожу гулять самостоятельно, а лишь с Вами.

Я: — Необычно. Мне, действительно, известна грустная история об одном двенадцатилетнем мальчике (Генриху столько же). Воображаешь, он так же бился в судорогах, как и ты, и в итоге погиб. (Я обрисовываю наряду с этим наружность другого мальчика, такую же как у Генриха.) У него были такие же припадки, как у тебя, также, ему казалось, что его кто-то щекочет.

Генрих: — Боже мой! Но так как я не погибну? Так как у меня такие же ощущения.

Я: — Иногда у него от щекотки захватывало дух.

Гернрих: — У меня также так происходит. Разве Вы не видели? (По данной реплике видно, что ребенок вправду не осознаёт, в чем обстоятельство его страданий.)

Я: — От щекотки он просто покатывался со хохота.

Генрих: — Мне так страшно… В самый раз бежать от самого себя. (Данный хохот воспитатель придумал, по-видимому, дабы скрыть собственные намерения. По-моему, этого ему делать не следовало бы. — Прим. П.Вильома.)

Я: — Это длилось некое время, после этого у него начался таковой сильный припадок хохота, что он задохнулся и погиб. (в течении всего беседы я сохраняю полнейшее самообладание, мое жесты и лицо высказывают дружеское участие.)

Г.: — Он погиб от хохота? Но так как так не бывает?

Я: — Отчего же? Не редкость. Разве у тебя от гомерического хохота не щемит в груди и не выступают слезы на глазах?

Г.: — Да, так оно и имеется.

Я: — Ну а вдруг это состояние длилось бы достаточно продолжительно, ты уверен, что ты бы его выдержал? Тебе не приходилось выдерживать это состояние достаточно продолжительно, т.к. твой хохот был вызван внешним раздражителем. Когда человек, предмет либо обстановка, привёдшие к твоему смеху, прекратили казаться тебе забавными либо , ты имел возможность прекратить смеяться. С несчастным мальчиком дело обстояло совсем по-иному, словно бы ему кто-то теребил либо щекотал нервы. Исходя из этого он не имел возможности прекратить смеяться. Вот подлинная обстоятельство его смерти.

Г.: — Бедный мальчик! Как его кликали?

Я: — Генрих… (Он замирает, я продолжаю равнодушным тоном.) Сын торговца из Лейпцига.

Г.: — Да-а… А в чем была обстоятельство этого? (Вот этого-то вопроса я и ожидал! До сих пор я ходил по помещению взад-вперед, а сейчас я останавливаюсь и наблюдаю ему прямо в лицо, дабы видеть все, что с ним происходит.)

Я: — А как ты сам думаешь, Генрих?

Г.: — Не знаю.

Я: — Вот что я сообщу тебе. (Стараюсь сказать медлительно, выделяя любой слог.) Генрих видел, как второй мальчик сознательно щекотал собственные чувствительные нервы, делая наряду с этим необычные мины. Не зная, что этим он вредит себе, он начал подражать ему, испытывая наряду с этим необычайное удовольствие. Неизменно щекоча собственные нервы, он ослабил их, что и должно было привести к смертной казни. В итоге он сам убил себя. (На щеках Генриха выступает багряный румянец, он очевидно растерян.) Что с тобой,Генрих?

Г.: — Нет, ничего.

Я: — Снова приступ?

Г.: — Нет-нет! (По окончании паузы.) Возможно я отправлюсь? Я: — Но из-за чего, Генрих? Разве тебе со мной не хорошо? Г.: — Нет, нет, что Вы! Но… Я: — Что? Г.: — Ничего.

Я: — Послушай, Генрих, я твой приятель, не так ли? Тогда скажи правду и ничего не скрывай от меня. Из-за чего история про несчастного мальчика тебя так встревожила? Из-за чего ты так покраснел?

Г.: — Я? Нет, не знаю… Мне жаль его.

Я: — И все? Нет, Генрих, твое лицо выдает тебя. Сообщи лучше правду. И тогда ты станешь угоден Господу Всевышнему, отцу отечественному, и всем людям на Земле.

Г.: — Боже мой… (Начинает звучно плакать, я, не выдержав, всхлипываю, он хватает меня за руку и целует ее.)

Я: — Ты плачешь. Желаешь, растолкую, из-за чего ты плачешь? Ты осознал, что вел себя, как тот несчастный мальчик, правильно?

Г.: — Да-да-да, действительно так!

Второй способ предпочтительнее при воспитании детей с мягким податливым характером, первый же более твёрд, агрессивен (P. Villaume, 1787, цит. по: Rutschky, S.19).

В данной ситуации ребенок не испытывает возмущения и не приходит в гнев, т.к. не осознаёт подлинного назначения педагогических действий. Но в его душе зарождаются ужас, ощущение и стыд полной слабости. Возможно, эти ощущения будут забыты, когда ребенок отыщет жертву, на которую возможно излить накопившиеся чувства. Как и другие воспитатели, Вильом заботится о том, дабы дети не разгадали сути его способов:

Необходимо иметь постоянный надзор за ребенком, но он не должен подмечать этого надзора. В противном случае он замкнется в себе, станет недоверчивым, и вам будет сложно что-либо с ним сделать. Деяние интимного свойства, о которых идет обращение, детьми в большинстве случаев прячутся из эмоции стыда. Так что задача воспитателя отнюдь не несложна.

В случае если за ребенком замечать (неизменно незаметно!) в особенности в укромных местах, т.е. шанс застать его за совершением этого деяния.

К примеру, возможно вынудить ребенка лечь дремать раньше, чем в большинстве случаев. Когда он заснет, возможно с опаской снять одеяло, дабы взглянуть, как лежат руки — время от времени положения рук достаточно, дабы сделать соответствующие выводы. Так же возможно поступить и утром, пока ребенок еще спит.

В случае если дети ощущают либо подозревают, что их воздействие предосудительно, то они испытывают стыд и в большинстве случаев скрываются от взрослых. Исходя из этого целесообразно поручить наблюдение приятелю этого мальчика, а вдруг речь заходит о девочке, то подруге либо проверенной прислуге. Конечно, но, что замечающие должны знать сущность порока, о котором идет обращение, или должны пребывать в таком возрасте, что о сути этого порока их возможно просветить без ущерба для их нравственности. Итак, замечающие должны имитировать дружелюбное отношение к ребенку (а, по сути, это и имеется дружелюбное отношение, потому что нереально оказать ребенку большей услуги, чем это наблюдение). Я бы порекомендовал, если вы в полной мере уверены в ваших ассистентах и в случае если это представляется целесообразным, устроить так, дабы они спали с ребенком в одной кровати. В кровати негодование и стыд скоро улетучиваются. По крайней мере, ребенок скоро выдаст себя словами либо делами (P. Villaume, 1787, цит. по: Rutschky, S.316).

Намеренное унижение, удовлетворяющее тайные потребности воспитателя, разрушает самосознание ребенка и тормозит его развитие, но превозносится как благодеяние:

Всем как мы знаем, что часто воспитатели, выделяя настоящие либо мнимые преимущества ребенка, зарождают и усиливают в нем излишнюю гордость за самого себя. Происходит это по весьма несложной причине: обычно сами они, в сущности, легко громадные дети, и души их переполнены такой же гордостью. […] Нужно избавить ребенка от нее, потому что как и другие формы себялюбия, надменность несовместима с нравственным образом судьбы, не говоря уже о том, что такая манера поведения, без сомнений, покажется вторым неприятной либо забавной. Помимо этого, себялюбие ограничивает возможности воспитания, потому что ребенок считает, что воспитатель ему совсем не нужен: так как он же уже имеет те добродетели, каковые ему стремятся привить. Принуждения будут истолкованы ребенком как показатель чрезмерной тревоги воспитателя за него, порицания — как свидетельство избыточной жестокости. Оказать помощь тут может лишь приучение к смирению. Но как возможно добиться смирения? Прежде всего, само собой разумеется не словами. Посредством слов нереально утвердить мораль, изжить безнравственность; они только вспомогательный инструмент. Ни долгие назидательные речи, ни яростная брань, ни откровенные едкие насмешки не приведут к достижению цели. Чрезмерная назидательность неинтересна и действует отупляюще, а все второе способно только обозлить и подавить ребенка. направляться не забывать, что жизнь наилучший преподаватель. Исходя из этого переполненному гордыней ребенку необходимо создавать жизненные условия, дающие возможность ощутить собственное несовершенство. Ребенку, что через чур гордится собственными знаниями, направляться дать задание, с которым он до тех пор пока еще не имеет возможности совладать, и пускай он пробует его выполнить — не требуется ему ни помогать, ни мешать; но направляться всячески пресекать его попытки решить задачу поверхностно, не докапываясь до сути. Тому, кто чрезмерно гордится своим прилежанием, не нужно спускать никакой мелочи, кроме того пропущенного либо неправильно написанного слова в домашней работе; но принципиально важно, дабы ученик не заподозрил вас в избыточной пристрастности, не разгадал вашу цель. не меньше действенны примеры из великого прошлого либо из области красивых искусств, в то время, когда воспитатель рассказами о известных деятелях заставляет собственного подопечного сравнивать себя с ними. Гениальному ребенку направляться привести примеры, из которых явствовало бы, что другие имели еще больший талант либо кроме того, не имея никакого таланта, усердным трудом добились значительно большего, чем их одаренные, но не хватает прилежные товарищи. Не нужно открыто проводить параллель между вашим великими воспитанником и этими людьми — пускай он это сделает сам. Сравнение, точно, будет не в его пользу. Наконец, прекрасно бы ненавязчиво всегда напоминать ребенку о бренности всего земного, дабы удержать его от погони за материальными благами. Полезно время от времени подвести ребенка к гробу с телом усопшего парня, чаще говорить о провале торговых домов и т.д. Такие наглядные примеры куда более действенны, чем упрёки и простые напоминания (K.G. Hergang, Padagogische Realenzyklopadie, 1851, цит. по: Rutschky, S.412).

Обходительность — это только маска, призванная скрыть жестокость и холодный расчёт:

В то время, когда я в один раз задал вопрос школьного преподавателя, как ему удается вынудить детей слушаться, не прибегая к побоям, он ответил: я стремлюсь всем своим поведением убедить учеников в моем хорошем к ним отношении и, приводя наглядные примеры и говоря притчи, показываю, что от непослушания один лишь вред. Потом, я стараюсь поощрять самый послушного, самоё усердного тем, что на уроках отдаю ему предпочтение, разрешая зачитывать вслух собственный произведение, задаю вопросы чаще, чем вторых, прошу за меня сделать записи на доске. Так я развиваю в других детях рвение к усердию, к послушанию: так как каждому хочется, дабы его выделяли. Провинившимся же я не даю возможности отличиться, не задаю вопросы их и делаю вид, словно бы по большому счету их нет в классе, Дети принимают такое обращение так болезненно, что иногда кроме того плачут навзрыд. В случае если же кто-либо окажется невосприимчив к столь мягкому наказанию, я, очевидно, бью его. Но сама подготовка к экзекуции длится продолжительно, что оказывается значительно болезненнее самих побоев. Я наказываю не тогда, в то время, когда ребенок провинился, а переношу кару на второй либо кроме того третий сутки, приобретая тем самым целых два преимущества. Во-первых, я успеваю успокоиться и наказываю с холодной головой, и, во-вторых, провинившийся испытывает в десять раз громадную боль, потому что страдает не только его поясницы, но и душа, терзаемая муками ожидания.

В назначенный сутки я сразу после утренней молитвы обращаюсь с проникновенной речью к детям и говорю, что с печалью в сердце должен причинить боль одному из собственных любимых учеников. В этот самый момент на глазах у большинства (не только провинившихся) выступают слезы. По окончании речи я снова усаживаю детей и начинаю урок. Только по окончании окончания занятий я приказываю юному безбожнику подняться перед классом, объявляю решение суда и задаю вопросы мальчика сознает ли он собственную вину? Если он говорит да, я считаю в присутствии всего класса удары, а после этого говорю всем ученикам: Как бы мне хотелось, дабы мне ни при каких обстоятельствах больше не приходилось бить ребенка (C.G. Salzmann, 1796, цит. по: Rutschky, S.392).

В следствии ребенок, дабы выжить в нашем мире, приспосабливается к нему, запоминает снаружи любезную а также дружелюбную манеру обращения взрослых с ним. Также, наступает полное смирение и мелким преступником теряется свойство спонтанно высказывать собственные естественные ощущения.

Благословенны учителя и те родители, каковые благодаря верному воспитанию собственных детей добились того, что их совет воспринимается как приказ. В этом случае очень редко приходится прибегать к наказанию, а вдруг уж оно неизбежно, то в качестве самых строгих мер наказания возможно применить лишение ребенка каких-либо приятных вещей (без которых он и без того может обойтись), отказ от общения с ним, рассказ о его недостойном поведении тем людям, мнением которых ребенок дорожит и т.д. Но так обстоит дело только в некоторых семьях. В остальных родителям приходится прибегать иногда к более жёстким наказаниям. Но если вы желаете добиться от детей подлинного послушания, наказывая их, вы должны смотреть за тем, дабы выражение вашего лица и ваши слова были важными, но ни за что не злыми и недружелюбными.

Наказывая ребенка, необходимо быть важным и сосредоточенным. Сперва необходимо заявить о грядущей экзекуции, после этого приступить к ней и не говорить с ребенком, пока не закончено наказание. По его окончании кроме этого не нужно сказать с мелким преступником, потому что до тех пор пока он еще не в состоянии принимать новые приказы и советы. […]

По окончании телесного наказания боль длится, в большинстве случаев, еще некое время. Конечно, что ребенку, ее испытавшему, нельзя запретить стоны и плач. В случае если же дети прибегают к крикам и плачу, дабы отомстить вам, направляться по окончании наказания им предложить какое-нибудь занятие, дабы они рассеялись. В случае если же и это не оказывает помощь, им нужно запретить плакать по окончании наказания и наказывать за слезы дополнительно, пока вы не добьетесь желаемого результата (J.B. Basedow, Methodenbuch fiir Vater und Mutter der Familien und Vfllker. 1773-(3), цит. no: Rutschky, S.391).

Итак, за обычной реакцией на боль — плачем — во многих случаях следовало новое наказание. Для подавления эмоций использовались разнообразные способы.

Сейчас давайте посмотрим, какие конкретно имеется упражнения по подавлению чувств. Любой знает, как тяжело противостоять выработавшейся вредной привычке: для этого необходимы самопреодоление и упорство. Эмоции возможно разглядывать как собственного рода укоренившиеся привычки. Чем посильнее и настойчивее темперамент, тем упорнее человек будет преодолевать конкретные наклонности и дурные привычки. Так, каждые упражнения, заставляющие ребенка преодолевать себя, развивающие его настойчивость и упорство, смогут употребляться для борьбы с его плохими наклонностями. Исходя из этого применение таких упражнений — первейшая задача любого воспитателя, что, к сожалению, еще мало кем осознается.

ПРОМО-КОД НА +10! \ ЗАТОЧКА ТРАКТАТОВ \ НОВЫЕ КЛАССЫ В PERFECT WORLD 2018


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: