Рассуждение о методе, чтобы верно направлять свой разум и отыскивать истину в науках

Р.Декарт

В случае если рассуждение это покажется через чур долгим для прочтения за один раз, то его возможно поделить на шесть частей. В первой окажутся разные мысли относительно наук; во второй — главные правила способа, отысканного автором; в третьей — кое-какие из правил морали, извлеченных автором из этого способа; в четвертой — аргументы, посредством коих он обосновывает существование человеческой души и Бога, каковые составляют основание его метафизики; в пятой возможно будет отыскать последовательность вопросов физики, какие конкретно он разглядел, и, например, рассмотрение движения и объяснение сердца некоторых вторых тяжёлых вопросов, относящихся к медицине, и различие, существующее между душой животных и нашей душой; и в последней — указание на то, что, согласно точки зрения автора, нужно чтобы продвинуться в изучении природы дальше, чем это удалось ему, и объяснение мыслей, побудивших его писать.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Мысли, КАСАЮЩИЕСЯ НАУК

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВНЫЕ ПРАВИЛА Способа

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Пара ПРАВИЛ МОРАЛИ, ИЗВЛЕЧЕННЫХ ИЗ ЭТОГО Способа

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

АРГУМЕНТЫ, Обосновывающие БЕССМЕРТИЕ ДУШИ и СУЩЕСТВОВАНИЕ БОГА, Либо ОСНОВАНИЯ МЕТАФИЗИКИ

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

ПОРЯДОК ФИЗИЧЕСКИХ ВОПРОСОВ

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

ЧТО НУЖНО, ДАБЫ Продвинуться В ИЗУЧЕНИИ ПРИРОДЫ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Мысли, КАСАЮЩИЕСЯ НАУК

Здравомыслие имеется вещь, распределенная честнее всего; любой вычисляет себя так им наделенным, что кроме того те, кого всего тяжелее удовлетворить в каком-либо втором отношении, обыкновенно не стремятся иметь здравого смысла больше, чем у них имеется. Наряду с этим поразительно, дабы все заблуждались. Это свидетельствует скорее о том, что свойство верно рассуждать и отличать истину от заблуждения — что, фактически, и образовывает, как принято выражаться, здравомыслие, либо разум (raison),- от природы однообразна у всех людей, и о том, что различие отечественных точек зрения происходит не от того, что один разумнее вторых, а лишь от того, что мы направляем отечественные мысли разными дорогами и разглядываем не одинаковые вещи. Потому что недостаточно хороший ум (esprit), но основное — это прекрасно использовать его. Самая великая душа способна как к величайшим порокам, так и к величайшим добродетелям, и те, кто идет весьма медлительно, может, неизменно следуя прямым методом, продвинуться существенно дальше того, кто бежит и удаляется от этого пути.

Что касается меня, то я ни при каких обстоятельствах не считал собственный ум более идеальным, чем у других, и довольно часто кроме того хотел иметь столь стремительную идея, либо столь ясное и отчетливое воображение, либо такую широкую и надежную память, как у некоторых вторых. Иных качеств, каковые требовались бы для совершенства ума, не считая названных, указать не могу; что же касается разума, либо здравомыслия, то, потому, что это единственная вещь, делающая нас людьми и отличающая нас от животных, то я желаю верить, что он всецело наличествует в каждом, следуя наряду с этим неспециализированному точке зрения философов, каковые говорят, что количественное различие возможно лишь между случайными особенностями, а не между формами, либо природами, индивидуумов одного рода.

Но не побоюсь заявить, что, по моему точке зрения, я имел счастье с молодости ступить на такие пути, каковые привели меня к правилам и соображениям, разрешившим мне составить способ, благодаря которому я могу, как мне думается, неспешно усовершенствовать мои знания и довести их мало-помалу до высшей степени, которой разрешает достигнуть посредственность моего ума и краткий срок судьбы. Посредством этого способа я собрал уже многие плоды, не смотря на то, что в суждении о самом себе стараюсь склоняться более к недоверию, чем к самомнению. И не смотря на то, что, разглядывая взглядом философа предприятия людей и различные действия, я не могу отыскать практически ни одного, которое не казалось бы мне суетным и ненужным, но я не могу не ощущать особенного удовлетворения по поводу удач, какие конкретно, по моему точке зрения, я уже сделал в отыскании истины, и на будущее питаю надежды а также осмеливаюсь думать, что в случае если между чисто людскими занятиями имеется вправду хорошее и серьёзное, так это как раз то, которое я избрал.

Но, быть может, что я ошибаюсь да и то, что принимаю за алмаз и золото, не более чем стекла и крупицы меди. Я знаю, как мы подвержены неточностям во всем, что нас касается, и как недоверчиво должны мы относиться к суждениям друзей, в то время, когда они высказываются в отечественную пользу. Но мне весьма хотелось бы продемонстрировать в этом рассуждении, какими дорогами я следовал, и изобразить собственную жизнь, как на картине, дабы любой имел возможность составить собственный суждение и дабы я, определив из молвы мнения о ней, получил бы новое средство самообучения и присоединил бы его к тем, которыми в большинстве случаев я пользуюсь.

Так, мое намерение состоит не в том, дабы научить тут способу, которому любой обязан направляться, дабы правильно направлять собственный разум, а лишь в том, дабы продемонстрировать, как старался я направить собственный личный разум. Кто берется давать наставления вторым, обязан вычислять себя искуснее тех, кого наставляет, и если он хоть в мельчайшем окажется несостоятельным, то подлежит порицанию. Но, предлагая настоящее произведение лишь как рассказ либо, в случае если угодно, как вымысел, где среди примеров, хороших подражания, вы, возможно, отыщете такие, которым не нужно направляться, я надеюсь, что оно для кого-нибудь окажется нужным, не повредив наряду с этим никому, и что все будут признательны за мою откровенность.

Я с детства был вскормлен науками, и без того как меня уверили, что с их помощью возможно купить ясное и надежное познание всего нужного для жизни, то у меня было очень громадное желание изучить эти науки. Но когда я окончил курс учения, завершаемый в большинстве случаев принятием в ряды ученых, я совсем переменил собственный вывод, потому что так запутался в заблуждениях и сомнениях, что, казалось, собственными стараниями в учении достиг только одного: все более и более убеждался в собственном незнании. А в это же время я получал образование известной школ в Европе и полагал, что в случае если имеется на земле где-нибудь ученые люди, то именно там они и должны быть. Я изучал в том месте все, что изучали другие, и, не ограничиваясь информируемыми сведениями, пробегал все попадавшиеся мне под руку книги, где трактуется о самые редкостных и любопытнейших науках. Вместе с тем я знал, что думают обо мне другие, и не подмечал, дабы меня вычисляли ниже моих соучеников, среди которых были и те, кто предназначался к занятию мест отечественных наставников. Наконец, наш век казался мне цветущим и богатым высокими умами не меньше какого-либо из предшествующих столетий. Все это дало мне смелость делать выводы по себе о вторых и думать, что таковой науки, какой меня сначала обнадеживали, в мире нет.

Но все же я очень ценил упражнения, которыми занимаются в школах. Я знал, что изучаемые в том месте языки нужны для понимания произведений древних; что прелесть выдумок оживляет ум; что памятные исторические деяния его возвышают и что знакомство с ними в разумных пределах развивает свойство суждения; что чтение хороших книг есть как бы беседой с их авторами — самые достойными людьми прошлых столетий, и наряду с этим беседой содержательной, в которой авторы раскрывают лучшие из собственных мыслей; что красноречие владеет несравненной силой и красотой, поэзия полна нежности и пленительного изящества; что математика доставляет искуснейшие изобретения, не только талантливые удовлетворить любознательных, уменьшить ремесла и сократить труд людей; что произведения, трактующие о нравственности, содержат множество поучений и указаний, весьма полезных и склоняющих к добродетели; что богословие учит, как достигнуть небес; что философия дает средство сказать правдоподобно о всевозможных вещах и удивлять малосведущих; что юриспруденция, другие науки и медицина приносят почести и достаток тем, кто ими занимается, и что, наконец, полезно ознакомиться со всякими отраслями знания, кроме того с теми, каковые самый полны заблуждений и суеверий, дабы выяснить их подлинную цену и не быть ими одураченными.

Но я полагал, что достаточно уже посвятил времени языкам, и чтению древних книг с их вымыслами и историями, потому что разговаривать с писателями вторых столетий — то же, что путешествовать. Полезно в известной мере познакомиться с нравами различных народов, дабы более здраво делать выводы о отечественных и не считать забавным и неразумным все то, что не сходится с отечественными обычаями, как часто делают люди, ничего не видевшие. Но кто тратит через чур много времени на путешествия, может в итоге стать чужим собственной стране, а кто через чур интересуется делами прошлых столетий, обыкновенно сам делается несведущим в том, что происходит в его время. Помимо этого, сказки воображают вероятными такие события, каковые в конечном итоге неосуществимы. А также в самых точных исторических описаниях, где значение событий не преувеличивается и не представляется в фальшивом свете, дабы сделать эти описания более заслуживающими чтения, авторы практически в любое время опускают низменное и менее хорошее славы, и от этого и другое предстает не таким, как было. Исходя из этого те, кто соотносит собственную нравственность с этими примерами, смогут легко впасть в сумасбродство рыцарей отечественных романов и замышлять дела, превышающие их силы.

Я высоко ценил красноречие и был влюблен в поэзию, но полагал, что то и второе являются более даром ума, чем плодом учения. Те, кто посильнее в рассуждениях и кто лучше оттачивает собственные мысли, так что они становятся ясными и понятными, неизменно лучше, чем другие, смогут убедить в том, что они предлагают, даже если бы они говорили по-нижнебретонски и ни при каких обстоятельствах не обучались риторике. А те, кто способен к самым приятным выдумкам и может очень ласково и красочно изъясняться, будут лучшими поэтами, хотя бы мастерство поэзии было им незнакомо.

Особенно правилась мне математика из-за очевидности и достоверности собственных аргументов, но я еще не видел ее подлинного применения, а полагал, что она помогает лишь ремеслам, и дивился тому, что на столь прочном и крепком фундаменте не воздвигнуто чего-либо более возвышенного. Напротив, произведения древних язычников, трактующие о нравственности, я сравниваю с пышными и величественными дворцами, выстроенными на грязи и песке. Они превозносят добродетели и побуждают дорожить ими превыше всего на свете, но не хватает научают распознавать их, и довольно часто то, что они именуют этим красивым именем, выясняется не чем иным, как бесчувственностью, либо гордостью, либо отчаянием, либо отцеубийством.

Я почитал отечественное богословие и не меньше, чем кто-либо, сохранял надежду получить путь на небеса. Но, определив как вещь в полной мере точную, что путь данный открыт одинаково как для несведущих, так и для ученейших и что полученные методом откровения истины, каковые в том направлении ведут, выше отечественного разумения, я не осмеливался подвергать их моему не сильный рассуждению и полагал, что для их успешного изучения нужно взять особенную помощь более чем и быть более, чем человеком.

О философии сообщу одно: видя, что в течение многих столетий она разрабатывается отличнейшими умами и, не обращая внимания на это, в ней поныне нет положения, которое не служило бы предметом споров и, следовательно, не было бы вызывающим большие сомнения, я не отыскал в себе таковой самонадеянности, дабы рассчитывать на больший успех, чем другие. И, принимая к сведенью, сколько довольно одного и того же предмета возможно различных точек зрения, поддерживаемых учеными людьми, в то время как подлинным среди этих точек зрения возможно лишь одно, я начал считать фальшивым практически все, что было не более чем правдоподобным.

Потом, что касается вторых наук, то, потому, что они заимствуют собственные правила из философии, я полагал, что на столь не сильный основаниях нельзя построить ничего прочного. Мне не хватает было выгод и почестей, дабы посвятить себя их изучению. Слава Всевышнему, я не был в таком положении, дабы делать из науки ремесло для обеспечения собственного благосостояния. И не смотря на то, что я не считал себя обязанным ненавидеть славу, как это делают киники, но я мало ценил ту славу, которую имел возможность бы купить незаслуженно . Наконец, что касается фальшивых учений, то я достаточно знал им цену, дабы не быть одураченным ни обещаниями какого-нибудь алхимика, ни предсказаниями астронома, ни проделками волшебника, ни всякими хитростями либо хвастовством тех, что выдают себя за людей, опытных более того, что им вправду известно.

Вот из-за чего, когда возраст разрешил мне выйти из подчинения моим наставникам, я совсем покинул книжные занятия и решил искать лишь ту науку, которую имел возможность получить в самом себе либо же в великой книге мира, и употребил остаток моей молодости на то, дабы путешествовать, видеть армии и дворы, видеться с людьми различных положений и нравов и собрать всевозможный опыт, испытав себя во встречах, каковые отправит будущее, и везде думать над видящимися предметами так, дабы извлечь какую-нибудь пользу из таких занятий. Потому что мне казалось, что я могу встретить более истины в рассуждениях каждого, касающихся конкретно интересующих его дел, финал которых срочно накажет его, если он неправильно рассудил, чем в кабинетных умозрениях образованного человека, не завершающихся действием и имеющих для него, возможно, единственное последствие, в частности: он тем больше тщеславится ими, чем дальше они от здравого смысла, поскольку в этом случае ему приходится израсходовать больше искусства и ума, дабы постараться сделать их правдоподобными. Я же постоянно имел величайшее желание обучиться различать подлинное от фальшивого, дабы лучше разбираться в собственных действиях и с уверенностью двигаться в данной жизни.

Действительно, в то время, в то время, когда я лишь замечал нравы вторых людей, я не обнаружил в них ничего, на что имел возможность бы опереться, так как заметил тут такое же разнообразие, какое ранее усмотрел в мнениях философов. Самая громадная польза, полученная мною, пребывала в том, что я обучился не особенно верить тому, что мне было внушено лишь при помощи обычая и примера, поскольку видел, как очень многое из того, что представляется нам забавным и необычным, оказывается общепринятым и одобряемым у других великих народов. Так я мало-помалу освободился от многих неточностей, каковые смогут заслонить естественный свет и сделать нас менее талантливыми внимать голосу разума. По окончании того как я употребил пара лет на такие изучение книги мира и постарался купить некий запас опыта, я принял за одни сутки ответ изучить самого себя и употребить все силы ума, дабы выбрать пути, которым я обязан направляться. Это, думается, удалось мне в основном, чем если бы я ни при каких обстоятельствах не удалялся из моего отечества и от моих книг.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВНЫЕ ПРАВИЛА Способа

Я был тогда в Германии, где был призванным в связи с войной, не кончившейся в том месте и поныне. В то время, когда я возвращался с коронации императора в армию, начавшаяся зима остановила меня на одной из стоянок, где, лишенный развлекающих меня собеседников и, помимо этого, не тревожимый, по счастью, страстями и никакими заботами, я оставался весь день один в горячей помещении, имея полный досуг предаваться размышлениям. Среди них первым было мысль о том, что довольно часто творение, составленное из многих частей и сделанное руками многих мастеров, не столь совсем, как творение, над которым трудился один человек. Так, мы видим, что строения, задуманные и выполненные одним архитектором, обыкновенно прекраснее и лучше устроены, чем те, в переделке которых учавствовали многие, пользуясь ветхими стенками, выстроенными для других целей. Совершенно верно так же древние города, разрастаясь с течением времени из маленьких посадов и становясь громадными городами, в большинстве случаев столь не хорошо распланированы если сравнивать с городами-крепостями, выстроенными на равнине по плану одного инженера, что, не смотря на то, что, разглядывая эти строения по отдельности, часто находишь в них никак не меньше искусства, нежели в строениях крепостей, но при виде того, как они расположены — тут мелкое строение, в том месте громадное — и как улицы от них становятся искривленными и неравными по длине, возможно поразмыслить, что это скорее дело случая, чем разумной воли людей. А вдруг иметь в виду, что однако всегда были чиновники, обязанные заботиться о том, дабы частные постройки помогали и украшению города, то станет ясным, как непросто создать что-либо идеальное, имея дело лишь с чужим творением. Подобным образом я представил себе. что народы, бывшие прежде в полудиком состоянии и только неспешно цивилизовавшиеся и учреждавшие собственные законы лишь по мере того, как бедствия от совершаемых правонарушений и появлявшиеся жалобы принуждали их к этому, не смогут иметь такие же хорошие гражданские порядки, как те, каковые выполняют установления какого-нибудь умного законодателя сначала собственного объединения. Так же разумеется, что подлинная религия, заповеди которой установлены самим Всевышним, должна быть несравненно лучше устроена, чем какая-либо вторая. В случае если же говорить о людских делах, то я полагаю, что Спарта была некогда в столь цветущем состоянии не оттого, что законы ее были хороши любой в отдельности, потому что кое-какие из них были весьма необычны а также противоречили хорошим нравам, но вследствие того что все они, будучи составлены одним человеком, направлялись к одной цели. Подобным образом мне пришло в голову, что и науки, заключенные в книгах, по крайней мере те, каковые лишены доказательств и аргументы которых только возможны, сложившись и мало-помалу разросшись из точек зрения множества различных лиц, не так близки к истине, как простые рассуждения здравомыслящего человека довольно видящихся ему вещей. К тому же, думал я, поскольку все мы были детьми, перед тем как стать взрослыми, и продолжительное время нами руководили наши наставники и наши желания, довольно часто противоречившие одни вторым и, быть может, не всегда рекомендовавшие нам лучшее, то практически нереально, дабы суждения отечественные были так же чисты и основательны, какими бы они были, если бы мы пользовались отечественным разумом во всей полноте с самого рождения и руководствовались неизменно лишь им.

Действительно, мы не замечаем того, дабы разрушали все дома в городе с единственной целью переделать их и сделать улицы прекраснее; но мы видим, что многие разламывают собственные дома, дабы их перестроить, а время от времени и вынуждены это сделать, в случае если фундамент их непрочен и дома смогут обрушиться. На этом примере я убедился, что вряд ли разумно отдельному человеку замышлять переустройство страны, изменяя и переворачивая все до основания, дабы снова его вернуть, или затевать преобразование всей совокупности наук либо порядка, установленного в школах для их преподавания. Но, что касается взоров, воспринятых мною до того времени, я не имел возможности предпринять ничего лучшего, как избавиться от них раз и окончательно, дабы заменить их позже лучшими либо теми же, но согласованными с требованиями разума. И я твердо уверовал, что этим методом мне удастся прожить собственную жизнь значительно лучше, чем если бы я строил ее лишь на прошлых основаниях и опирался лишь на те начала, каковые воспринял в молодости, ни при каких обстоятельствах не подвергая сомнению их истинность. Потому что, не смотря на то, что я и предвидел в этом различные трудности, они вовсе не были неустранимыми и их не было возможности сравнивать с теми, каковые обнаруживаются при мельчайших преобразованиях, касающихся публичных дел. Эти громады через чур тяжело восстанавливать, если они упали, тяжело кроме того удержать их от падения, если они расшатаны, и падение их сокрушительно. Потом, что касается их несовершенств, в случае если таковые имеются — в том, что они существуют, нетрудно убедиться по их разнообразию, — то привычка, несомненно, очень сильно сгладила их и разрешила безболезненно устранить и исправить очень многое, что не было возможности предусмотреть заблаговременно ни при каком благоразумии. Наконец, практически в любое время их несовершенства легче переносятся, чем их перемены. Так, громадные дороги, извивающиеся между гор, из-за нередкой езды мало-помалу становятся такими гладкими и эргономичными, что значительно лучше следовать по ним, чем идти более прямым методом, карабкаясь по горам и спускаясь в пропасти.

Исходя из этого я никоим образом не одобряю неспокойного и вздорного нрава тех, кто, не будучи призван ни по рождению, ни по состоянию к управлению публичными делами, неутомимо тщится измыслить какие-нибудь новые преобразования. И если бы я имел возможность поразмыслить, что в этом произведении имеется хоть что-нибудь, на основании чего меня возможно подозревать в этом сумасбродстве, я весьма огорчился бы, что опубликовал его. Мое намерение ни при каких обстоятельствах не простиралось дальше того, дабы преобразовывать мои личные мысли и строить на участке, полностью мне принадлежащем. Из того, что мое произведение мне так понравилось, что я решился продемонстрировать тут его пример, не нужно, что я желал дать совет кому-либо ему подражать. У тех, кого Всевышний наделил собственными милостями больше, чем меня, быть может, будут более возвышенные намерения; но я опасаюсь, не было бы и мое уж через чур храбрым для многих. Само ответ освободиться от всех принятых на веру точек зрения не есть примером, которому каждый обязан направляться. Имеется лишь два вида умов, ни одному из которых мое намерение ни в коей мере не подходит. Во-первых, те, каковые, мня себя умнее, чем они имеется в действительности, не смогут удержаться от поспешных суждений и не имеют достаточного терпения, дабы располагать собственные мысли в определенном порядке, исходя из этого, раз решившись усомниться в воспринятых правилах и уклониться от общей дороги, они ни при каких обстоятельствах не отправятся по стезе, которой направляться держаться, дабы идти прямо, и будут пребывать в заблуждении всю жизнь. Во-вторых, те, каковые достаточно разумны и скромны, дабы вычислять себя менее талантливыми отличать истину от лжи, чем другие, у кого они смогут поучиться; они должны ограничиваться тем, дабы направляться мнениям вторых, не занимаясь собственными поисками лучших точек зрения.

Да я и сам, само собой разумеется, был бы в числе последних, если бы имел всего одного учителя либо не знал существовавшего всегда различия во мнениях ученых. Но я еще на школьной скамейке выяснил, что нельзя придумать ничего столь необычного и немыслимого, что не было бы уже высказано кем-либо из философов. После этого на протяжении путешествий я убедился, что люди, имеющие понятия, противоречащие отечественным, не являются вследствие этого варварами либо дикарями и многие из них так же разумны, как и мы, либо кроме того более разумны. Тот же человек, с тем же умом, вежливый с детства среди французов либо немцев, делается иным, чем он был бы, живя среди китайцев либо каннибалов. И впредь до мод в одежде: та же вещь, которая нравилась нам десять лет назад и, возможно, снова понравится нам менее чем через десятилетие, сейчас думается нам необычной и забавной. Так, пример и привычка убеждают нас больше, чем какое бы то ни было правильное знание. Но при всем том большая часть голосов не есть доказательством, имеющим какое-нибудь значение для истин, открываемых с некоторым трудом, поскольку значительно возможнее, дабы истину отыскал один человек, чем целый народ. По этим соображениям я не имел возможности выбрать никого, чьи мнения я должен был бы предпочесть мнениям вторых, и был как бы вынужденным сам стать своим начальником.

Но как человек, идущий один в темноте, я решился идти так медлительно и с таковой осмотрительностью, что в случае если и мало буду продвигаться вперед, то по крайней мере смогу обезопасить себя от падения. Я кроме того не желал сходу всецело отбрасывать ни одно из точек зрения, каковые прокрались в мои убеждения кроме моего разума, до тех пор пока не посвящу достаточно времени составлению замысла предпринимаемой работы и разысканию подлинного способа для познания всего того, к чему способен мой ум.

Будучи моложе, я изучал мало из области философии — логику, а из математики — анализ геометров и алгебру — эти три искусства, либо науки, каковые, как мне казалось, должны были являться намеченной мною цели. Но, изучив их, я увидел, что в логике ее большинство и силлогизмы вторых правил помогают больше для объяснения вторым того, что нам известно, либо, как мастерство Луллия, учат тому, дабы сказать, не вспоминая о том, чего не знаешь, вместо того дабы познавать это. Не смотря на то, что логика в действительности содержит много весьма верных и хороших правил, но к ним примешано столько вредных и излишних, что отделить их от этих последних практически так же тяжело, как извлечь Диану либо Минерву из куска необработанного мрамора. Что касается алгебры современников и анализа древних, то, помимо этого, что они относятся к предметам очень отвлеченным и кажущимся ненужными, первый неизменно так ограничен рассмотрением фигур, что не имеет возможности упражнять рассудок (entendement), не утомляя очень сильно воображение; вторая же так подчинилась знакам и разным правилам, что превратилась в чёрное и запутанное мастерство, затрудняющее отечественный ум, а не в науку, развивающую его. По данной причине я и сделал вывод, что направляться искать второй способ, что совмещал бы преимущества этих трех и был бы свободен от их недочётов. И подобно тому как обилие законов часто дает предлог к оправданию пороков и государство лучше управляется, в случае если законов мало, но они строго соблюдаются, так и вместо солидного числа правил, составляющих логику, я заключил, что было бы достаточно четырех следующих, только бы лишь я принял жёсткое ответ всегда соблюдать их без единого отступления.

Первое — ни при каких обстоятельствах не принимать за подлинное ничего, что я не принял бы таковым с очевидностью, т. е. шепетильно избегать предубеждения и поспешности и включать в собственные суждения лишь то, что представляется моему уму столь светло и четко, что никоим образом не сможет дать предлог к сомнению.

Второе — дробить каждую из разглядываемых мною трудностей на столько частей, сколько потребуется, дабы лучше их дать добро.

Третье — располагать собственные мысли в определенном порядке, начиная с предметов несложных и легкопознаваемых, и восходить мало-помалу, как по ступеням, до познания самые сложных, допуская существование порядка кроме того среди тех, каковые в естественном ходе вещей не предшествуют друг другу.

И последнее — делать везде списки такие полные и обзоры столь всеохватывающие, дабы быть уверенным, что ничего не пропущено.

Те долгие цепи выводов, сплошь несложных и легких, которыми геометры в большинстве случаев пользуются, дабы дойти до собственных самые трудных доказательств, дали мне возможность представить себе, что и все вещи, каковые смогут стать для людей предметом знания, находятся между собой в такой же последовательности. Так, в случае если воздерживаться от того, дабы принимать за подлинное что-либо, что таковым не есть, и постоянно соблюдать порядок, в каком направляться выводить одно из другого, то не существует истин ни столь отдаленных, дабы они были недостижимы, ни столь сокровенных, дабы не было возможности их раскрыть. Мне было не сложно найти то, с чего следовало начать, поскольку я уже знал, что затевать нужно с несложного и легко познаваемого. Учтя , что среди всех искавших истину в науках лишь математикам удалось отыскать кое-какие доказательства, т. е. кое-какие правильные и очевидные мысли, я не сомневался, что и мне надлежало начать с того, что было ими изучено, не смотря на то, что и не ожидал от этого второй пользы, не считая той, что они приучат мой ум питаться истиной и никак не ограничиваться фальшивыми аргументами. Но я не собирался изучать все те отдельные науки, каковые составляют то, что именуется математикой. Я видел, что, не смотря на то, что их предметы разны, однако все они согласуются между собой в том, что исследуют лишь разные видящиеся в них отношения либо пропорции, исходя из этого я сделал вывод, что лучше изучить лишь эти отношения по большому счету и искать их лишь в предметах, каковые облегчили бы мне их познание, нисколько, но, не связывая их этими предметами, дабы иметь возможность использовать их позже ко всем вторым подходящим к ним предметам. После этого, учтя , что для лучшего познания этих взаимоотношений мне нужно будет рассматривать каждую пропорцию в отдельности и только время от времени удерживать их в памяти либо разглядывать сходу пара, я высказал предположение, что для лучшего изучения их по отдельности нужно воображать их в виде линий, поскольку не обнаружил ничего более несложного либо более наглядно воображаемого моими чувствами и моим воображением. Но чтобы удерживать их либо разглядывать по нескольку в один момент, требовалось выразить их вероятно меньшим числом знаков. Таким методом я заимствовал бы все лучшее из геометрического анализа и из алгебры и исправлял бы недочёты первого посредством второй.

И вправду, смею заявить, что правильное соблюдение немногих избранных мною правил разрешило мне так легко дать добро все вопросы, которыми занимаются эти две науки, что, начав с несложных и самые общих и пользуясь каждой отысканной истиной для нахождения новых, я через два либо три месяца изучения не только справился со многими вопросами, казавшимися мне прежде тяжёлыми, но и пришел к тому, что под конец имел возможность, как мне казалось, определять, какими средствами и в каких пределах вероятно решать кроме того малоизвестные мне задачи. И наряду с этим я, возможно, не покажусь вам через чур тщеславным, если вы примете во внимание, что существует только одна истина касательно каждой вещи и кто отыскал ее, знает о ней все, что возможно знать. Так, к примеру, ребенок, обучавшийся математике, сделав верно сложение, возможно уверен, что отыскал касательно искомой суммы все, что может отыскать человеческий ум; потому что способ, что учит направляться подлинному порядку и совершенно верно перечислять все события того, что отыскивается, владеет всем, что дает достоверность правилам математики.

Но что больше всего удовлетворяло меня в этом способе — это уверенность в том, что с его помощью я во всем пользовался собственным разумом если не в совершенстве, то по крайней мере как мог лучше. Помимо этого, пользуясь им, я ощущал, что мой ум мало-помалу привыкает воображать предметы яснее и отчетливее, не смотря на то, что собственный способ я не связывал еще ни с каким определенным вопросом, я рассчитывал столь же удачно использовать его к трудностям вторых наук, как это сделал в алгебре. Это не означает, что я бы дерзнул срочно приняться за пересмотр всех представившихся мне наук, поскольку это противоречило бы порядку, что предписывается способом. Но, учтя , что начала наук должны быть заимствованы из философии, в которой я до тех пор пока еще не усмотрел точных начал, я сделал вывод, что в первую очередь надлежит установить таковые. А потому, что это дело серьёзнее всего на свече., причем поспешность либо предубеждение в нем страшнее всего, я не должен был торопиться с окончанием этого дела до того времени, пока не достигну возраста более зрелого — а мне тогда было двадцать три года,- пока не употреблю большое количество времени на подготовительную работу, искореняя в моем уме все купленные прежде неверные мнения, накопляя запас опытов, что послужил бы мне материалом для размышлений; до тех пор пока, упражняясь неизменно в принятом мною способе, имел возможность укрепляться в нем все более и более.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Пара ПРАВИЛ МОРАЛИ, ИЗВЛЕЧЕННЫХ ИЗ ЭТОГО Способа

Наконец, начиная перестройку помещения, в котором живешь, мало сломать старое, запастись архитекторами и материалами либо самому купить навыки в архитектуре и, помимо этого, шепетильно наметить замысел — нужно предусмотреть второе помещение, где возможно было бы с удобством поселиться на протяжении работ; совершенно верно так же, дабы не быть нерешительным в действиях, пока разум обязывал меня к нерешительности в суждениях, и дабы иметь возможность прожить это время максимально счастливо, я составил себе наперед кое-какие правила морали — три либо четыре максимы, каковые с радостью вам изложу.

Во-первых, повиноваться обычаям и законам моей страны, неотступно придерживаясь религии, в которой, по милости божией, я был воспитай с детства, и руководствуясь во всем остальном самые умеренными и чуждыми крайностей мнениями, сообща выработанными самыми разумными людьми, в кругу которых мне предстояло жить. Не придавая с этого времени никакой цены собственным мнениям, поскольку я планировал их все подвергнуть проверке, я был уверен, что оптимальнее направляться мнениям самые благоразумных людей. Не обращая внимания на то что разумные люди смогут быть и среди персов, китайцев, так же как и между нами, мне казалось нужнее всего сообразоваться с поступками тех, среди которых я буду жить. А дабы знать, каковы вправду их мнения, я должен был обращать больше внимания на то, как они поступают, чем на то, что они говорят, и не только вследствие того что благодаря испорченности отечественных нравов людей, готовых высказывать то, что они думают, мало, но и вследствие того что многие сами этого не знают; потому что потому, что воздействие мысли, при помощи которой мы думаем о вещи, отличается от действия мысли, при помощи которой мы сознаем, что думаем о ней, то они довольно часто свободны одна от второй. Между многими мнениями, одинаково распространенными, я постоянно выбирал самые умеренные, потому, что они и самые удобные в практике, и, по всей видимости, лучшие, поскольку любая крайность нехороша, и и чтобы при неточности менее отклоняться от подлинного пути, чем если бы я, выбрав одну крайность, должен был перейти к второй крайности. Я отнес к крайностям в особенности все обещания, в какой-либо мере ограничивающие свободу, не вследствие того что я не одобрял законов, каковые для того, дабы предохранить не сильный духом от непостоянства, разрешают то ли для какого-нибудь хорошего намерения либо кроме того для надежности торговли, то ли для цели равнодушной в отношении хороша давать обещания заключать контракты, принуждающие к постоянному их соблюдению, но вследствие того что я не видел в мире ничего, что постоянно оставалось бы неизменным, и без того как Я стремился все более и более совершенствовать собственные суждения, а не ухудшать их, то я полагал, что совершил бы громадную неточность против здравого смысла, если бы, одобряя что-либо, обязал себя вычислять это хорошим и тогда, в то время, когда оно прекратило быть таковым либо в то время, когда я прекратил вычислять его таковым.

Моим вторым правилом было оставаться таким твёрдым и решительным в собственных действиях, как это было в моих силах, и с не меньшим постоянством направляться кроме того самым вызывающим большие сомнения мнениям, в случае если я принял их за в полной мере верные. В этом я уподоблял себя путникам, заблудившимся в лесу: они не должны кружить либо блуждать из стороны в сторону, ни тем паче оставаться на одном месте, но должны идти как возможно прямее в одну сторону, не меняя направления по ничтожному предлогу, не смотря на то, что первоначально всего лишь случайность побудила их избрать именно это направление. Если они и не придут к собственной цели, то все-таки выйдут куда-нибудь, где им, по всей видимости, будет лучше, чем среди леса. Так как житейские дела довольно часто не терпят отлагательств, то без сомнений, что в случае если мы не в состоянии отличить подлинное вывод, то должны ограничиваться самоё вероятным. А также , если мы между несколькими мнениями не усматриваем отличия в степени возможности, все же должны решиться на какое-нибудь одно и с уверенностью принимать его по отношению к практике не как вызывающее большие сомнения, но как в полной мере подлинное по той причине, что были верны мысли, вынудившие нас избрать его. Этого выяснилось достаточно, дабы избавить меня от всяких раскаянии и угрызений, обыкновенно тревожащих совесть не сильный и колеблющихся умов, довольно часто непоследовательно разрешающих себе выполнять как что-то хорошее то, что они позже признают за плохое.

Рассуждение о способе — Рене Декарт [Среда Философии]


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: