Развитие деятельности животных, перцептивная психика и интеллект

На сегодняшней лекции я попытаюсь очень коротко обрисовать кое-какие наиболее значимые трансформации, происходящие на протяжении психики животных и развития деятельности. В числе таких узловых моментов развития я бы отметил в первую очередь факт появления в деятельности некоего содержания, некоей ее характеристики. Это особое содержание составляют процессы, относящиеся как раз к условиям, в которых протекает деятельность, а не к тому, на что конкретно направлена деятельность, другими словами не к ее предмету. Наличие для того чтобы особенного содержания было выделено сперва практически, обрисовано на протяжении бессчётных изучений поведения животных, стоящих на высоких ступенях биологического развития, а после этого и сформулировано одним из отечественных соотечественников, сейчас покойным, проф. В.П.Протопоповым.

В.П.Протопопов, психиатр бехтеревской школы (интересовавшийся исходя из этого физиологией высших процессов), ввел на первый взгляд малозначимое, а в конечном итоге очень серьёзное понятие о «стимульно-преградной ситуации» и о «стимульно-преградном поведении». В собственной лаборатории Протопопов трудился, в основном, с псами, другими словами с животными, стоящими на очень высокой ступени биологического развития. Суть этого открытия, которое разрешило понять множество фактов, обрисованных до Протопопова и взятых на вторых животных в совсем иных экспериментальных условиях, содержится в том, что, замечая за поведением животных (либо, лучше сообщить, экспериментируя с поведением животных), удается заметить различия в реакциях на предмет деятельности, скажем на пищу, и на сами условия, в которых протекает деятельность, направленная на данный предмет. В опытах Протопопова в качестве таких условий выступали значительно чаще физические преграды, физические препятствия. Действительно, позднее Протопопов расширил понятие преграды. Так, в ряде опытов животные должны были чтобы получить пищу либо свободы надавить на рычаг. Поведение по отношению к этому рычагу в этом смысле подобно поведению по отношению к пище.

Итак, суть дела содержится в том, что происходит расчленение обстановки, в которой действует животное. Следовательно, происходит расчленение в самой деятельности и расчленение в отражении. Положения Протопопова о расчленении предмета деятельности, с одной стороны, и самих условий, в которых осуществляется деятельность, — с другой, давным-давно забыты в отечественной физиологической литературе. Но в момент публикации эти идеи Протопопова произвели столь яркое впечатление, что работа Протопопова (книжка в 100 либо 150 страниц) была представлена на соискание Нобелевской премии.

Я попытаюсь изобразить формулу, в которой заключено главное содержание обрисованных выше положений, как возможно нагляднее. Мы выделяем в поведении животного предмет деятельности и преграду, к которой кроме того примитивно организованное животное, ведущее довольно несложный образ судьбы, способно приспособить собственный поведение. Животное, столкнувшись с преградой, изобретает что-то наподобие обходного пути, другими словами таковой траектории, которая разрешила бы преодолеть, обогнуть преграду и достигнуть предмета деятельности. Данный участок поведения животного, выраженный в форме обходного пути, относится не к самому предмету деятельности, а к тем объективным условиям, в которых дан данный предмет. Под условием вы имеете возможность осознавать практически все, что угодно: физическую преграду, другими словами стенке, отделяющую животное от пищи, и т.д. Возможно воображать преграду и в виде каких-либо вторых условий, отклоняющих поведение от предмета деятельности и тем самым усложняющих поведение; причем такое усложнение поведения фиксируется, будучи подкреплено результатом (бихевиористы сообщили бы: «эффектом»). Превосходная черта этого поведения пребывает в следующем: в случае если мы ликвидируем преграду, то поведение достаточно долгое время сохраняет тот же темперамент, другими словами усложнение поведения, появляющееся за счет преграды, связывается с предметом деятельности, а не с самой преградой.

Дабы обосновать это положение, обратимся к особым опытам. В отдельном аквариуме, в котором живут два молодых американских сомика, устанавливается поперечная перегородка, не доходящая до одной из его стенок, так что между ее этой стенкой и концом остается вольный проход. Перегородка представляет собой белую марлю, натянутую на рамку.

В то время, когда рыбы (в большинстве случаев державшиеся совместно) пребывали в определенной, неизменно одной и той же, стороне аквариума, то с противоположной его стороны на дно опускали кусочек мяса. Побуждаемые распространяющимся запахом мяса, рыбы, скользя у самого дна, направлялись прямо к нему. Наряду с этим они наталкивались на марлевую перегородку; приблизившись к ней на расстояние нескольких миллиметров, они на мгновение останавливались, как бы разглядывая ее, и потом плыли на протяжении перегородки, поворачивая то в одну, то в другую сторону, пока случайно не выяснялись перед боковым проходом, через что они и проникали дальше, в ту часть аквариума, где пребывало мясо.

Замечаемая деятельность рыб протекает, так, в связи с двумя главными действиями. Она побуждается запахом мяса и развертывается в направлении этого главного, главного действия; иначе, рыбы подмечают (зрительно) преграду, в следствии чего их перемещение в направлении распространяющегося запаха получает сложный, зигзагообразный темперамент. Тут нет, но, несложной цепи перемещений: сперва реакция на натянутую марлю, позже реакция на запах. Нет и несложного сложения влияний обоих этих действий, вызывающего перемещение по равнодействующей. Это сложно координированная деятельность, в которой объективно возможно выделить неоднозначное содержание. Во-первых, определенную направленность деятельности, приводящую к соответствующему результату; это содержание появляется под влиянием запаха, имеющего для животного биологический суть пищи. Во-вторых, фактически обходные перемещения; это содержание деятельности связано с определенным действием (преграда), но данное действие превосходно от действия запаха пищи; оно не имеет возможности самостоятельно побудить деятельность животного; сама по себе марля не вызывает у рыб никакой реакции. Это второе действие связано не с предметом, что побуждает деятельность и на что она направлена, но с теми условиями, в которых дан данный предмет. Таково объективное различие обоих этих действий и их объективное соотношение. Отражается ли, но, это объективное их соотношение в деятельности исследуемых рыб? Выступает ли оно и для рыбы кроме этого раздельно: одно — как связанное с предметом, с тем, что побуждает деятельность; второе — как относящееся к условиям деятельности?

Дабы ответить на данный вопрос, продолжим опыт. По мере повторения опытов с кормлением рыб в условиях преграды на их пути к пище происходит как бы постепенное «обтаивание» лишних перемещений, так что в итоге рыбы сначала направляются прямо к проходу между стенкой аквариума и марлевой перегородкой, а после этого к пище.

Перейдем сейчас ко второй части опыта. Для этого, перед тем как кормить рыб, снимем перегородку. Не смотря на то, что перегородка стояла достаточно близко от начального пункта перемещения рыб, так что, не обращая внимания на собственный довольно несовершенное зрение, они все же не могли не подметить ее отсутствия, рыбы однако всецело повторяют обходный путь, другими словами движутся так, как это требовалось бы, в случае если перегородка была бы на месте. В будущем путь рыб, само собой разумеется, выпрямляется, но это происходит только неспешно.

Итак, действие, определявшее обходное перемещение, прочно связывается у изученных рыб с действием самой пищи, с ее запахом. Значит, оно уже сначала воспринималось рыбами наряду и слитно с запахом пищи, а не как входящее в второй «узел» взаимосвязанных особенностей, другими словами как свойство второй вещи.

Так, в следствии чувствительности животных и постепенного усложнения деятельности мы замечаем происхождение развернутого несоответствия, несоответствия в их поведении. В деятельности рыб (и, по-видимому, некоторых вторых позвоночных) уже выделяется такое содержание, которое объективно отвечает влияющим условиям; для самого же животного это содержание связывается с теми действиями, по отношению к каким направлена их деятельность в целом. В противном случае говоря, деятельность животных практически определяется действием уже со стороны отдельных вещей (пища, преграда), тогда как отражение действительности остается у них отражением совокупности отдельных ее особенностей.

На протяжении предстоящей эволюции это несоответствие разрешается методом трансформации ведущей дальнейшей перестройки и формы отражения неспециализированного типа деятельности животных; совершается переход к новой, более высокой стадии развития отражения.

Следующая за стадией элементарной сенсорной психики вторая стадия развития возможно названа стадией перцептивной психики. Она характеризуется свойством отражения внешней объективной действительности уже не в форме отдельных элементарных ощущений, вызываемых отдельными особенностями либо их совокупностью, но в форме отражения вещей.

Переход к данной стадии развития психики связан с трансформацией строения деятельности животных, которое готовится еще на предшествующей стадии.

Это изменение в строении деятельности содержится в том, что уже наметившееся раньше содержание ее, объективно относящееся не к самому предмету, на что направлена деятельность животного, а к тем условиям, в которых данный предмет объективно дан в среде, сейчас выделяется. Это содержание уже не связывается с тем, что побуждает деятельность в целом, но отвечает особым действиям, каковые его вызывают.

Так, к примеру, в случае если млекопитающее животное отделить от пищи преградой, то оно, само собой разумеется, будет обходить ее. Значит, как и в обрисованном выше поведении рыбы в условиях перегороженного аквариума, в деятельности этого животного мы можем выделить некое содержание, объективно относящееся не к самой пище, на которую она направлена, но к преграде, воображающей одно из тех внешних условий, в которых протекает эта деятельность. Но между обрисованной деятельностью млекопитающих и рыб животных существует громадное различие.

Тогда как у рыб при последующем убирании преграды это содержание деятельности (обходные перемещения) сохраняется и исчезает только неспешно, высшие животные в этом случае в большинстве случаев направляются прямо к пище. К примеру, крыса в стимульно-преградной ситуации (я использую термин Протопопова) достаточно скоро обучается обходному перемещению, другими словами процесс поведения крысы в целом усложняется. Но когда устраняется преграда, так в тот же час же спрямляется путь крысы.

Резкое отличие поведения крысы при устранении преграды от поведения животных, находящихся на стадии сенсорной психики, в особенности ярко видно на примере опытов с лабиринтами — самых популярных опытов, практикуемых бихевиористами при изучении законов научения. Возможно вынудить крысу выучить, «задолбить» запутанный путь к пище посредством многократных проб, а после этого забрать и устранить стены лабиринта, другими словами разрешить крысе добраться до пищи прямым методом. Что же случится в данной ситуации? Крыса не будет, в отличие от животных, находящихся на стадии сенсорной психики, идти сложным «зигзагом» к цели, а просто возьмет и подойдет к корму. Значит, действие, на которое направлена деятельность этих животных, уже не сливается у них с действием со стороны преграды, оба выступают для них раздельно. От первого зависят конечный результат и направление деятельности, от второго — то, как она осуществляется, другими словами метод ее осуществления, к примеру, методом обхода препятствия. Данный особенный состав либо сторону деятельности, отвечающую условиям, в которых дан побуждающий ее предмет, мы именуем операцией.

Как раз выделение в деятельности операций и показывает на то, что влияющие на животного свойства, прежде как бы рядоположенные для него, начинают разделяться по группам: с одной стороны, выступают взаимосвязанные особенности, характеризующие тот предмет, на что направлена деятельность, а иначе, выступают свойства предметов, определяющих самый метод деятельности, другими словами операцию. В случае если на стадии элементарной сенсорной психики разделение влияющих особенностей была связана с несложным их объединением около главного раздражителя, то сейчас в первый раз появляются процессы интеграции влияющих особенностей в единый целостный образ, их объединение как особенностей одной и той же вещи. Окружающая реальность отражается сейчас животным в форме более либо менее расчлененных образов отдельных вещей.

На различных уровнях стадии перцептивной психики стоит большая часть существующих сейчас позвоночных животных. Переход к данной стадии, по-видимому, связан с переходом позвоночных к наземному образу судьбы.

При переходе психики животных на стадию перцептивной психики мы снова сталкиваемся с несоответствием между строением деятельности и формой отражения, констатируем наличие некоего отставания формы отражения от строения деятельности животного. Так, говоря о стимульно-преградной ситуации, мы тем самым в иносказательной форме говорим об известном отношении одного предмета к второму, преграды — к предмету деятельности. Рычаг выступает в предметной деятельности не как отдельная вещь, не как отдельный «узел особенностей», а в непременной связи с предметом деятельности животного. Следовательно, в одно да и то же время представлены и отражение окружающей действительности в форме целостных образов отдельных вещей, и деятельность, определяемая межпредметными связями, объективными межпредметными соотношениями. Несоответствие, обусловливающее перемещение к новой, более высокой форме психологического отражения, налицо. Такое несоответствие между формой отражения и строением деятельности существует только как момент, обозначающий собой переход в развитии на следующую, высшую ступень. Уничтожение, снятие указанного несоответствия методом происхождения новой формы отражения раскрывает новые возможности деятельности, которая получает еще более высокое строение, в следствии чего снова появляется противоречие и несоответствие между ними, но сейчас уже на новом уровне.

Психика большинства млекопитающих животных остается на стадии перцептивной психики, но самые высокоорганизованные из них поднимаются еще на одну ступень развития: происходит переход на стадию интеллекта. Говоря о стадии интеллекта, в первую очередь имеют в виду деятельность антропоидов, другими словами человекообразных мартышек. Хорошие испытания, посвященные поведению отечественных далеких «родственников», принадлежат В.Келеру, Р.Йерксу в Соединенных Штатах, И.П.Павлову в Колтушах. Доктор наук отделения психологии факультета философии МГУ Н.Н.Ладыгина-Котс кроме этого совершила серию увлекательных наблюдений за шимпанзе, которого она самоотверженно выращивала совместно со своим сыном1. Существует двухтомное издание труда, в котором отражены иллюстрации и данные описания к ним. В данной лекции я выделю только самое значительное изменение, происходящее в строении отражения и деятельности при переходе к стадии интеллекта. В базе этого трансформации лежит тот факт, что операции (методы действия), другими словами такое содержание поведения, которое соотносится с условиями протекания деятельности животных, смогут отделиться от той деятельности, в которой они первоначально появились, и употребляться в совсем вторых ее видах. Иными словами, операции смогут как бы «отклеиваться» от какой-либо конкретной деятельности и вольно переноситься на другие ее виды.

направляться выделить, что при работе с мартышками нужно отыскать настоящие «обезьяньи задачи», как сказал еще Келер. Довольно часто случается так, что исследователь, не вникший в образ судьбы животного, подставляет животному «человеческие задачи», каковые животное, конечно, без учения не имеет возможности решить, а после этого заявляет, что животное «глупое». Оно «глупое» для людских задач, но очень «разумное» в отношении собственных собственных задач. Лишь поднявшись на точку зрения животного, другими словами изучив досконально образ судьбы животного, ученый сможет поставить перед животным адекватные задачи. Так, для человекообразной мартышки не воображает особенного труда дотянуться палкой высоко подвешенные плоды либо же соединить палку с палкой. Эти комплекты задач прямо забраны из коллекции задач, родных к людским. Но попытайтесь найти адекватную потребностям образа и условиям жизни задачу для морской черепахи. Это значительно тяжелее, чем отыскать соответствующие задачи для высших приматов.

Я приведу один опыт, что символичен, другими словами значим как раз в отношении того, что разрешает продемонстрировать относительную самостоятельность операций. Поставим крысу перед задачей нахождения пищи, запрятанной в извилистом лабиринте. Крыса начинает решать эту задачу так называемым способом ошибок и проб, другими словами движется то направо, то налево, словом, отыскивает путь, ведущий к цели, до тех пор, пока не выработается метод действия, разрешающий достигнуть цели в данных условиях. Эти пробы как бы «вкраплены», «слиты» с поведением животного, неотторжимы от него. Это пробы перемещениями.

Сейчас представим себе мартышку в сходной, но усложненной ситуации. На глазах у мартышки в коробку помещается привлекательный предмет (к примеру, пищевой), а после этого ящик запирается на ключ и экспериментатор кладет его в карман. Что случится? Мартышка оказывается перед прочным коробкой, что она не имеет возможности открыть (у нее нет ключа, она и не может трудиться этим ключом, она не учена), и разворачивается поисковое поведение. Но это уже не пробы перемещениями, как у крысы, а скорее последовательное использование тех либо иных, по выражению Энгельса, способов практического анализа, другими словами расчленения. В первую очередь мартышка пробует открыть крышку, другими словами применяет операцию, которая у нее уже вычленилась. Крышка не раскрывается. И тут-то начинается гамма увлекательнейших проб, другими словами друг за другом следуют разные организованные методы, направленные на решение задачи «открыть крышку». Мартышка пробует разгрызть угол коробки зубами, но, увы, ящик выясняется мартышке не по зубам. (Особенно пользуются челюстями макаки-резусы, у которых весьма замечательные челюсти. Известен трагический случай, в то время, когда мартышка нанесла челюстями удар по затылочной части черепа человека и человек был убит). Тогда мартышка опробует третий метод. Она берет тяжелый предмет и начинает бить им по коробке. Ящик не поддается. Тогда мартышка опробует еще один — четвертый метод. Она берет ящик и бросает его на камень. И снова неудача. В случае если представить, что и дальше будут пробы, то это будут пробы как раз целых способов. По-видимому, одни методы заимствованы из опыта разбивания орехов, другие — из какого-либо другого репертуара, опыта ориентировочной деятельности, уместного в условиях обитания мартышек и т.д. Эти методы смогут быть филогенетически выработаны, другими словами смогут являться достоянием вида; они смогут быть куплены и в онтогенезе. Для нас на данный момент самое серьёзное то, что эти пробы не пробы перемещений, а пробы способов деятельности, перенос способов, выработавшихся в одной совокупности деятельности, в другие системы. Перенос метода кроме этого предполагает и перенос самого объекта, в случае если метод включает в себя манипуляцию с объектом либо с его замещением. Причем методы переносятся не только на новый предмет деятельности, но и на новые условия, наряду с этим, конечно, необычно изменяясь и приспосабливаясь. Это приспособление при переносе кроме этого выступает как показатель самостоятельности, возможность «отклеенности» операций от какого-либо конкретного вида деятельности.

В то время, когда говорят о высших мартышках, то неизменно в голову приходят в первую очередь испытания с потреблением палки. Ключ к этим «чудесам» с применением палки, по-видимому, необходимо искать в том, что мартышки пользуются этим методом действия в естественных условиях, а в лабораторных условиях мы замечаем очень широкий перенос выработанных в естественной обстановке способов действия на лабораторные задачи. Так, низшие мартышки без дрессуры, без выработки соответствующего навыка не обращаются к палке. Данный акт разъясняется образом судьбы мартышек, другими словами тем, что в естественной обстановке легкая низшая мартышка доберется до плода в том месте, где более тяжелая верховная мартышка будет вынуждена прибегнуть к помощи палки, дабы сбить либо придвинуть к себе ветку с плодом.

Поведение человекообразных мартышек не может быть обрисовано лишь в терминах переноса. Я как-то пробовал обрисовать его в терминах фазности поведения: подготовительная и аккуратная фазы действия. Подготовительное и аккуратное действия относятся к категории способов действия, являются узнаваемые совокупности операций. Так, необходимо раньше дотянуться палку, а позже дотянуться плод. Само по себе доставание палки ведет к овладению палкой, а не плодом. Это — первая фаза. Вне связи со следующей фазой она лишена какого именно бы то ни было биологического смысла — это и имеется фаза подготовления. Вторая фаза — потребление палки — есть уже фазой осуществления деятельности в целом, направленной на удовлетворение данной биологической потребности животного. Напомним, что фаза подготовления связана у мартышки не с палкой как такой, а с объективным отношением палки к плоду.

Сейчас накоплено много любопытных фактов, касающихся поведения животных, каковые стоят на более низких ступенях эволюции, чем мартышки, не смотря на то, что и отличаются громадной сложностью поведения. Я имею в виду, к примеру, кошек и собак. Попытайтесь выработать условный рефлекс у кошки — и вы, вероятнее, потерпите неудачу. Не обращая внимания на громадную пластичность поведения, кошки, в отличие от псов, не хорошо поддаются учении. Такая обстановка появляется из-за резких отличий в их образе судьбы. В этом смысле кошки и псы образуют как бы две отдельные линии эволюции, две линии не по морфологии, а по образу судьбы. Один из них, собака, — это хищник-преследователь, а второй (кошка) — хищник-поджидатель. Поставьте перед кошкой «кошачьи задачи» — и вы заметите это животное во всем блеске его приспособляемости, пластичности, умения решать «собственные задачи». То же относится и к большим хищникам: у них также имеется собственные преследователи и собственные поджидатели.

Я желал бы выделить, что мы разглядывали эту ступень развития деятельности в предметном мире только под одним углом зрения, в частности — формирование развития все более идеальных форм отражения этого предметного мира по мере усложнения строения деятельности. При таком рассмотрении были опущенными кое-какие другие стороны развития деятельности и психологического отражения в животном мире. Так, мы опустили в первую очередь очень серьёзную линию развития деятельности животных, которую возможно было бы обозначить как обогащения и линию развития инстинктивной деятельности. Это особенный предмет изучения. В последнее десятилетие, благодаря работам этологов — экспертов по изучению поведения животных — мы существенно продвинулись в вопросах, которые связаны с изучением инстинктивного поведения.

Кроме этого выпадает неприятность эволюции форм кооперации, сотрудничества особей, которыми владел к одному либо к двум разным видам и ведущих совместный образ судьбы. В качестве примеров возможно упомянуть стайное поведение птиц, поведение насекомых в ульях, муравейниках и т.д. В связи с проблемой кооперации поднимается неприятность общения у животных, другими словами некоего сотрудничества, которое как бы отделено от конкретно практических эффектов деятельности: общение в форме танца у пчел, либо, как время от времени говорят, «язык танцев» у пчел; предупредительные крики вожака своры либо «дежурного наблюдателя» у птиц, призывные крики птицы, собирающей около себя цыплят, позы угрозы у волчицы и т.д. Все эти неприятности ожидают собственного решения.

Мне бы хотелось задержаться на одной фундаментальной проблеме, очень важной при переходе к человеку. Это неприятность потребностей животных, которая в известном смысле стоит за проблемой инстинкта. В первую очередь, пара слов о том, что такое «потребность», другими словами что мы понимаем под этим термином и какие конкретно наблюдаются главные видоизменения (трансформации) этих необычных состояний. В первую очередь мы видимся с понятием «потребность» как с общебиологическим понятием. Это столь же фундаментальное понятие, как, к примеру, «обмен веществ». В собственных первичных биологических формах потребность имеется общее состояние здоровья, высказывающее его объективную потребность в том, что лежит вне его. Организм как живая совокупность — неизменно продукт «разъятого» существования. Что это за необычная совокупность, владеющая независимой силой реакции? Она не что иное, как часть более широкой совокупности, выходящей за поверхность организма. Дабы поддержать равновесие совокупности, нужно существование вне организма того, что образовывает дополнение данной совокупности. Без этого дополнения равновесие совокупности нарушается, другими словами организм распадается, происходит энтропийный процесс и упорядоченная структура преобразовывается в распадающуюся неупорядоченную структуру, частью в неорганическое вещество. Происходит распад совокупности с падением энергетического потенциала.

Отсюда вытекает, что никакая живая совокупность как отдельность не имеет возможности поддержать собственной внутренней динамической равновесности и не может развиваться, если она отключена из сотрудничества, образующего более широкую совокупность, которая включает в себя кроме этого элементы, внешние по отношению к данной живой совокупности, отделенные от нее.

Выше мы охарактеризовали потребность как потребность, тем самым выяснив ее через негативную чёрта, через понятие «отсутствия чего-то»; чтобы дать хорошее определение потребности, нужно указать на то, в чем испытывает недостаток организм, другими словами на само дополнение, которое выступает как предмет потребности. Мы говорим: «Потребность в чем? В пище». Наряду с этим мы определяем потребность не через негативную чёрта, не как негативное состояние — потребность, а задаем хорошее определение потребности, показывая на ее предмет. Потребность — это неизменно потребность в чем-то!

Из этого следует, что основная черта потребностей — это их предметность. На известном уровне развития, в частности при переходе от раздражимости к фактически чувствительности, потребность приобретает собственную особую главную чёрта через сигнальный показатель предмета. Потребность существует в совокупности, опосредствующей деятельность, выступая в ней в особенной форме (как отраженный предмет потребности) и в этом качестве получая сигнальный темперамент. Будучи предметно выраженной, потребность поднимается, так сообщить, на психотерапевтический уровень.

Но как же тогда быть с существованием самой потребности в ее негативном виде? В этом случае потребность проявляет себя через интероцептивные ощущения. Но дело в том, что в случае если мы дадим лишь негативное определение потребности и снимем чёрта развития потребности в форме развития предмета потребности в чувственных формах его отражения на уровне животных, то не сможем охарактеризовать потребность в соотнесении с деятельностью, по причине того, что внутренняя сигнализация ни при каких обстоятельствах не детерминирует направленность деятельности. Все, что смогут сделать сигналы о потребности организма (голодная кровь, усталая мышца и т.д.), — это привести к ненаправленному поисковому поисковому, другими словами такое поведение, которое не ведется, не вызывается никаким предметом.

Но, выделяя предметность как основную чёрта потребности, мы кроме этого нужно учитываем те объективные «потребностные» состояния, каковые смогут сигнализировать о себе в форме регулирующих поведение животного внутренних раздражителей, талантливых, со своей стороны, вступать в условные связи. Благодаря наличию данной внутренней сигнализации делается вероятным своевременное упреждение крайних потребностных состояний: к примеру, поиск пищи животным может начаться в ответ на внутренние раздражители еще перед тем, как соответствующие объективные состояния его организма обострились; совершенно верно так же животное прекращает еду по сигналам, идущим от органов пищеварения, еще перед тем, как нужные продукты питательного вещества поступили в кровь. В противном случае говоря, появляется субъективное отражение динамики потребностей.

Отражение субъектом динамики потребностей имеет, очевидно, второй темперамент и другую функцию, чем отражение внешней действительности; это — не предметное отражение, не образ, и его основная функция пребывает в сигнальном, внутреннем регулировании — включение либо выключение активационных механизмов соответствующих поведений.

На данной ступени развития потребностей в первый раз делается вероятным особенное поведение, превосходная черта которого пребывает в том, что оно соотносительно как раз потребности, а не ее предмету. Оно появляется в условиях, в то время, когда предмет потребности отсутствует либо не выделен во внешнем поле: это — поисковое поведение.

Обрисованный выше факт, в то время, когда интероцептивные раздражители приводят к поиску, прекрасно известен в физиологии высшей нервной деятельности. «Это явление, — пишет К.М.Быков, — особенно четко выступает во время образования условного рефлекса на интероцептивный раздражитель. Животное как бы ищет новый, пока еще не определившийся в собственном значении сигнал…»

У животных поисковое поведение имеет форму внешней активности, не направленной на тот либо другой конкретный наличный объект; оно выражается в гиперкинезе, в общем двигательном возбуждении, в ауторитмических реакциях и т.д. Проголодавшееся животное не остается при отсутствия пищи ленивым, не ждёт пассивно ее появления, оно отвечает на действие раздражителей внешнего поля перебором сменяющих друг друга актов поведения.

Такое чисто ориентировочное поведение имеет собственные основания до тех пор, пока не случится некий чрезвычайный акт. Это и имеется акт встречи активного поведения животного, пребывающего в состоянии целенаправленной поисковой активности, с предметом, талантливым удовлетворить потребность, другими словами встреча с предметом потребности. Данный предмет как бы наполняет потребность своим содержанием, придает ей хорошую чёрта — потребность перестает быть пустой. По окончании того как потребность «определит себя» в данном предмете, она, не считая функции побуждения деятельности, кроме этого обретает функцию направления деятельности (на предмет), другими словами определяет направленный темперамент деятельности. Нужно выделить, что по большому счету не существует заблаговременно предусмотренного отношения между предметом потребности и потребностью.

Положения о двустороннем характере смысловых связей и об отсутствии генетически фиксированной связи между предметом потребности и потребностью были увидены великими биологами прошлого века, но после этого как-то забыты и отодвинуты физиологически ориентированными направлениями, среди них и бихевиоризмом, на второй план. Эти направления приписывают некоторым ориентирующим сигналам как таковым две следующие функции: а) функция главных сигналов, другими словами неизменно запускающих в движение активность; б) направляющая функция, другими словами сигналы как таковые направляют активность. Оба положения односторонни и, следовательно, не правильны.

Ч.Дарвин, блестящий естествоиспытатель, приводит в одном из собственных капитальных произведений следующие наблюдения. Берется генерация гусениц, другими словами гусеницы одного и того же поколения, одного и того же генетического фонда, и делится пополам. Одна группа гусениц высаживается на кустарники одного вида, вторая — на кустарники другого вида. Наряду с этим известно заблаговременно, что гусеницы смогут превосходно питаться на обоих видах кустарников. Через некое время юные гусеницы на обоих кустарниках дружно принялись за еду. И первая, и вторая несколько не проявляли никаких показателей неудовольствия. Тогда был совершён несложный опыт. Первую группу гусениц пересадили на кустарник, на что ранее была высажена вторая несколько, а вторую группу посадили на место первой. Что же случилось? Обе группы прекратили имеется и погибли.

Дело в том, что неопредмеченная потребность, «определив себя» в предмете, другими словами по окончании первого удовлетворения, прочно фиксируется на этом предмете, как бы прилипает к этому предмету и, по крайней мере у насекомых, «не хочет знать» никакого другого предмета, другими словами по окончании встречи с предметом, по окончании акта опредмечивания остается лишь за этим предметом. Это может иметь место и у млекопитающих.

Дарвин приводит кроме этого пример, относящийся к фиксации показателей объекта пищевой потребности у теленка: в случае если первое кормление теленка происходит из материнских сосков, то показатели как раз этого объекта и становятся сигнальными для его пищевого поведения, так что позже не редкость уже тяжело перевести его на кормление молоком из сосуда.

Эти эффекты, появляющиеся при первой встречи потребности со своим предметом, были переоткрыты этологами К.Лоренцом, Н.Тинбергеном, каковые большое количество поработали над наблюдениями подобного порядка. Это весьма различные люди по своим философским, мировоззренческим, социально-политическим взорам, но их объединяют изучения инстинктивного поведения, в которых был открыт чрезвычайный акт опредмечивания потребности. Этологи изображают онтогенетическое развитие приблизительно по таковой схеме: инстинктивное поведение неминуемо развертывается при встрече молодого животного с главным раздражителем. направляться подчернуть, что главный раздражитель только включает, «отпирает» скрытое поведение. По окончании того, как главный раздражитель приводит к поведенческому акту, он выходит из игры. Иными словами, главный раздражитель в какой-то мере подобен мавру и к нему возможно отнести крылатую фразу: «Мавр сделал собственный дело — мавр может уходить». Так, птенец первоначально затаивается на каждое появление движущегося предмета над головой, а после этого птенец обучается не затаиваться при появлении объектов типа безвредных пернатых. Другими словами птенцы через некое время по окончании рождения отрицательно реагируют на каждые птичьи силуэты, а после этого не обращают на силуэты певчих пернатых ровным счетом никакого внимания, поскольку сохранение таковой фиксированной реакции на главный раздражитель в поведенческом репертуаре было бы легко биологически нецелесообразным.

Очень ярко проявляется не сильный селективность пусковых механизмов поведения, активируемых эндогенными факторами, на примере «реакции следования» у выводковых птиц (утят, гусят). Дело в том, что по окончании появления на свет у молодых животных (рельефнее всего это видно на птицах) происходит «запечатление» (импринтинг) на «любой объект, величина которого находится где-то между размерами курицы-бентамки и большой двухвесельной лодки», по словам Лоренца, другими словами потребность «определит себя», в то время, когда наступает время появления «реакции следования», в достаточно широком классе объектов. Любой объект, размеры которого колеблются в указанных пределах, с успехом заменяет гусенку мать, и по окончании от гусенка, как это продемонстрировали увлекательные испытания К.Лоренца, не так-то легко избавиться. Он везде следует за «мамой», в роли которой выступает передвигающийся на корточках либо плывущий по озеру экспериментатор. Следовательно, первоначально поведение фиксируется на любом объекте, другими словами происходит запечатление (импринтинг) его неспециализированных показателей как раз как объекта следования. Им может стать, к примеру, человек по большому счету; только в будущем вступает в воздействие механизм дифференцировки, в следствии чего «следование за» вызывается уже лишь одним определенным человеком.

04 Эволюция психологических функций


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: