Различение порядков (ordres, distinction des -)

В философии это понятие связано в первую очередь с именем Паскаля.

Как мы знаем, что он различал три порядка: порядок тела либо плоти, порядок духа либо разума, порядок сердца либо милосердия. Любой из этих порядков имеет собственную внутреннюю логику, собственные ценности, собственные свойства, при перенесении в второй порядок утрачивающие каждый суть. Об этом повествует последняя часть известного фрагмента 308–793:

«Все тела, небосвод, звезды, почва с ее царствами не стоят ничтожнейшего из умов. Потому что он знает все это и себя самого, а тела – нет.

Все тела совместно и все умы совместно и все из них происходящее не стоят мельчайшей толики любви. Она в собственности вечно более высокому порядку.

Из всех тел совместно нельзя извлечь и самой ничтожной мысли. Это нереально, потому что в собственности иному порядку. Из умов и всех тел нельзя извлечь толики подлинной любви; это нереально, это в собственности второму, сверхъестественному порядку».

Заберём, например, теорему Пифагора либо какой-либо исторический факт, считающийся точным. какое количество армий потребуется, дабы доказать, что первое либо второе ложно? Кроме того нескончаемого их числа для этого не хватит: все армии Вселенной бессильны против истины, как, но, и сама Вселенная.

А какое количество необходимо теорем, дабы позвать в человеке подлинный порыв к милосердию? Опять-таки, будь их нескончаемое число, это ничего не позволит: всех теорем Вселенной совместно со всеми армиями мира недостанет, дабы сделать черствое сердце отзывчивым и компенсировать отсутствие в нем доброты.

Думая над произведениями Паскаля, я особенно задумался над его идеей различения порядков и постарался приложить ее к пара другой классификации. В приложении к обществу я забрал привычку выделять четыре порядка: научно-технический, внутренним структурным элементом которого есть противопоставление вероятного и неосуществимого (либо, выражаясь строго научно, вероятно подлинного и непременно фальшивого), он неспособен сам определять собственные границы и поэтому ограничен извне при помощи второго порядка – политически-правового, внутренне выстроенного на противопоставлении законного и незаконного и без того же, как первый, неспособного к определению собственных границ, следовательно, ограничиваемого извне при помощи третьего порядка – нравственного, выстроенного на противопоставлении запрета и долга, но не столько ограничиваемого, сколько дополняемого, либо открытого навстречу любви порядку – и четвёртому порядку этики. Моя мысль содержится в том, что любой из этих порядков владеет собственной внутренней логикой, противоречиями и собственными нормами, наконец, собственной автономией – мы так как не принимаем методом голосования ответа о том, что действительно, а что ложно, что имеется добро, а что зло, совершенно верно так же, как средствами науки либо морали нереально решать политические и правовые вопросы. Вот из-за чего любой из этих порядков нужен, но не может функционировать в отрыве от вторых. Для существования ему нужен ближайший низший порядок (я именую это явление нисходящей последовательностью приматов, без которого общество нереально), но выносить ему оценку и устанавливать его границы может лишь верховный порядок (то, что я именую восходящей иерархией основных сокровищ, без которого все теряет суть). Стоит забыть об этом разделении порядков либо сделать вывод, что достаточно одного из них, как мы срочно скатываемся к нелепости либо тирании, выступающих в двух противоположных формах: бесплотной духовности, в случае если вопрос решается в пользу высшего порядка, либо варварства, в случае если победу торжествует низший порядок (на эту тему см. Истина и Ценность ).

К данной четырехчастной совокупности, очерчивающей что-то наподобие топики, возможно добавить нулевой порядок – порядок настоящей действительности либо природы; и пятый, наивысший порядок – порядок сверхъестественного и божественного, очевидно обретающий суть только для того, кто в это верит. На мой взор, нулевой порядок включает в себя все остальные, потому что это не столько порядок, сколько условие и место существования других. Вот из-за чего я не могу не считать возможный пятый порядок фантастическим продолжением четырех остальных (всемогущим и вездесущим Всевышним, что делает выводы и распоряжается всем, наконец, Всевышним любви). Но мне думается, что кроме того верующему сознанию светский дух не разрешает просто-напросто забрать и дать согласие с подчинением четырех первых порядков пятому. То, что я делаю, считается нравственным не вследствие того что функционировать так мне приказал Всевышний; лишь те собственные поступки, каковые я сам считаю нравственными, исходят, на мой взор, от Всевышнего – это пояснение в собственности еще Канту. «Кроме того святой праведник из Евангелия обязан прежде быть сопоставлен с нашим идеалом нравственного совершенства, перед тем как мы признаем его своим идеалом» («Базы метафизики нравственности», раздел II, см. кроме этого: «Критика практического разума», часть I, книга 2, «Диалектика чистого практического разума», глава II, и «Религия в пределах лишь разума», Предисловие, 1793 г.). Очевидно, то же самое относится к порядкам 2 и 4: тот, кто захотел бы подчинить право либо любовь предполагаемой воле Божьей, должен был бы отречься как от суверенитета народа, так и от собственной людской автономии, – мы именуем это фундаментализмом. Так, различение порядков в том смысле, какой я вкладываю в это понятие, имеется не что иное, как попытка противостоять фундаментализму и довести до логического финиша идею светского сознания.

Различие (Difference)

В то время, когда я получал образование школе, у нас была в ходу такая шутка: – Знаешь, какая отличие между вороной?

– ???

– У нее одно крыло правое, а второе левое!

Эта детская тайная напоминает нам, что понятие различия подразумевает множественность, или пространственную (две различные вороны, два однообразных крыла), или временную (человек сейчас в сравнении с тем, кем он был день назад либо будет на следующий день). Оно же подразумевает и наличие чего-то иного: в настоящем времени никто не имеет возможности различаться от того, что он имеется; различаться возможно лишь от вторых либо от себя в второе время. Тот факт, что мы изменчивы, противоречивы и амбивалентны, ничего не меняет. Таков отечественный метод быть собой, и мы такие и имеется (бессознательное игнорирует принцип тождества, но не может его нарушить).

Различие предполагает инаковость, но не сводится к ней. Дабы с основанием сказать о различии между теми либо иными предметами, нужно, дабы между ними существовало хоть какое-то сходство либо тождество. На это показывает Аристотель: «Разными именуются вещи, каковые, будучи инаковыми, в некоем отношении тождественны друг другу, но лишь не по числу, а либо по виду, либо по роду, либо по соотношению» («Метафизика», книга V, глава 9). Между вороной никакого различия быть не имеет возможности (в случае если имеется количественное тождество, значит, различие отсутствует). Но точно так же нет различия между вороной и стиральной машиной (в случае если лишь не поместить то и второе в один неспециализированный последовательность, к примеру заявить, что это две различные вещи). Наоборот, между двумя воронами различие в обязательном порядке имеется, а также не одно, а множество (количественное различие при видовом тождестве). Имеется различие между вороной и дроздом (видовое различие при родовом тождестве); между птицей семейства вороновых и клеветником (аналогия). В противном случае говоря, различие предполагает сравнение и так же обоснованно, как обоснованно сравнение. Исходя из этого, с определенной точки зрения, обоснованно всякое различие. В то время, когда мы говорим о двух каких-то вещах, что они несопоставимы, предполагается, что мы их сопоставляем, т. е. помещаем в одинаковый разряд (хотя бы в практически не поддающийся определению разряд вещей либо живых существ). Так, любая вещь (сущность) отличается от всех и всего, не считая самой себя. Вернее говоря, все на свете отличается от всего остального (потому, что все на свете тождественно себе, что само собой очевидно), среди них и от себя самого в второй момент времени (потому, что все на свете изменяется). Следовательно, различие – правило, которое делает целое бытия исключением.

непостоянство и Различие неразрывно связаны между собой, учит Праджнянпада. Все неизменно не такое, как все другое («каждая пылинка и каждая песчинка отличаются от пылинок и остальных песчинок»), и все постоянно изменяется («Нет ничего, что стоит на месте; все пребывает в постоянном трансформации»). Но основополагающим понятием остается различие: «Что такое изменение? То же различие под другим именем. Изменение имеется различие во времени» (Р. Шринивасан, «Беседы со Свами Праджнянпадой»). Это тот же становления и принцип неразличимости: на свете нет двух однообразных песчинок, как нет и двух однообразных временных мига. Да здравствует Гераклит.

Разлюбить (Desamour)

Слово говорит само за себя: разлюбить значит убедиться, что любовь ушла, покинув по окончании себя огромную вакуум, в которой перед нами, как нам думается, наконец-то предстает подлинный вид когда-то любимого человека, – так морской отлив обнажает прибрежное дно. В это же время думать так, значит, забывать, что и море действительно.

Марина Цветаева писала, что дама видит мужчину, в которого не влюблена, таким, каким его создали родители, а мужчину, в которого влюблена, – таким, каким его создал Всевышний. В случае если же она разлюбит того, кого раньше обожала, она по большому счету больше не видит в нем человека – ей все равно, что он, что стол, что стул…

Соприкосновением с истиной данный момент возможно назвать в том смысле, что он сопровождается разрушением иллюзии. Тогда-то, в случае если повезет, и начинается подлинная любовь. Действительно, влюбленным все это ни к чему: они предпочитают истине легко любовь.

Финиш любви – это святая пятница отечественных страстей.

Размышление (Reflexion)

Рефлексия; в широком смысле – особенное упрочнение мысли. В узком – возврат мысли к самой себе как к отдельному объекту. Наровне с ощущением рефлексия в этом последнем значении являет собой одну из двух составляющих опыта, т. е., как утверждал Локк, один из двух источников отечественных идей. Без рефлексии мы не имели бы ни мельчайшего представления о том, что означает «осознавать, думать, сомневаться, верить, рассуждать, познавать, хотеть, и о других перемещениях души» («Эссе», II, 1, § 4). Следовательно, рефлексия это что-то наподобие внутреннего эмоции, но основанного на сознательном намерении и интеллекте, это «знание души о ее разных действиях, благодаря которому в рассудке образуются идеи» (в том месте же). Это «перемещение» нужно, но им одним не исчерпывается все поле интеллектуальной деятельности. Марсель Конш («Присутствие природы», II) рекомендует прислушаться к опыту философии древних греков, а не замыкаться за Декартом либо Гуссерлем в рефлексию субъекта – лучше постараться осмыслить действительность (т. е. думать в широком смысле слова), чем всматриваться в собственное думающее «я» (предаваться рефлексии в узком смысле слова). Лучше думать мысли, как говорит Ален, чем мыслить себя («Лориентские тетради», I). Лучше познавать и думать (в широком смысле) о том, что знаешь, либо думаешь, что знаешь, чем ограничиваться рефлексией (в узком смысле). «У мышления, – говорит все тот же Ален, – нет другого дома, не считая Вселенной; лишь в том месте оно вольно и действительно. Прочь из себя! Наружу!» (в том месте же). Рефлексия способна привести ко всему – при условии, что вырвешься за ее рамки.

Разочарование (Deception)

Провал надежды при столкновении с действительностью, что практически в любое время и случается с надеждами. Мы сохраняем надежду на будущее, но выясняется, что мы не в состоянии обожать настоящее – или вследствие того что оно не соответствует отечественным ожиданиям (страдание, фрустрация), или вследствие того что отечественные жажды не могут пережить собственного удовлетворения (скука). Простым утешением выступает какая-нибудь новая надежда, со своей стороны ведущая к разочарованию. Мы сохраняем надежду, что «отечественные ожидания не будут одурачены, как это было с другими; и вот, настоящее нас ни при каких обстоятельствах не удовлетворяет, опыт нас обманывает и ведет нас от несчастья к несчастью до конца жизни, их пределу в вечности» (Паскаль. «Мысли», 148–425).

Излечение может принести отказ от надежд и любовь ко всему сущему. Вот лишь кто на это способен? Разочарование – это мета отечественной конечности перед лицом бесконечности настоящей действительности. Вездесущему, всемогущему и вселюбящему существу разочарование не угрожает. Но для этого нужно быть Всевышним. Значит, разочарование имеется частица отечественной человечности. Так и направляться к нему относиться: покинуть всякую надежду на то, что возможно прожить жизнь без разочарований.

В философском словаре термин «разочарование» напоминает в первую очередь о теории Макса Вебера. Мир предстает перед нами «разочарованным», в то время, когда мы видим его таким, какой он имеется, без намека на волшебство либо что-то сверхъестественное, практически лишенным тайны. Таков мир нового времени, т. е. мир, открытый рациональной деятельности и познанию. Не нужно лишь смешивать эту «разочарованность» с очевидным либо мелочным техницизмом. Само существование этого мира – уже тайна и основание для очарования.

Разум (Raison)

Это отношение истины к истине либо истины к самой себе. Но что такое истина? Мы к ней не имеем никакого доступа, за исключение обнаружения заблуждения. Из этого более узкий и своеобразный суть разума. Это свойство человека к мышлению в соответствии с свойственными мышлению законами. Разум нужен (подчинен законам) и свободен (не имеет вторых законов, не считая собственных собственных). Приблизительное представление об идее разума дает стройное математическое подтверждение, свободное безотносительно к субъекту. Это свобода без произвола. Спиноза имел возможность бы заявить, что это свобода Всевышнего (необходимость природы либо истины) и освобождение мудреца, что делается Всевышним ровно в той мере, в какой перестает быть собой. Как раз в таком духе направляться использовать правило: «Познай себя» (а не собственный Я), потому что нарциссическое познание собственного Я ведет к разрушению последнего. В силу собственной универсальности разум выполняет роль собственного рода катарсиса для эгоизма. Вот из-за чего мудрецы, не вознося на щит мораль, в жизни в большинстве случаев ведут себя как самые добропорядочные люди – Я уступает место всему сущему , т. е. истине.

Разум безличен, универсален и объективен. Ни одному атому еще не удалось нарушить никого из его законов, как не удалось это и ни одному человеку. Действительность разумна, а разум настоящ. По крайней мере, как раз так вычисляют рационалисты. Отсутствие доказательства не может служить опровержением этого подхода, потому что и подтверждение, и опровержение подразумевают как раз наличие разума.

По окончании Канта принято различать практический разум, отдающий распоряжения, и теоретический разум, направленный на познание. Что касается первого, то мне ни при каких обстоятельствах не получалось ни столкнуться с ним на опыте, ни представить его себе в мыслях. То, что то либо иное воздействие возможно или разумным, или неразумным, это разумеется. Но из-за чего? Вследствие того что оно или подчинено, или не подчинено разуму? Вовсе нет (разуму подчинено кроме того сумасшествие, потому что оно рационально). Отчего же? Вследствие того что оно или соответствует, или не соответствует отечественному жажде разума (другими словами рвению к связности, трезвости, действенности и т. д.). В этом смысле Аристотель, Спиноза и Юм значительно убедительнее Канта. Отдает распоряжения и заставляет функционировать вовсе не разум, а желание (рвение). «Движет та свойство души, которая именуется рвением» (Аристотель, «О душе», книга III, глава 10). Разум сам по себе не может позвать ни одного следствия (Спиноза, «Этика», часть IV, теоремы 7 и 14), не произвести ни одного действия (Юм, «Трактат о людской природе», книга II, часть III, глава 3: «Я ни в коей мере не вступлю в несоответствие с разумом, в случае если предпочту, дабы всю землю был уничтожен, тому, дабы я поцарапал палец»). Так, никакого практического разума не существует; имеется только разумные действия. Это не означает, что они более рациональны, чем неразумные, но они точно более действенны, свободны и успешны.

Разумный (Raisonnable)

Соответствующий практическому разуму, в случае если воспользоваться выражением Канта, либо, как я предпочел бы сообщить, отечественному жажде жить в соответствии с разумом (homologoumenos) . Нетрудно подметить, что это желание постоянно подразумевает что-то иное кроме разума, что хотеть не имеет возможности. Поэтому не нужно путать разумное с рациональным. Рациональным есть то, что разум способен познать либо растолковать. Разумным – то, что он может оправдать, принимая к сведенью определенное число жажд либо совершенств, заданных чем-то вторым, кроме разума. Это что-то – история; эта свойство принимать к сведенью – мышление.

Эдем (Paradis)

Несуществующее место блаженства. Эдем не относится к настоящей действительности, он бывает или мифом, или нелепостью.

Расизм (Racisme)

«Я не расистка, – как-то сообщила мне моя бабушка. И, поразмыслив, добавила: – В итоге, они же не виноваты, что появились тёмными!» Ей было уже за восемьдесят, в юные годы она копалась с нами значительно больше своих родителей и обожала нас больше всего на свете. Соглашусь, мне недостало смелости растолковать ей, как следовало бы, что ее неприятие расизма основано… на чисто расистских убеждениях.

В второй раз она же заявила: «Не обожаю немцев. Они все расисты». Та же логика рассуждения, в базе которой – антинемецкий расизм.

Что такое расизм? Это теория, в соответствии с которой сокровище индивидуума определяется его принадлежностью к биологической либо предполагаемо биологической группе. Расистское мышление остается заложником тела, напоминая безжалостный материализм. Бей чужих! – вот его логика.

Но неужто это вправду материализм? Вряд ли. Дело в том, что расизм разглядывает тело не столько в качестве обстоятельства , обусловливающей ту либо иную психологическую либо духовную сокровище, сколько в качестве символа . Так, белый либо черный цвет кожи символизирует тут белизну либо черноту души. Скорее это близко к спиритуализму в его самой поверхностной форме. Расизм – герменевтика кожных покровов.

Практически в любое время он получает кроме этого темперамент массового злобного нарциссизма. Так что имеется сходу две обстоятельства (злобность и нарциссизм), дабы бороться с расизмом.

Раскаяние (Repentir)

«Это вид печали, – утверждает Декарт, – происходящий от сознания того, что мы совершили какой-то плохой поступок; оно весьма горько, по причине того, что обстоятельство его зависит лишь от нас. Но это не мешает ему быть очень нужным» («Страсти души», часть III, § 191). Это определение с равным, а быть может, и с громадным успехом следовало бы отнести к угрызениям совести. Декарт разделял эти два аффекта по показателю сомнения, которое присутствует в угрызениях совести и отсутствует в раскаянии. Но подобное толкование не прижилось. Более глубокое определение в собственности Полю Жане (210): «Угрызения совести отличаются от раскаяния, которое являет собой более волевое и менее пассивное состояние души. Раскаяние – практически добродетель; угрызения совести – всего лишь кара» («Трактат об базах философии»). Скажем так: угрызения совести – всего лишь чувство, в то время как раскаяние – уже воление; это болезненное осознание идеальной неточности, соединенное с жаждой избежать аналогичного в будущем и по мере возможности исправить содеянное. есть ли раскаяние добродетелью? Спиноза так не думал. Во-первых, вследствие того что раскаяние подразумевает свободу воли («Этика», часть III, «Определение аффектов», 27), следовательно, оно иллюзорно. Значительно больше пользы принесет изучение обстоятельств содеянного и самопознание. Во-вторых, вследствие того что раскаяние сопряжено с печалью, а любая добродетель в первую очередь весела. В-третьих, наконец, вследствие того что раскаяние – не более чем чувство бессилия, но никак не осознание собственных возможностей, пускай кроме того ограниченных: «Раскаяние не образовывает добродетели, иными словами, оно не появляется из разума; но тот, кто раскаивается в каком-либо поступке, вдвойне жалок либо бессилен» («Этика», часть IV, теорема 54; см. кроме этого подтверждение, отсылающее к доказательству теоремы 53 о приниженности). Отчего же жалок вдвойне? Во-первых, вследствие того что не удержался от плохого поступка; во-вторых, вследствие того что не удержался от плохих мыслей. И все-таки раскаяние не в пример лучше сознательного довольства подлеца: «Как страдание, совершенно верно так же и стыд, не смотря на то, что и не составляют добродетели, однако хороши, потому, что они говорят о том, что человеку, что стыдится, свойственно желание жить честно, совершенно верно так же как боль именуется хорошей, потому, что она говорит о том, что поврежденная часть еще не загнила. Исходя из этого не смотря на то, что человек, что стыдится какого-либо поступка и подвергается в конечном итоге неудовольствию, но он идеальнее бесстыжего, не имеющего никакого жажды жить честно» (часть IV, теорема 58, схолия). Как видим, эта идея достаточно близка идее Жане, согласно точки зрения которого раскаяние это практически добродетель. Оно не дотягивает до добродетели, потому, что не есть актом, но способно к нему подвести. Кроме того, лишь при условии хотя бы частичного приближения к акту раскаяние и делается вероятным, в другом случае направляться сказать только об угрызениях совести.

Why Alien Life Would be our Doom — The Great Filter


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: