Разговор в лунной гавани

Красный Дом

Пролог

Существует легенда, что Атланты, жившие на Земле до прихода людей, вовсе не вымерли. Что великий потоп, поглотивший их почвы, в действительности – инсценировка, метод уйти в забвение, высвободив собственный место вторым народам. Говорят, что в действительности Атланты отправились в лучший мир, где постоянно светит солнце, море теплое и изобильное, а деревья остаются зелеными круглый год.

Далеко-далеко, в бескрайнем океане, куда людям хода нет, имеется громадный остров. На нем множество рек и лесов, скалистых гор и плачущих водопадов. Горы в том месте богаты драгоценными рудами, в лесах большое количество дичи, а любое семя, кинутое в почву, тут же всходит и дает плоды. В этом красивом краю и находится страна Атлантов.

Продолжительное время по окончании собственного ухода с Почвы данный умный народ жил в самообладании, отдыхая от тягот и невзгод жизни. Через особые устройства Атланты следили за людьми, пришедшими на их место. Достаточно не так долго осталось ждать им стало ясно, что их меньшие братья далеко не так умны и предусмотрительны, как они сами, и протянут люди, от силы, пару сотен лет, по окончании чего перережут друг друга и вымрут. Казалось бы – какое великой расе дело до людей? В случае если сама Природа не смогла сделать их лучше, значит, в этом имеется суть, и вмешиваться не следует – так думали старейшины Острова, нёсшие ответственность за порядок и гармонию. Но среди Атлантов были и другие – по большей части, молодежь, появившаяся на Острове, – каковые весьма интересовались судьбой людей и грезили хоть одним глазком посмотреть на них вблизи, а не через всевидящее Око. Они кроме того создали тайное общество желающих попасть на Землю. Общество потому и было тайным, что старейшины Острова не должны были о нем знать; но, старейшинам и без того обо всем было известно – так как они были весьма умными – но, в силу мудрости собственной, они знали: ничего во Вселенной не делается просто так, а потому сквозь пальцы наблюдали на забавы юнцов.

Дабы попасть в мир людей, необходимо было выстроить особенные Врата, соединяющие оба мира в единое целое. Для постройки Врат требовался редчайший материал тинатулан– камень, что возможно отыскать лишь в самой пучине Океана Вечности. Дотянуться тинатулан было весьма тяжело, но пара отчаянных Атлантов из тайного общества решились на это, и по окончании продолжительного и тяжёлого путешествия в тёмные глубины они достали на поверхность пара тинатулановых слитков.

Очевидно, и думать не стоило о том, дабы выстроить Врата где-нибудь на Острове Атлантов – их бы тут же было нужно разламывать. Исходя из этого юные Атланты облюбовали маленькой архипелаг, пребывавший достаточно близко от Острова, дабы доплыть в том направлении за один сутки, но достаточно на большом растоянии, дабы кто-нибудь из посторонних решился на такое путешествие. Тайное общество разделилось на группы, где у каждой был собственный Хранитель Врат, и любая выстроила Врата – на своем острове.

Затем Атланты начали появляться на Земле. Очень многое им было неясно, многому было нужно обучаться. Не обошлось, само собой разумеется, и без жертв – так как люди в большинстве случаев не хорошо принимают новое. Но Атланты были упорны. Им нравились люди, и они приложив все возможные усилия старались им оказать помощь. Так, неспешно, отсталая цивилизация начала развиваться, показались громадные сильные страны, образование и наука стали неотъемлемой частью жизни народа. Больше людей начало выживать, да и сами они жили продолжительнее. Старейшины с Острова Атлантов, замечая за ними, диву давались, за сколь маленькие сроки (так как тысячелетие – ничто для цивилизации) человечество постигло столь очень многое.

Но, говоря о великой миссии собственных детей, каковые с восхищением занимались любимым делом, старейшины только безрадосно качали головами и предрекали их начинаниям быстрый финиш. Так как люди, согласно их точке зрения, так же, как и прежде оставались ожесточёнными, во многом невежественными и безжалостными. В том месте, где одни строили прекрасные дворцы невиданной невиданного размаха и красоты, другие подбирали под себя все, до чего имели возможность дотянуться, до отказа набивая закрома и свой живот, а третьи, не делая ни того, ни другого, рушили все, что было создано, оставляя по окончании себя лишь пепел выжженной почвы. Старейшины заметили, что Атланты, помогающие людям, непременно становятся рабами одной из этих групп. И в один раз они сделали вывод, что стоит закончить строительство Врат и всем этим путешествиям на Землю.

Но старшие Атланты были умны и знали, что запрещено насильно подавлять ничью волю. Исходя из этого они договорились с мифическими Змеями, жившими в теплых акватории, что те будут всячески мешать их детям держать Врата открытыми. В случае если юные Атланты смогут отстоять собственные Врата, и их упрямство будет непоколебимым – что ж, на то воля небес. В случае если же нет – тем лучше для них.

И Змеи, послушавшись старейшин, поплыли в сторону архипелага, и с того времени началась продолжительная и упорная война между ними и молодыми Атлантами, каковые желали опять и опять воплощаться на Земле. Множество раз Змеи крали обломки тинатулана, и множество раз Атланты возвращали их на место. Новые Врата раскрывались в новых местах Почвы, и Атланты так распространились в мире людей. Наконец Змеям надоело зализывать раны по окончании нескончаемых боев, и они заключили с Атлантами соглашение: Врата стоят на одном месте в течении ста двадцати лет, по окончании чего Змей приходит и разламывает их. Ни одна дверь не должна быть вечной, на ее месте обязана или показаться вторая, или не показаться вовсе.

На том и порешили.

На Мозаичной Миле

Театр начинает жить,

Только лишь свет отбросит первую тень

Театр начинает жить,

В то время, когда мы поем: «Сутки, сутки, сутки, сутки!»

(Алиса, «Театр Теней»)

Красный Дом стоит на бугре. Его древние печные трубы царапают небо наравне со спутниковыми антеннами, и по утрам солнце нехотя вползает на его блестящие крыши, усыпанные уличной пылью и старой листвой. Ветер воет в безлюдной колокольне домовой церкви, с возмущением ударяясь о глухую стенке, в которой некогда имелась дверь. С позиций ветра, Дом похож на громадную черепаху, спрятавшуюся под своим панцирем.

Пологий бугор у подножия преобразовывается в непролазные заросли, в глубине которых еще показывается проржавевшая ограда ветхого кладбища. Каменная дорожка провалилась сквозь землю под натиском лет, исходя из этого никто из жителей Красного Дома уже не спускается ко мне, предпочитая гулять по широкой подъездной площадке с западной стороны. Но, к ограде возможно подойти и со стороны улицы – в том месте, где решетка совсем новая, выкрашенная в зеленый цвет – но подобный поход равносилен экспедиции куда макар телят не гонял, исходя из этого мало кого интересует.

У ворот, на старой табличке, прибитой к забору, написано, что это учреждение научно-практического значения. При входе в строение на полу выложен из серой мозаики год основания, отсылающий к концу девятнадцатого века.

Третье хирургическое отделение. В широком коридоре пусто и гулко, оштукатуренные стенки выглядят голо и скучно, со сводчатых потолков свисают толстые тёмные провода. За белыми окнами, выходящими на дорогу, шумит ветер, пригибая к почва юные саженцы сирени, еще по-весеннему обнажённые и тёмные, в островках подтаявших сугробов; неприятный небольшой дождик барабанит по карнизам и капает на шнобель больного, рискнувшего высунуться из окна на улицу. Добрая половина одиннадцатого – мертвый час, в то время, когда пилюли уже розданы всем страждущим, в то время, когда второй ланч уже развезли, а до обеда еще жить и жить. Молоденькая медсестра Светочка листает издание, сидя на должности; рядом, зарывшись в ведомости, сидит Ольга Степановна, дежурный терапевт. Обе неспешно перетирают какую-то местную сплетню, и узкая чуть заметная струйка голубого песка стекает со стола на выщербленный пол Мозаичной Мили, смешиваясь с нескончаемыми горстями вторых цветов.

Больной закрывает окно и бредет в собственную палату, сонно клюя носом. На нем серый спортивный костюм и нелепая белая рубашка. Все кличут его Итальянец – за манеру и характерные черты лица сказать; но, отчизна его куда ближе, и иногда Итальянцу кроме того хочется, дабы она была в другом месте. Ему глубоко за сорок, тёмные волосы, подернутые сединой, уже начали редеть на затылке, зубы пожелтели от недорогого табака. Глядя на себя по утрам в зеркало, Итальянец уже давно не одобряет собственного лица – через чур долгое и дистрофичное, оно в далеком прошлом уже поменяло здоровый загар на желтоватый оттенок и думается старческим.

В комнате его ожидают двое мужчин, таких же, как он, прооперированных семь дней назад. Через пару дней им уже снимут швы, и возможно будет съездить к себе… Итальянец садится на подоконник и не легко вздыхает: в его однокомнатной пещере еще хуже, чем тут – с того времени, как супруга собрала собственные вещи и сбежала к матери. Нет, уезжать из Красного Дома бессмысленно – по крайней мере, тут имеется хоть какое-то общество.

Мокрый сизый голубь вскарабкивается на карниз по окончании нескольких попыток спланировать на него красиво. Вопросительно воркует при виде костлявого человека в сером. Тот со вздохом открывает створку и протягивает ладонь, на которую взъерошенная птица тут же с наслаждением перелезает. Второй рукой человек вынимает из кармана горсть семечек и предлагает нежданному гостю. Тот клюет.

– Ты ж мой хороший… – хриплым прокуренным голосом говорит ему Итальянец. – Чего поведаешь новенького дяде Саше?

Однопалатники начинают хихикать.

– Что Сашка, еще не обучилась твоя птица сказать? – усмехается из-под капельницы беззубый Степан, которому на той семь дней удалили легкое. – Ну, ничего, голуби, наверно, не тупее попугаев!

– Ты его лучше научи почту таскать, – вторит ему лысый Петр. – Либо жратву из столовой. Хоть какая-то польза…

– Возможно поразмыслить, от твоего таракана польза какая-то имеется, – огрызается Итальянец, поглаживая нахохлившегося голубя по мокрым перьям. – Лишь грязь разводить получается.

– Не трогай моего Геннадия! – возмущается лысый. – Он совсем чистоплотный и безобидный!

– И все-таки, таскать его в столовую и кормить из собственной тарелки как-то чересчур – за отечественный стол все опасаются сесть…

– А пускай говорит, что он любитель экзотической кухни! – радуется Степан. – И откармливает таракана на убой. Ты, Сашка, верно делаешь: корми собственную птицу получше, как настанет осень, так мы его зажарим и хорошенько покушаем!

– Я вам дам – покушаем! – Итальянец показывает им костлявый кулак. – Тащите собственные задницы до столовой, не развалитесь!

– Так если бы в том месте мясо давали, в противном случае все котлеты из хлеба… – Степан обиженно зарывается в подушку.

За дверью четко слышно, как грохочет по Мозаичной Миле санитарная тележка. Тележек тут пара, и среди больных любая имеет собственный наименование. Эту кличут Мама Хозяйка, оттого что ассоциируется с полнотелой румяной санитаркой, умело толкающей перед собой тяжелую дребезжащую конструкцию, на которой то лежит свернутый матрас, то стоят полные ведра воды. Имеется еще Повозка Изобилия, на которой возят еду, и, само собой разумеется, Коляска Успеха, на которой больных возят в операционную. В последней имеется что-то священное, и Миля еще не забывает, как один историк, уезжая на ней, вспоминал строки из «Swinglowsweetchariot»[1].

Мозаичной Милей коридор прозвали за то, что пол его выложен бледно-желтой мозаикой с редкими вкраплениями узоров. В конце девятнадцатого века, в то время, когда Красный Дом лишь выстроили, это смотрелось красиво, но сейчас куски мозаики местами выщербились, и бреши неаккуратно замазали цементом. Когда-то в далеком прошлом один из забытых уже больных, начитавшись Стивена Кинга, сравнил коридор поликлиники с Зеленой Милей и был частично прав: по нему также возили – пускай и не на казнь – но в оперблок, в второй мир, по окончании которого любой больной возвращался мало вторым. Либо не возвращался вовсе…

Мама Хозяйка прячется за поворотом, неся легкий запах химии в оперблок. Белый перекресток между тремя белыми однообразными дверьми с матовыми стеклянными вставками совсем негромок и пустынен. Думается, что суету наружного мира из данной части коридора выпустили, как воздушное пространство из герметичного шлюза космического корабля.

Ровно в одиннадцать одна из дверей быстро распахивается, и из белого помещения выходят двое врачей. Один тут же прислоняется к стенке и сползает по ней на пол, второй остается находиться, но видно, что ноги его под серой форменной робой очень сильно дрожат. Тот, что сидит на полу, извлекает из кармана бутылку воды и жадно выпивает ее всю, запрокинув голову. Дверь раскрывается опять, и санитары выкатывают долгую дребезжащую каталку, на которой лежит укутанный в плотный светло синий кокон прочно дремлющий больной. За каталкой торопятся медсестра и анестезиолог, держащая навесу капельницу. Процессия прячется за двойными дверьми, ведущими в реанимацию; чуть погодя из операционной выходит мрачный долговязый доктор, на ходу снимая маску и вытирая рукой лицо. Двое мужчин провожают его отсутствующим взором, по коридору раздается их единый усталый вздох.

– Он-таки дорвется когда-нибудь, – низким голосом говорит старший врач и правильным перемещением отправляет пустую бутылку в полет до мусорного ведра. У него смуглое неотёсанное лицо, заросшее серебристой щетиной, и маленькие седеющие волосы; он совсем спокоен, не обращая внимания на то, что сейчас из-за нерасторопности одного из помощников он чуть не утратил больного. А вот его юный сотрудник зол. Чёрные глаза его похожи на смотровые щели, а кулаки громадных натренированных рук то и дело сжимаются и разжимаются.

– Таких докторов, Константин Львович, необходимо увольнять в первоначальный же сутки, – через зубы произносит юный. – С ним уже не в впервые выходит осечка. Золотой скальпель года, блин!

– Сейчас ему не отвертеться, – удовлетворенно отвечает старший. – Уже не окажется все свалить на несложную неточность. Демьянов не сможет всегда покрывать собственного протеже, уж я об этом позабочусь. на следующий день же подниму вопрос на собрании – о том, кого он рекомендует на свободные должности, и о компетентности в целом…

– Я бы поднял вопрос об его собственном отстранении, – бурчит юный. – Уже всем в далеком прошлом ясно, что главным врачом должен быть кто-то второй. Всем светло, не считая самого Демьянова.

– Ничего, он уже стар, ему и без того не так долго осталось ждать на пенсию, – усмехается старший врач, поднимаясь и поправляя халат. – Отправимся, Леша. Чего на полу сидеть.

– Легко суперстар…– бурчит его сотрудник, и оба покидают оперблок. в первых рядах большое количество работы.

Громадные круглые часы над постом медсестры с черно-белым изображением Мерилин Монро на циферблате показывают одиннадцать. Тут и в том месте раздаются кашель и шаги, со скрипом раскрываются белые двери палат, и поток людей в спортивных костюмах медлительно вытекает на Милю. Шаркая тапочками и оживленно переговариваясь, больные направляются в столовую, расположившуюся в домовой церкви, в самом сердце строения. Второй ланч. Время скудных новостей и встреч, которых жители клиники, однако, весьма ожидают – это основное развлечение по окончании игры и кроссвордов в карты с однопалатниками. Неторопливо проходят в гулкое помещение церкви, наоборот которого в коридоре выложена на полу мозаичная звезда Давида. Хор голосов взлетает к гулкому голубоватому своду, украшенному немногочисленными фресками. Тускло горят две свечи у небогатого алтаря, пыль оседает на открытый молитвенник, лежащий на древесном аналое. В годы революции церковь была разграблена, колокола и крест сняты, а помещение перевоплощено в армейский штаб. Позже, само собой разумеется, отреставрировали, иконы и крест вернули на место, но церковь так и осталась недоделанной. Безлюдная колокольня молчит, работы проходят негромко и скомкано, не чаще раза в неделю. Беспризорный вид церкви дополняют поцарапанные пластиковые столы и тёмные банкетные стулья, расставленные в два последовательности; в боковые помещения ведут облезлые древесные двери с прибитыми к ним табличками: за неимением свободного места тут сделали кабинеты докторов. Справа от входа белой коробкой отгорожена кухня, где в стенке имеется окно с широкими ставнями. Через него больным выдают влажные зеленые груши из громадного тёмного ведра – по одной в каждые руки. Фрукты кислые и твёрдые, грызть их не легко и, в общем, их никто в Доме и не ест; но в поход до столовой все идут в обязательном порядке: можно считать это неким ответственным ритуалом, без которого и без того тягучая судьба тут теряет каждый суть.

– Кирилл Иваныч, ты у окулиста был? – раздается из ближайшего угла.

– Да все никак не дойду… – старичок в синей клетчатой пижаме протягивает стакан компота, добытого из чана, пожилой даме в махровом халате.– Как ваши дела, Надежда Михайловна?

– Да поясницу с утра схватило…– оба ковыляют в направлении собственных палат.

Время тут не измеряется часами и минутами. Это бессмысленно – доверять механизму измерение отрезков вечности, каковые любой больной держит в собственных руках. У кого-то данный отрезок дольше, у кого-то меньше. Кто-то измеряет время в выпитых чашках воды и ходках к кулеру в течение дня. Кто-то подсчитывает прочтённые журналы и книги и с уверенностью может заявить, что происходило в Красном Доме пять книг тому назад. Кое-какие меряют собственную вечность посредством повторяющегося меню в столовой, другие – встречами с лечащим доктором, третьи – числом поставленных капельниц. Ланч, второй ланч, обед, ужин и полдник – неспециализированная мера для всех. семь дней начинает заканчиваться в среду, в то время, когда медсестры собирают от больных заявления на уход из поликлиники в выходные. Четверг не считается, потому, что он предшествует пятнице, а пятница не считается, потому, что отпуск начинается сразу после утреннего обхода. Очевидно, для тех, кто должен оставаться в поликлинике на выходные, меры времени другие, но их утешает идея, что дело уже идет к выписке. Время измеряется партиями в шахматы и нарды. Числом подач на столе пинг-понга. Измеряется людьми, прошедшими через мозаичные коридоры Красного Дома. Состав одной палаты определяет целую эру; в то время, когда на смену им приходят другие больные, они приносят с собой и новую эру. Изменяются истории и традиции, старое забывается. Одно только остается неизменным: порядок, что, как часовой механизм, разбрасывает всех по одному и тому же кругу. Те же записи появляются в архивах, лишь под новыми именами, те же процедуры делаются, те же заключения ставятся. Кроме того пески, заметающие Мозаичную Милю, с годами не меняют собственного цвета. И в этом Красный Дом похож на остров, застывший среди вечности, ставший ее неотъемлемым элементом.

Старожилы поликлиники измеряют время песком. Любой больной – это история, которая раз за разом обрастает новыми подробностями. Люди, определив о собственной болезни, поступают ко мне разбитыми – острые осколки их душевных ран и переживаний торчат в различные стороны, возможно и порезаться. Но неспешно нескончаемые беседы перемалывают осколки в песок. Песок данный невидим для большинства окружающих, поскольку умение видеть приходит лишь со временем. Любой человек, говорящий в Красном Доме собственную историю, оставляет песок собственного цвета. Незаметный, он скапливается в коридорах и палатах, разносится тележками и людьми по всей Мозаичной Миле. медсёстры и Врачи носят его горстями в карманах и делятся им между собой. Целый Дом полон песка, как дно моря. Кстати, спроси любого тут – и любой сообщит, что скучает по морю. О, в этих стенках лишь и бесед, что о море! Но оно запретно для них, потому, что отдых на жарком пляже разгорячает организм, заставляя заболевание вспыхивать с новой силой. Выздоравливающим остается лишь ожидать и сохранять надежду, что годы спустя они все-таки смогут позволить себе осуществить мечту…

В Красном Доме нет социальных различий. Кем бы ты ни был в жизни, сколько бы ни получал, чем бы ни занимался – заболевание всех ведет к неспециализированному знаменателю. Она стирает прошлое и дарит настоящее, а потому многие, выйдя из этого, считают себя перерожденными и ведут собственные годы от новой точки отсчета. Тут безтолку притворяться. Безтолку бравировать. Думается, что витающий в воздухе призрак смерти сам расставляет всех на собственные места, и люди, попав в стенки Красного Дома, наконец-то становятся настоящими. Перестают лгать себе. Выпутываются из шелухи условностей, отбрасывают маски. Кто-то теряет веру в всевышнего, считая, что он от них отвернулся, кто-то, напротив, начинает верить – в бога либо в себя. Большая часть в течении продолжительного времени мучают себя вопросом, из-за чего все это случилось как раз с ними и всегда проговаривают вслух собственные истории в отыскивании какой-то фатальной неточности. Как раз исходя из этого на Мозаичной Миле так много коричневого песка – историй, каковые так ничему и не обучили собственных хозяев. Тем же, кто знает, почему они попали в Красный Дом, жизнь тут дается легче. Им думается, что в Доме они познали истину, которая позже будет всю жизнь оберегать их от всех бед. Они так же ошибаются, как и все люди на свете.

Полдень – час оживления. Время, в то время, когда, належавшись всласть, мужики тянутся на свежий воздушное пространство. Ливень закончился, и у крыльца толпятся группки народа. Зябко переступая ногами в хлипких тапочках на мокром асфальте, люди стреляют приятель у приятеля сигареты, болтают, матерятся и шмыгают носами, а над ними вьются сизые клубы дыма. Тем временем, молодёжь и старики выбираются на Милю, занимая продавленные дежурный и кресла диван, стоящие на протяжении стенки. Режущий белый свет из окон подчеркивает нездоровую бледность их лиц и неуклюжую одежду, уносящую ноги маленькими, а животы отвисшими. Одни фигуры через чур дряблые, другие чересчур дистрофичные. В случае если приглядеться, то возможно заметить, что у ветхих больных, что живут тут уже большое количество месяцев, совсем не заметно тени. Это не страно – так как, проходя через Врата приемного спокойствия, любой оставляет плату за вход в Красный Дом, и эта плата – тень, которая остается на пороге. Со временем она погибает, а человек делается ее подобием; получает способность и неслышный шаг мгновенно исчезать из вида, сливаясь с обстановкой. Больные так и именуют себя – Тени. Любой, сидящий на Мозаичной Миле сейчас и неизменно – только призрак самого себя. В то время, когда человек продолжительно живет в поликлинике, его личность от постоянной скуки блекнет и отходит на второй план, а на первый выходит тело, которое пытается сделать собственную жизнь максимально эргономичной. От постоянной расслабленности горбятся поясницы и опускаются плечи. Хорошие манеры за столом скоро забываются – желание и голод поскорее лечь обратно в постель заставляет имеется скоро, заглатывая пищу практически не жуя. Одежда постоянно находится в беспорядке, а обращение делается неотёсанной и бедной.

Больные в хирургии делятся на два вида. Первые – Ожидающие, другими словами, те, кто находится на долгом лечении перед операцией. Вторые – Ходоки, уже пережившие операцию. Назвали их так оттого, что по окончании реанимации они большое количество ходят по коридору с дренажными банками наперевес, разрабатывая мускулы. Все Ходоки носят белые казенные рубахи, в которых комфортно ходить на перевязку.

Тени сразу же отличают собственных от чужих. Многим из них характерна развинченная готовность и походка в любую секунду приземлиться на какой-нибудь выступ, скамью, подлокотник либо легко на пол – заболевание требует экономить силы. Характерным есть безлюдной неподвижный взор, что Тени смогут устремлять в пространство перед собой, как будто бы теряя себя в действительности. Они смогут находиться группой в коридоре и оставаться незамеченными. Они всегда голодны и чудовищно любопытны. Смогут сделать все, что угодно из чего угодно, дотянуться и пронести в поликлинику любую вещь так, что персонал об этом кроме того не заподозрит. Органы эмоций у Теней обострены так, что им достаточно одного мгновения, одного мельком кинутого взора либо услышанного слова, дабы определить о человеке, кто он, о чем думает и куда направляется. Кроме того не покидая стен родной палаты, они знают все о том, что происходит в Красном Доме. Больше всего на свете Тени обожают сплетни и слухи, определят и разносят их с огромной скоростью, как будто бы вирус. Они ничего не опасаются, потому, что в этих стенках становятся свидетелями многих ужасных вещей. Возможно заявить, что Тени легкомысленно относятся к смертной казни, потому, что всегда чувствуют ее рядом с собой. У Теней весьма тёмный юмор, и в большинстве собственном они громадные фаталисты. Жизнь думается им смешной, границы действительности – размытыми. Тени склонны смеяться, плакать и гневаться невзначай, без видимой на то обстоятельства. Они вольно демонстрируют собственный подлинное нутро, в большинстве случаев скрытое под масками социальных норм, и во всем этом – в поведении и своём мировоззрении – Тени самые свободные люди на свете. Окружающим они кажутся ненормальными, и любой новый больной, во все эры Красного Дома, при виде собственных соседей, внутренне обещает себе не становиться подобным им – и неизменно делается, в совершенстве овладевая умением и навыком терпения проматывать время. Таков порядок вещей. Быть может, как раз проживание полудикого состояния Тени и приводит людей в будущем на верный путь исцеления. Но, это всего лишь одна из теорий, к которой год за годом возвращаются местные психологи…

По окончании двенадцати большая часть операций заканчивается, и коридор наводняют врачи. Высокие, широкоплечие, с громадными руками, в серых, зеленых и темно-светло синий робах, в прямоугольных шапочках. У них внимательные глаза и грубоватыелица, громкие специфические шуточки и раскатистые голоса; они всегда говорить прямо , иногда убийственно прямо. Они – как будто бы источники судьбы для собственных больных. Стоит им показаться на Миле, в этот самый момент же раздаются крики: «Здрасьте, Алексей Петрович!», «Константин Львович, возможно к вам?», «Сергей Николаич, отмените мне пилюли!». Безрадостные оскалы Теней преобразовываются в искренние ухмылки, ненадолго они снова становятся простыми людьми, переживают, радуются и нетерпеливо ожидают.

Доктора смогут покидать Красный Дом и возвращаться в громадный мир, из которого позже приносят на себе его частичку – новые запахи, истории и анекдоты. Наружный мир для Теней страшен и чужд. Будучи загружёнными в себя и в судьбу замкнутого социума поликлиники, они не принимают его, как настоящий. Но то, что приносят с собой доктора, пропущенное через них самих, Тени легко принимают, и эти частички мира становятся для них родными. Связано это с тем, что лечащий доктор, а особенно врач, для больного – что-то наподобие всевышнего, и любой дар, полученный от него – пускай это всего лишь слово – принимается, как громадная сокровище. Основное, дабы это слово было хорошим – и тогда каждая, кроме того самая циничная Тень будет доверять тебе; работники поликлиники знают данный секрет.

Доктора – основная тема дискуссий для больных. Про них складывают легенды и говорят самые фантастические байки. Каждого знают во всех подробностях. К примеру – заведующий Третьим хирургическим отделением, Константин Львович Козырев. Это большой смуглый господин лет пятидесяти, с грубоватым, довольно часто светлыми глазами и небритым лицом. У него негромкий голос, говорит он кратко и неизменно по делу, чуть радуясь уголком неотёсанного рта и глядя неизменно по-хорошему. Под халатом он носит потертые джинсы, а в послеобеденное время, в то время, когда врачу Козыреву случается дежурить, его возможно встретить в коридоре с наушниками от плеера, из которых слышатся звуки ветхого рок-н-ролла. Он следит за всем, что происходит в отделении и знает все обо всех, не смотря на то, что делает вид, что ему это не весьма интересно. У Козырева хорошее чувство юмора и, в отличие от большинства сотрудников, в нем совсем нет хирургического цинизма.

Еще имеется Алексей Петрович Тарасов – крепкий юный врач, которого многие путают с фельдшером либо санитаром – с таким непринужденным видом он разгуливает по коридорам, то и дело заговаривая с кем-то. В любом месте, где он появляется, тут же начинается столпотворение: все больные а также медсестры сползаются, дабы послушать его байки либо в центре его внимания.Визиты его постоянно сопровождаются громким смехом, и по окончании общения с врачом Тарасовым кроме того самые пессимистичные больные вспоминают, что в жизни все не так уж не хорошо. Но, чувство того, что Тарасов собственный в доску, обманчиво: под маской несложного деревенского парня скрывается чуткий психолог, совершенно верно опытный, как расположить к себе любого человека. Вот он радуется и несет всякую ерунду, а неподвижные карие глаза в упор наблюдают на больного, подмечая любое его перемещение. Пожалуй, к врачу Тарасову неизменно самая долгая очередь на консультацию – по причине того, что он знает, какие конкретно отыскать слова и как вынудить себе доверять.

Сергей Николаевич Тесарь – большой старик с мрачным морщинистым лицом, которого за глаза, само собой разумеется, именуют Цезарем – из-за фамилии и за то, что имеет ответственный вид. Тесарь немногословен, по утрам, идя по Мозаичной Миле, он чуть отвечает на приветствия, все время глядя в необозримую даль перед собой и заложив руки за пояснице. Про Тесаря ходит большое количество слухов – к примеру, о том, что он уже что год ищет древний клад на территории больничного сада и по ночам, на протяжении собственных дежурств, добывает из шкафа запрятанную лопату и идет копать. Клад никак не находится, а оттого Тесарь в печали. Но, в действительности в печали он совсем по второй причине, в частности той, что через чур уж скоро опустела за прошлую ночь четвертушка водки, припрятанная под столом в ординаторской. Собственный пристрастие врач Тесарь старательно скрывает, но коллеги, конечно же, в курсе. Козырев подумывает о его увольнении, но всегда откладывает ответ, видя, как прекрасно он управляется в операционной. Кое-какие больные побаиваются ходить к нему на прием, не смотря на то, что снаружи мрачный Тесарь на деле в полной мере дружелюбен а также может отмочить шуточку похлеще доктора Тарасова.

Михаил Семенович Вахрушин – плотный голубоглазый шатен с круглым лицом и всегда надутыми губами, благодаря которым он пробует придать собственному лицу важное выражение. Для большей солидности он кроме того надевает мелкие квадратные очки в узкой оправе, что есть любимой темой подколов и шуточек со стороны врача Тарасова. С Тарасовым они получали образование одном университете, лишь Вахрушин был на курс младше. Тут, в поликлинике, Вахрушин трудится над собственной кандидатской по торакальной хирургии и считает, что диссертация окажет помощь ему утереть шнобель бывшему товарищу по учебе, что, согласно его точке зрения, лишь и может, что хохмить и вовсе не интересуется наукой. С больными врач Вахрушин общается редко, предпочитая рабочее время между операциями проводить за компьютером, поедая булочки, заботливо уложенные в сумку его женой.

И это – доктора Третьей хирургии, а ведь имеется еще врач Цаплин, помощник главного врача, похожий на громадную печальную птицу, врач Русаков из Второй, могущий насвистеть любой мотив, врач Венский из Первой, с пышными капитанскими усами, и многие, многие другие – терапевты, рентгенологи, анестезиологи, медсестры, санитары и фельдшеры. Все они – кровь и плоть Красного Дома, фанаты собственного дела, в чем-то не от мира этого, в чем-то – самые обычные люди на свете. Ветхие больные клиники говорят, что местный персонал – вечные арестанты Красного Дома, каковые, производя на волю здоровых людей, не смогут покинуть собственный пост.

Между пациентом и врачом постоянно существует сообщение. Без нее неосуществима работа в команде. Создание связи – это как признание в любви – событие, глубоко личное для обеих сторон. В случае если им не повезет, то больной будет неспокойным, начнёт жаловаться на собственного доктора и, в конечном итоге, может кроме того погибнуть на операционном столе. Но в случае если же все пройдет удачно, то между ними протягивается незримая, но прочная нить, которая не рвется до самого финиша их неспециализированной миссии. Кое-какие доктора знают об этом явлении, но не желают превращать его в ритуал, стремясь выполнить все как возможно стремительнее. Неосторожно, практически пинком раскрывается белая дверь, монотонно произносится представление – и вот уже он опять за порогом, и видно лишь широкую пояснице, маячащую где-то в конце коридора. Старики говорят, что в пасмурный сутки, в случае если посмотреть на них полузакрытыми глазами, возможно заметить призрачные нити, уходящие в различные стороны из их тел – сообщение с теми, чью жизнь они взялись выручать. В то время, когда доктор идет по коридору, он как будто бы продирается через паутину, которая тянется из-за белых дверей, пробует его поймать, но не ловит…

Анна

Бывали случаи, когда простые смертные и боги

спускались в царство теней и обнаружили путь обратно.

Но жители аида знают,

что в один раз вкусивший от плодов их царства

окончательно остается им подвластен

(Томас Манн, «Чудесная гора»)

Женщина с маленькими белыми волосами входит во двор через проходную, и охранник, думается, кивает ей – не смотря на то, что откуда он может ее не забывать, в случае если мимо его подслеповатых глаз ежегодно проходит столько лиц? Она медлительно идет на протяжении старой красной стенки, считая шаги и стараясь, дабы сердце не забилось стремительнее, – но куда в том месте! – оно колотится о ребра, как сумасшедшее, и ноет, ноет…

Девушку кличут Анна, ей двадцать пять лет, и она тут уже во второй раз.

Спросите, чего Тень опасается больше всего? – удалиться из дома, где так легко проходят ее дни. Спросите, чего больше всего опасается бывшая Тень? – возвратиться в данный дом опять.

Арочные окна выстраиваются, как думается Анне, в подобие злорадного оскала. Вот и боковой вход. Возможно, в случае если прошмыгнешь в него, а не пройдешь через основной, то избежишь громадной беды. На лестнице пахнет сыростью, в коридоре – резиновыми перчатками и камфорным спиртом. Все так издевательски знакомо, что чудится, словно бы время и не сдвигалось, и на дворе все те же пять лет назад… Анна передергивает плечами. В полной мере может статься, что так оно и имеется.

Миля встречает ее выщербленными мозаичными плитами, каковые, думается, всасывают в себя тусклый солнечный свет, пробивающийся через оконные стекла. Вот она, скамейка ожидания наоборот церкви. Местные ни при каких обстоятельствах не садятся на нее – плохая примета. Анна со вздохом опускается на вытертую серую клеенку. Ожидать приходится продолжительно.

В Красном Доме начинается ланч, долгая вереница больных втягивается в узкий дверной проем; кое-какие бросают взоры на Анну, но в них нет ничего – ни сочувствия, ни удивления. Скорее, констатация факта – всем ясно, что скоро она присоединится к ним.

Анна выбирает в сумке документы, вспоминая события последних нескольких суток. Когда-то в далеком прошлом все это уже было пройдено – консультации, доктора, процедуры. Тогда все обошлось, затихло на пара лет, и семья набралась воздуха с облегчением: дочь всецело здорова, сейчас возможно поразмыслить о свадьбе, а в том месте, смотришь, и о детях. И свадьба вправду была – пускай не пышная, но по-домашнему теплая. Казалось – счастье будет сейчас всю жизнь, но брак продержался недолго: всего через полтора года супруг ушел к второй даме, причем ушел со скандалом, на чем свет попрекая молодую жену, что она жизни ему не дает. По окончании развода Анна слегла с тяжелой простудой. Мучила слабость, держалась температура, что-то сдавливало грудь. Доктора дали совет сделать флюорографию, на всякий случай. В том месте и заметили, что в легких опять развился процесс, и требуется важная операция.

Первой мыслью было, само собой разумеется, возвратиться ко мне – в привычную поликлинику, где ее лечили пять лет назад, но старший брат Кирилл настоял на поездке в центральный университет. Анна с содроганием вспоминает облезлые серые стенки и длиннющую очередь к дежурному доктору. Доктор – толстая тетка с пышной прической – не спешила приглашать к себе в кабинет. Медлительно тянулось время. Рукоплескали двери, бегали туда-сюда доктора, не обращая внимания на взволнованных визитёров, шуршащих желтоватыми бумажками со направлениями и справками. Было слышно, как в соседнем кабинете беспрерывно звонит телефон, фальшиво копируя известную «К Элизе» Бетховена: кто-то отчаянно пробовал дозвониться до приемной, но никто не отвечал на звонок – всем было наплевать. Наконец, спустя три часа, в то время, когда брат уже безнадежно опоздал на работу, их с Анной пригласили в кабинет. Доктор сходу объявила, что операция противопоказана и направляться срочно переходить на усиленный режим химиотерапии. Сидящая рядом с ней полумертвая дама-врач с бледным высохшим лицом вяло подписала отказ от вмешательства. В то время, когда Кирилл и Анна вышли из кабинета, брат прочно забрал ее за руку и заявил, что этим людям ни при каких обстоятельствах не доверит собственную сестру.

50 оттенков Баратеона II 50 shades of Baratheon


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: