Речь аристофана: эрот как стремление человека к изначальной целостности

— Само собой разумеется, Эриксимах, — начал Аристофан, — я собирается сказать не так, как ты и Павсаний. Мне думается, что люди совсем не сознают подлинной мощи любви, потому что, если бы они сознавали ее, они бы строили ей алтари и величайшие храмы и приносили величайшие жертвы, а меж тем ничего аналогичного не делается, не смотря на то, что все это направляться делать прежде всего. Так как Эрот — самый человеколюбивый всевышний, он оказывает помощь людям и врачует болезни, излечение от которых было бы для рода человеческого величайшим счастьем. Итак, я постараюсь растолковать вам его мощь, а уж вы станете преподавателями вторым.

Раньше, но, мы должны кое-что определить о людской природе и о том, что она претерпела. Когда-то отечественная природа была не таковой, как сейчас, а совсем второй. В первую очередь, люди были трех полов, а не двух, как сейчас, — мужского и женского, потому что существовал еще третий пол, что соединял в себе показатели этих обоих; сам он провалился сквозь землю, и от него сохранилось лишь имя, ставшее бранным, — андрогины, и из него видно, что они сочетали в себе наименование и вид обоих полов — мужского и женского. Помимо этого, тело у всех было округлое, поясницы не отличалась от груди, рук было четыре, ног столько же, сколько рук, и у каждого на круглой шее два лица, совсем однообразных; голова же у двух этих лиц, смотревшие в противоположные стороны, была неспециализированная, ушей имелось две пары, срамных частей две, а другое возможно представить себе по всему, что уже сообщено. Передвигался таковой человек или прямо, во целый рост, — так же как мы сейчас, но любой из двух сторон вперед, или, в случае если спешил, шел колесом, занося ноги вверх и перекатываясь на восьми конечностях, что разрешало ему скоро бежать вперед. А было этих полов три, и таковы они были вследствие того что мужской искони происходит от Солнца, женский — от Почвы, а совмещавший оба этих — от Луны, потому, что и Луна совмещает оба начала. Что же касается шаровидности этих существ и их кругового передвижения, то в этот самый момент сказывалось сходство с их прародителями. Ужасные собственной силой и мощью, они питали великие планы и посягали кроме того на власть всевышних, да и то, что Гомер говорит об Эфиальте и Оте, относится к ним: это они пробовали совершить восхождение на небо, дабы напасть на всевышних.

И вот Зевс и другие всевышние стали совещаться, как поступить с ними, и не знали, как быть: убить их, поразив род людской громом, как когда-то гигантов, — тогда всевышние лишатся приношений и почестей от людей; но и мириться с таким бесчинством также не было возможности. Наконец Зевс, насилу кое-что придумав, говорит:

— Думается, я отыскал метод сохранить людей, и положить финиш их буйству, уменьшив их силу. Я разрежу каждого из них пополам, и тогда они, во-первых, станут не сильный, а во-вторых, нужнее для нас, по причине того, что число их увеличится. И ходить они будут прямо, на двух ногах. А если они и затем не угомонятся и начнут буйствовать, я, сообщил он, рассеку их пополам опять, и они запрыгают у меня на одной ножке.

Сообщив это, он начал разрезать людей пополам, как разрезают перед засолкой ягоды рябины либо как режут яйцо волоском. И каждому, кого он разрезал, Аполлон, по приказу Зевса, должен был развернуть в сторону разреза лицо и половину шеи, дабы, глядя на собственный увечье, человек становился скромней, а все другое велено было залечить. И Аполлон поворачивал лица и, стянув отовсюду кожу, как стягивают мешок, к одному месту, именуемому сейчас животом, завязывал получавшееся среди живота отверстие — оно и носит сейчас наименование пупка. Разгладив складки и придав груди четкие очертания, — для этого ему служило орудие наподобие того, каким сапожники сглаживают на колодке складки кожи, — около пупка и на животе Аполлон оставлял мало морщин, на память о прошлом состоянии. И вот в то время, когда тела были так рассечены пополам, любая добрая половина с желанием устремлялась к второй собственной половине, они обнимались, сплетались и, страстно хотя срастись, умирали от голода и по большому счету от бездействия, по причине того, что ничего не желали делать порознь. И в случае если одна добрая половина умирала, то оставшаяся в живых выискивала себе любую другую половину и сплеталась с ней, независимо от того, попадалась ли ей добрая половина прошлой дамы, другими словами то, что мы сейчас именуем дамой, либо прошлого мужчины. Так они и погибали. Тут Зевс, пожалев их, придумывает второе устройство: он переставляет вперед срамные их части, каковые до того были у них обращены в ту же стороны, что прежде лицо, так что семя они изливали не приятель в приятеля, а в почву, как цикады. Переместил же он их срамные части, установив тем самым оплодотворение дам мужчинами, чтобы при совокуплении мужчины с дамой рождались дети и длился род, а в то время, когда мужчина сойдется с мужчиной — достигалось все же удовлетворение от соития, по окончании чего они имели возможность бы передохнуть, взяться за дела и позаботиться о вторых собственных потребностях. Вот с каких давешних пор характерно людям амурное влечение друг к другу, которое, соединяя прошлые половины, пробует сделать из двух одно и тем самым исцелить людскую природу.

Итак, любой из нас половинка человека, рассеченного на две камбалоподобные части, и исходя из этого любой ищет неизменно соответствующую ему половину. Мужчины, воображающие собой одну из частей того двуполого прежде существа, которое именовалось андрогином, охочи до дам, и блудодеи в большинстве собственном принадлежат как раз к данной породе, а дамы для того чтобы происхождения падки до мужчин и распутны. Дамы же, воображающие собой половинку прошлой дамы, к мужчинам не весьма расположены, их больше завлекают дамы, и лесбиянки принадлежат как раз к данной породе. Но мужчин, воображающих собой половинку прошлого мужчины, влечет ко всему мужскому: уже в юные годы, будучи дольками существа мужского пола, они обожают мужчин, и им нравится лежать и обниматься с мужчинами. Это самые лучшие из мальчиков и из парней, потому что они от природы самые мужественные. Кое-какие, действительно, именуют их бесстыжими, но это заблуждение: ведут они себя так не по собственному нахальству, а по собственной смелости, храбрости и мужественности, из пристрастия к собственному подобию. Тому имеется убедительное подтверждение: в зрелые годы лишь такие мужчины обращаются к национальной деятельности. Возмужав, они обожают мальчиков, и у них нет природной склонности к браку и деторождению; к тому и второму их принуждает обычай, а сами они в полной мере ограничивались бы сожительством между собой без жен. Питая неизменно пристрастие к родственному, таковой человек обязательно делается любителем парней и втором влюбленных в него.

В то время, когда кому-либо, будь то любитель парней либо каждый второй, случается встретить именно собственную половину, обоих охватывает такое необычное чувство привязанности, любви и близости, что они воистину не желают разлучаться кроме того ненадолго. И люди, каковые выполняют совместно всю жизнь, не смогут кроме того сообщить, чего они, фактически желают друг от друга. Так как запрещено же утверждать, что лишь для удовлетворения похоти столь ревностно стремятся они быть совместно. Ясно, что душа каждого желает чего-то другого; чего как раз, она не имеет возможности сообщить и только догадывается о собственных жаждах, только туманно намекает на них. И если бы перед ними, в то время, когда они лежат совместно, предстал Гефест со собственными орудиями и задал вопрос их: Чего же, люди, вы желаете один от другого? — а позже, видя, что им тяжело ответить, задал вопрос их опять: Возможно вы желаете как возможно продолжительнее быть совместно и не разлучаться между собой ни днем, ни ночью? В случае если ваше желание как раз таково, я готов сплавить вас и срастить воедино, и тогда из двух человек станет один, и, покуда вы живы, вы станете жить одной неспециализированной судьбой, а в то время, когда вы погибнете, в Аиде будет один мертвец вместо двух, потому что погибнете вы неспециализированной смертью. Поразмыслите лишь, этого ли вы жаждете и станете ли вы довольны, в случае если достигнете этого? — произойди так, мы уверены, что любой не только не отказался бы от аналогичного предложения и не выразил никакого другого жажды, но счел бы, что услыхал как раз то, о чем в далеком прошлом грезил, одержимый рвением слиться и сплавиться с любимым в единое существо. Обстоятельство этому так, что такова была изначальная отечественная природа и мы составляли что-то целостное.

Так, любовью именуется стремление и жажда целостности к ней. Прежде, повторяю, мы были чем-то единым, а сейчас, из-за отечественной несправедливости, мы поселены всевышним порознь, как аркадцы лакедемонянами. Существует, значит, опасность, что, в случае если мы не будем почтительны к всевышним, нас рассекут еще раз, и тогда мы уподобимся не то выпуклым надгробным изображениям, каковые как бы распилены на протяжении носа, не то значкам обоюдного гостеприимства. Исходя из этого любой обязан учить каждого почтению к всевышним, дабы нас не постигла эта беда и дабы отечественным уделом была целостность, к которой нас ведет и показывает нам дорогу Эрот. Не нужно поступать наперекор Эроту: поступает наперекор ему только тот, кто враждебен всевышним. Напротив, помирившись и подружившись с этим всевышним, мы встретим и отыщем в тех, кого любим, собственную половину, что сейчас мало кому удается. Пускай Эриксимах не вышучивает мою обращение, думая, что я мечу в Агафона и Павсания. Возможно, и они принадлежат к этим немногим и природа у них обоих мужская. Но я имею в виду по большому счету всех женщин и всех мужчин и желаю заявить, что отечественный род достигнет блаженства тогда, в то время, когда мы в полной мере удовлетворим Эрота и любой отыщет соответствующий себе предмет любви, дабы возвратиться к собственной начальной природе. Но в случае если это по большому счету наилучшее, значит, из всего, что имеется на данный момент, наилучшим необходимо признать то, что ближе всего к самому лучшему: встретить предмет любви, что тебе сродни. И следовательно, в случае если мы желаем прославить всевышнего, дарующего нам это благо, мы должны славить Эрота: кроме того что Эрот и сейчас приносит величайшую пользу, направляя нас к тому, кто близок нам и сродни, он сулит нам, в случае если лишь мы будем чтить всевышних, красивое будущее, потому что сделает нас тогда радостными и блаженными, исцелив и вернув нас к нашей изначальной природе.

Такова, Эриксимах, — заключил он, — моя обращение об Эроте, она совсем не похожа на твою. Еще раз прошу тебя, не вышучивай ее и разреши нам послушать, что сообщат остальные, вернее, двое оставшихся — Сократ и Агафон.

— Согласен, — сообщил Эриксимах, — тем более что обращение твоя была мне приятна. Не знай я, что и Агафон и Сократ великие знатоки любви, я бы весьма опасался на данный момент, что им нечего будет добавить, потому что очень многое и о самом различном уже сообщено. А так я спокоен.

— Еще бы, — ответил ему Сократ, — так как ты-то, Эриксимах, состязался на славу. А окажись ты в том положении, в каком я нахожусь либо, вернее, окажусь, в то время, когда и Агафон скажет собственную обращение, тебе было бы весьма боязно, и ты ощущал бы себя в точности так же, как я себя ощущаю.

— Ты желаешь, Сократ, — сообщил Агафон, — одурманить меня, дабы я сбился от одной мысли, что эти зрители ожидают от меня невесть какой красивой речи.

— У меня была бы весьма скверная память, Агафон, — отвечал Сократ, — если бы я, видевший, как храбро и принципиально важно всходил ты с актерами на подмостки и перед выполнением сочиненных тобой же речей смотрел в глаза тысячам зрителей без мельчайшего страха, имел возможность поразмыслить, что ты растеряешься перед маленьким отечественным кружком.

— Неужто, Сократ, — сообщил Агафон, — я, по-твоему, так упоен театром, что не осознаю, как для человека мало-мальски здравомыслящего пара умных людей ужаснее многих невежд?

— Нет, Агафон, — отвечал Сократ, — это было бы плохо с моей стороны, если бы я был о тебе для того чтобы нелепого мнения. Я не сомневаюсь, что, появляйся ты в обществе тех, кто, по-твоему, вправду умен, ты считался бы с ними больше, чем с большинством. Но мы-то, опасаюсь я, к ним не относимся: мы-то так как также были в театре и принадлежали к практически всем. А вот появляйся ты в обществе каких-нибудь умных людей, ты, возможно, устыдился бы их, если бы думал, что делаешь что-то постыдное, не так ли?

— Ты прав, — отвечал Агафон.

— Ну, а большинства ты не стал бы стыдиться, если бы думал, что делаешь что-то не хорошо?

— Дорогой мой Агафон, — вмешался в данный разговор Федр, — если ты будешь отвечать Сократу, ему будет уже совсем безразлично, что тут происходит, только бы у него был собеседник, тем более еще и прекрасный. Хоть мне и приятно слушать беседы Сократа, я обязан позаботиться о восхвалении Эрота и настойчиво попросить от каждого из вас речи. Пускай любой из вас обоих даст сперва дань этому всевышнему, а позже уж разговаривайте между собой в собственный наслаждение.

Обращение Агафона: совершенства Эрота

— Правильно, Федр, — сообщил Агафон, — и нет ничего, что мешает мне начать обращение. А побеседовать с Сократом мне еще неоднократно представится случай.

Но я желаю сперва сообщить, как обязан сказать, а уж позже сказать. Мне думается, что все мои предшественники не столько восхваляли этого всевышнего, сколько прославляли то счастье и те блага, каковые приносит он людям. В это же время единственный надёжный способ выстроить похвальное слово кому бы то ни было — это разобрать, какими особенностями владеет тот, о ком идет обращение, да и то, обстоятельством чего он есть. Значит, и нам следовало бы воздать хвалу сперва самому Эроту и его особенностям, а после этого уже его дарам.

Итак, я утверждаю, что из всех блаженных всевышних Эрот — в случае если разрешено так сообщить, не вызывания осуждения, — самый блаженный, по причине того, что он самый прекрасный и самый идеальный из них. Самым прекрасным я именую его вот из-за чего. В первую очередь, Федр, это самый юный всевышний. Что я прав, убедительно обосновывает он сам; так как он бегом бежит от старости, которая очевидно не мешкает, — по крайней мере, она приходит к нам стремительнее, чем необходимо. Так вот, Эрот по природе собственной ненавидит старость и обходит ее как возможно дальше. Но с молодыми он неразлучен, — недаром исстари говорят, что подобное пытается к подобному. Соглашаясь с Федром во многом втором, я не согласен с ним, что Эрот старше Иапета и Крона. Я утверждаю, что он самый юный из всевышних и неизменно молод, а что касается тех древних дел между всевышними, о которых повествуют Гесиод и Парменид, то обстоятельством их, в случае если эти поэты говорят правду, была Необходимость, а совсем не Любовь. Так как всевышние не оскопляли бы и не заковывали друг друга и по большому счету не совершали бы насилий, если бы среди них был Эрот, а жили бы в дружбе и мире, как сейчас, в то время, когда Эрот ими правит. Итак, он молод и — вдобавок к собственной юности — ласков. Дабы изобразить нежность всевышнего, нужен таковой поэт, как Гомер. Утверждая, к примеру, что Ата богиня, и притом ласковая, — по крайней мере, стопы у нее ласковы, Гомер выражается так:

Ласковы стопы у нее: не касается ими

Праха земного она, по главам человеческим ходит.

Так вот, по-моему, он замечательно доказал ее нежность, сообщив, что ступает она не по жёсткому, а по мягкому. Тем же доказательством воспользуемся и мы, утверждая, что Эрот ласков. Так как ходит он не по земле а также не по головам, каковые не так-то уж и мягки, нет, он и ходит и обитает в самой мягкой на свете области, водворяясь в душах и нравах людей и богов, причем не во всех душах подряд, а лишь в мягких, потому что, встретив жёсткий нрав, уходит прочь, в то время, когда же встретит мягкий — остается. А коль не так долго осталось ждать неизменно он касается и ногами, и всем лишь самого мягкого в самом мягком, он не имеет возможности не быть неординарно ласковым. Итак, это самый юный всевышний и самый ласковый. К тому же он отличается гибкостью форм. Не будь он эластичен, он не имел возможности бы везде прокрадываться и вначале незаметно входить в душу, а позже выходить из нее. Убедительным доказательством гибкости и соразмерности форм Эрота помогает то ни с чем не сравнимое благообразие, которым он, как все признают, владеет. Так как у безобразия и любви вечная распря. А о красоте кожи этого всевышнего возможно делать выводы по тому, что живет он среди цветов. Так как на отцветшее и поблекшее — будь то душа, тело либо что второе — Эрот не слетит, он останавливается и остается лишь в местах, где все цветет и благоухает.

О красоте этого всевышнего сообщено уже достаточно, не смотря на то, что еще далеко не все. Сейчас нужно сообщить о его добродетелях, самая основная из которых пребывает в том, что Эрот не обижает ни всевышних, ни людей и что ни всевышние, ни люди не обижают Эрота. Так как если он сам страдает, то не от насилия — Эрота принуждение не касается, а вдруг причиняет страдание, то опять-таки мирным путем, потому что Эроту помогают неизменно добровольно, а что делается с обоюдного согласия, то законы, эти владыки страны, признают честным. Не считая справедливости, ему в высшей степени характерна рассудительность. Так как рассудительность — это, по неспециализированному признанию, уменье обуздывать страсти и свои вожделения, а нет страсти, которая была бы посильнее Эрота. Но в случае если страсти не сильный, чем он, — значит, они должны подчиняться ему, а он — обуздывать их. А вдруг Эрот обуздывает страсти и желания, его необходимо признать неординарно рассудительным. Да и в храбрости с Эротом и самому Аресу не тягаться бы. Так как не Арес обладает Эротом, а Эрот Аресом, — другими словами любовь к Афродите. А обладающий посильнее того, кем он обладает, и значит, Эрот, раз он посильнее того, кто храбрее всех, должен быть самым громадным храбрецом.

Итак, относительно справедливости, храбрости и рассудительности этого всевышнего сообщено, остается сообщить о его мудрости. Ну что ж, постараемся, как это быть может, не осрамиться в этот самый момент. В первую очередь, дабы и мне почтить собственный мастерство, как Эриксимах почтил собственный, сообщу: данный всевышний такой искусный поэт, что способен и другого сделать поэтом. По крайней мере, любой, кого коснется Эрот, делается поэтом, хотя бы дотоле он и был чужд Музам. А это может нам являться доказательством, что Эрот хороший поэт, сведущий по большому счету во всех видах мусических творений. Так как чего сам не имеешь, того и второму не передашь, а чего сам не знаешь, тому и других не научишь. А уж что касается сотворения всего живого, кто начнёт отрицать, что благодаря мудрости Эрота появляется и образуется все, что живет?

И мастерство в ремёслах и искусстве — разве мы не знаем, что те, чьим преподавателем оказывается данный всевышний, достигали великой славы, а те, кого Эрот не коснулся, прозябали в безвестности? Так как мастерство стрельбы из лука, прорицания и искусство врачевания Аполлон открыл тогда, в то время, когда им руководили любовь и страсть, так что его также можно считать учеником Эрота, наставника Муз в мастерстве, Гефеста — в кузнечном деле, Афины — в ткацком, Зевса — в мастерстве править богами и людьми.

Вот из-за чего и дела всевышних пришли в порядок лишь тогда, в то время, когда среди них показалась любовь, очевидно, любовь к красоте, потому что безобразие не вызывает любви. Дотоле, как я уже сообщил сначала, среди всевышних творилось, по преданию, большое количество страшных дел, и виною тому было господство Необходимости. А стоило только показаться этому всевышнему, как из любви к красивому появились всякие блага для людей и богов. Так, Федр, мне думается, что Эрот, что сперва был сам красивейшим и идеальнейшим всевышним, стал позже источником этих же качеств для других. Мне хочется кроме того сообщить стихами, что это он дарует

Людям покой и мир, безветрие в море широком,

Буйного вихря молчанье и сон безмятежный на ложе.

Избавляя нас от отчужденности и призывая к сплоченности, он устраивает всякие собрания, наподобие сегодняшнего, и делается отечественным предводителем на празднествах, в хороводах и при жертвоприношениях. Кротости любитель, грубости мучитель, он приязнью богат, неприязнью небогат. К хорошим терпимый, мудрецами чтимый, всевышними любимый; воздыханье незадачливых, достоянье удачливых; папа роскоши, неги и изящества, эйфорий, желаний и страстей; добропорядочных опекающий, а негодных ненавидящий, он и в страхах и в мученьях, и в помыслах и в томленьях лучший наставник, ассистент, спутник и спаситель, украшение людей и богов, самый красивый и самый хороший вождь, за которым обязан направляться любой, замечательно прославляя его и вторя его красивой песне, завораживающей помыслы всех людей и богов.

Вот какую обращение, Федр, посвящаю я этому всевышнему, в меру смешав в ней, как это в моих силах, важное и шутку.

В то время, когда Агафон кончил, все присутствующие, по словам Аристодема, одобрительно зашумели, находя, что юный человек сказал достойно себя и всевышнего. Тогда Сократ повернулся к Эриксимаху и сообщил:

— Ну, теперь-то тебе, сын Акумена, уже не думается, что прошлые мои страхи были напрасны и что не был я прорицателем, сообщив, что Агафон скажет прекрасную обращение, а я окажусь в затруднении?

— Одно твое прорицание, — отвечал Эриксимах, — что Агафон будет сказать превосходно, сбылось, а вот что ты окажешься в затруднении, никак не верится.

— Да как же мне либо любому второму, кто обязан сказать по окончании таковой красивой и богатой речи, — вскрикнул Сократ, — не стать, дорогой ты мой, в тупик! И в случае если начало ее еще не столь восхитительно, то какого именно слушателя не поразит подбор и красота слов их в последней части? Я, к примеру, как поразмыслил, что мне не сообщить ничего для того чтобы, что хотя бы лишь приближалось по красоте к данной речи, готов был бежать от стыда, если бы возможно было. Обращение эта напомнила мне Горгия, и я, прямо-таки по Гомеру, опасался, что под конец собственной речи Агафон напустит на мою обращение голову Горгия, этого великого говоруна, а меня самого перевоплотит в камень безгласный. И я осознал, как был я забавен, в то время, когда дал согласие сказать в очередь с вами похвальное слово Эроту и заявил, что знаю толк в амурных делах, не смотря на то, что, выясняется, понятия не имею о том, как надлежит строить похвальную обращение. Я, по собственной простоте, считал, что о любом восхваляемом предмете необходимо сказать правду, и это основное, а из правды выбрать самое превосходное и расположить в самый подходящем порядке.

Так вот, я был через чур самонадеян, в то время, когда полагал, что сообщу хорошую обращение, раз знаю надёжный способ воздать хвалу любому предмету. Оказывается, уменье сказать красивую похвальную обращение состоит вовсе не в этом, а в том, дабы приписать предмету как возможно больше красивых качеств, не думая, владеет он ими либо нет: не беда, значит, в случае если и солжешь. Видно, заблаговременно был уговор, что любой из нас обязан только делать вид, что восхваляет Эрота, а не восхвалять его в действительности. Поэтому-то вы, возможно, и приписываете Эроту все, что угодно, каждые свойства, каждые заслуги, только бы выставить его в самом красивом и добропорядочном свете — перед теми, очевидно, кто не знает его, но никак не перед людьми осведомленными. И похвальное слово получается прекрасное и праздничное. Но я-то не знал для того чтобы метода строить похвальные речи и по неведению дал согласие сказать в очередь с вами. Значит, язык только дал согласье, но не сердце, нет. А на нет и суда нет. Строить собственную обращение по такому методу я не стану, по причине того, что попросту не могу. Правду, но, в случае если желаете, я с наслаждением сообщу вам на собственный лад, но лишь не в лад вашим речам, дабы не показаться забавным. Решай же, Федр, нужна ли тебе еще и такая обращение, где об Эроте будет сообщена действительно, и притом в первых попавшихся, забранных наугад выражениях.

Тут Федр и все другие стали просить его, дабы он сказал так, как находит нужным.

— При таких условиях, Федр, — сообщил Сократ, — разреши мне задать пара вопросов Агафону, дабы начать обращение, уже столковавшись с ним.

— Разрешаю, — сообщил Федр, — задавай вопросы.

Обращение Сократа: цель Эрота — овладение благом

И Сократ, продолжал Аристодем, начал приблизительно так:

— Ты продемонстрировал в собственной речи воистину красивый пример, дорогой Агафон, в то время, когда сказал, что прежде нужно сообщить о самом Эроте и его особенностях, а позже уже о его делах. Такое начало весьма мне по душе. Так вот, потому, что ты замечательно а также блестяще разобрал свойства Эрота, ответь-ка мне вот что. Имеется ли Эрот обязательно любовь к кому-то либо нет? Я не задаю вопросы, любовь ли это, скажем, к отцу либо матери — забавен был бы вопрос, имеется ли Эрот любовь к матери либо отцу, — нет, я задаю вопросы тебя так, как задал вопрос бы ну, к примеру, об отце: раз он папа, то так как он обязательно доводится отцом кому-то? Если бы ты захотел ответить на это верно, ты бы, возможно, сообщил мне, что папа постоянно доводится отцом дочери либо сыну, не так ли?

— Само собой разумеется, — отвечал Агафон.

— И мать совершенно верно так же, не правда ли?

Агафон дал согласие и с этим.

— Тогда ответь еще на вопрос-второй, дабы тебе легче было осознать, чего я желаю. В случае если брат вправду брат, то так как он в обязательном порядке брат кому-то?

Агафон отвечал, что это так.

— Брату, следовательно, либо сестре? — задал вопрос Сократ.

Агафон отвечал утвердительно.

— Сейчас, — сообщил Сократ, — постарайся ответить по поводу любви. Имеется ли Эрот любовь к кому-нибудь либо нет? — Да, само собой разумеется.

— Так вот, запомни это покрепче и помни, а до тех пор пока ответь, желает ли Эрот к тому, кто является предметом любви, либо нет?

— Само собой разумеется, желает, — отвечал Агафон.

— В то время, когда же он обожает и желает: в то время, когда владеет предметом любви либо в то время, когда не владеет?

— По всей видимости, в то время, когда не владеет, — сообщил Агафон.

— А возможно, — задал вопрос Сократ, — это не просто возможность, но необходимость, что желание вызывает то, чего недостает, в противном случае, в чем нет недочёта? Мне, к примеру, Агафон, очень сильно сдается, что это необходимость. А тебе как?

— И мне также, — сообщил Агафон.

— Хороший ответ. Итак, захотел бы, к примеру, высокий быть высоким, а сильный сильным?

— Мы же дали согласие, что это нереально. Так как у того, кто владеет этими качествами, нет недочёта в них.

— Верно. Ну, а вдруг сильный, — продолжал Сократ, — желает быть сильным, проворный проворным, здоровый здоровым и без того потом? В этом случае возможно, пожалуй, думать, что люди, уже владеющие какими-то особенностями, хотят именно того, чем они владеют. Так вот, дабы не было никаких недоразумений, я разглядываю и данный случай. Так как в случае если рассудить, Агафон, то эти люди неизбежно должны уже на данный момент владеть упомянутыми особенностями — как же им еще и хотеть их? А дело тут вот в чем. В случае если кто-нибудь говорит: Я хоть и здоров, а желаю быть здоровым, я хоть и богат, а желаю быть богатым, другими словами хочу того, что имею, — мы вправе сообщить ему: Ты, дорогой, владея достатком, здоровьем и силой, желаешь владеть ими и в будущем, потому, что на данный момент ты все это волей-неволей имеешь. Исходя из этого, говоря: Я хочу того, что у меня имеется, ты говоришь, в сущности: Я желаю, дабы то, что у меня имеется на данный момент, было у меня и в будущем. Дал согласие бы он с нами?

Агафон ответил, что дал согласие бы. Тогда Сократ сообщил:

— А не означает ли это обожать то, чего у тебя еще нет и чем не владеешь, если ты желаешь сохранить на будущее то, что имеешь сейчас?

— Само собой разумеется, значит, — отвечал Агафон.

— Следовательно, и данный человек, и каждый второй хочет того, чего нет налицо, чего он не имеет, что не есть он сам и в чем испытывает потребность, и предметы, вызывающие желание и любовь, как раз таковы?

— Да, само собой разумеется, — отвечал Агафон.

— Ну, а сейчас, — продолжал Сократ, — подведем итог сообщённому. Итак, во-первых, Эрот это неизменно любовь к кому-то либо к чему-то, а во-вторых, предмет ее — то, в чем испытываешь потребность, не так ли?

— Да, — отвечал Агафон.

— Отыщи в памяти вдобавок, любовью к чему назвал ты в собственной речи Эрота? В случае если желаешь, я напомню тебе. По-моему, ты сообщил что-то наподобие того, что дела всевышних пришли в порядок благодаря любви к красивому, потому, что, дескать, любви к некрасивому не бывает? Не таков ли был суть твоих слов?

— Да, как раз таков, — отвечал Агафон.

— И сообщено это было в полной мере справедливо, приятель мой, — продолжал Сократ. — Но не получается ли, что Эрот — это любовь к красоте, а не к безобразию?

Агафон согласился с этим.

— А не дали согласие ли мы, что обожают то, в чем нуждаются и чего не имеют?

— Дали согласие, — отвечал Агафон.

— И значит, Эрот лишен красоты и испытывает недостаток в ней?

— Выходит, что так, — сообщил Агафон.

— Так неужто ты назовешь красивым то, что совсем лишено красоты и испытывает недостаток в ней?

— Нет, само собой разумеется.

— И ты все еще утверждаешь, что Эрот красив, — в случае если дело обстоит так?

— Получается, Сократ, — отвечал Агафон, — что я сам не знал, что тогда сказал.

— А ведь ты и в действительности замечательно сказал, Агафон. Но сообщи еще вот что. Не думается ли тебе, что хорошее замечательно?

— Думается.

— Но в случае если Эрот испытывает недостаток в красивом, а хорошее замечательно, то, значит, он испытывает недостаток и в добре.

— Я, — сообщил Агафон, — не в силах спорить с тобой, Сократ. Пускай будет по-твоему.

— Нет, дорогой мой Агафон, ты не в силах спорить с истиной, а спорить с Сократом дело нехитрое.

Но сейчас я покину тебя в покое. Я постараюсь передать вам обращение об Эроте, которую услыхал некогда от одной мантинеянки, Диотимы, дамы весьма сведущей и в этом и во многом втором и добившейся в один раз для афинян на протяжении жертвоприношения перед чумой десятилетней отсрочки данной болезни, — а Диотима-то и просветила меня в том, что касается любви, — так вот, я постараюсь передать ее обращение, как это в моих силах, собственными словами, отправляясь от того, в чем мы с Агафоном только что дали согласие.

Итак, следуя твоему, Агафон, примеру, необходимо сперва узнать, что такое Эрот и каковы его свойства, а позже уже, каковы его дела. Легче всего, мне думается, узнать это так же, как некогда та чужеземка, а она задавала мне вопрос за вопросом. Я сказал ей тогда приблизительно то же, что мне на данный момент Агафон: Эрот — это великий всевышний, это любовь к красивому. А она доказала мне теми же аргументами, какими я на данный момент Агафону, что он, вопреки моим утверждениям, совсем не красив и вовсе не хорош. И тогда я задал вопрос ее:

— Что ты говоришь, Диотима? Значит, Эрот ужасен и подл?

А она ответила:

— Не богохульствуй! Неужто то, что не замечательно, обязательно должно быть, по-твоему, ужасным?

— Само собой разумеется.

— И значит, то, что не мудро, обязательно невежественно? Разве ты не подмечал, что между невежеством и мудростью имеется что-то среднее?

— Что же?

— Значит, тебе неизвестно, что верное, но не подкрепленное объяснением вывод нельзя назвать знанием? В случае если нет объяснения, какое же это знание? Но это и не невежество. Так как в случае если это соответствует тому, что имеется в действительности, какое же это невежество? По-видимому, верное представление — это что-то среднее между невежеством и пониманием.

— Ты права, — сообщил я.

— А при таких условиях не находись на том, что все, что не замечательно, безобразно, а все, что не добро, имеется зло. И, признав, что Эрот не красив и кроме этого не хорош, не думай, что он должен быть некрасив и зол, а вычисляй, что он находится где-то посредине между этими крайностями.

— И все-таки, — возразил я, — все признают его великим всевышним.

— Ты имеешь в виду всех несведущих либо кроме этого и сведущих? — задала вопрос она.

— Всех по большому счету.

— Как же смогут, Сократ, — захохотала она, — признавать его великим всевышним те люди, каковые и всевышним-то его не вычисляют?

— Кто же это такие? — задал вопрос я.

— Ты первый, — отвечала она, — я вторая.

— Как можешь ты так сказать? — задал вопрос я.

— Весьма легко, — отвечала она. — Сообщи мне, разве ты не утверждаешь, что все всевышние блаженны и красивы? Либо, возможно, ты осмелишься о ком-нибудь из всевышних заявить, что он не красив и не блажен?

— Нет, клянусь Зевсом, не осмелюсь, — ответил я.

— А блаженным ты именуешь не тех ли, кто красив и хорош?

— Да, как раз так.

— Но так как по поводу Эрота ты признал, что, не отличаясь ни добротою, ни красотой, он желает к тому, чего у него нет.

— Да, я это признал.

— Так как же он бывает всевышним, в случае если обделен красотой и добротою?

— Думается, он в самом деле не имеет возможности им быть.

— Вот видишь, — сообщила она, — ты также не вычисляешь Эрота всевышним.

— Так что же такое Эрот? — задал вопрос я. — Смертный?

— Нет, никоим образом.

— А кто же?

— Как мы уже узнали, что-то среднее между бессмертным и смертным.

— Кто же он, Диотима?

— Великий гений, Сократ. Так как все гении являются что-то среднее между смертным и богом.

— Каково же из назначение?

— Быть посредниками и истолкователями между богами и людьми, передавая всевышним жертвы и молитвы людей, а людям вознаграждения и наказы богов за жертвы. Пребывая посредине, они заполняют промежуток между теми и другими, так что Вселенная связана внутренней связью. Благодаря им вероятны всякие прорицания, жреческое мастерство и по большому счету все, что относится к жертвоприношениям, таинствам, заклинаниям, чародейству и пророчеству. Не соприкасаясь с людьми, всевышние общаются и разговаривают с ними лишь черед посредство гениев — и наяву и во сне. И кто сведущ в аналогичных делах, тот человек божественный, а сведущий во всем другом, будь то какое-либо мастерство либо ремесло, легко ремесленник. Гении эти бессчётны и разнообразны, и Эрот — один из них.

— Кто же его мать и отец? — задал вопрос я.

— Говорить об этом продолжительно, — отвечала она, — но все-таки я тебе поведаю.

В то время, когда появилась Афродита, всевышние собрались на пир, и в числе их был Порос, сын Метиды. Лишь они отобедали — а еды у них было всласть, — как пришла просить подаяния Пения и стала у дверей. И вот Порос, охмелев от нектара — вина тогда еще не было, — вышел в сад Зевса и, отяжелевший, уснул. В этот самый момент Пения, задумав в собственной бедности родить ребенка от Пороса, прилегла к нему и зачала Эрота. Вот из-за чего Эрот — слуга и спутник Афродиты: так как он был зачат на празднике рождения данной богини; помимо этого, он по самой собственной природе обожает прекрасное: так как Афродита красивая женщина. Потому, что же он сын Пороса и Пении, дело с ним обстоит так: в первую очередь он неизменно беден и, вопреки распространенному точке зрения, совсем не красив и не ласков, а неотёсан, неопрятен, не обут и бездомен; он валяется на обнажённой почва, под открытым небом, у дверей, на улицах и, как подлинный сын собственной матери, из потребности не выходит. Но иначе, он по-отцовски тянется к красивому и идеальному, он храбр, смел и силен, он искусный ловец, без конца строящий козни, он жаждет разумности и достигает ее, он всю жизнь занят философией, он искусный чародей, софист и колдун. По природе собственной он ни бессмертен, ни смертен: в одинаковый сутки он то живет и расцветает, в случае если дела его хороши, то умирает, но, унаследовав природу отца, оживает снова. Все, что он ни получает, идет прахом, отчего Эрот ни при каких обстоятельствах не бывает ни богат, ни беден.

Он находится кроме этого посредине между невежеством и мудростью, и вот из-за чего. Из всевышних никто не занимается философией и не хочет стать умным, потому, что всевышние и без того уже умны; да и по большому счету тот, кто умён, к мудрости не пытается. Но не занимаются философией и не хотят стать умными опять-таки и невежды. Так как тем-то и скверно невежество, что человек и не красивый, и не идеальный, и не умный в полной мере доволен собой. А кто не уверен в том, что в чем-то испытывает недостаток, тот и не хочет того, в чем, согласно его точке зрения, не испытывает потребности.

— Так кто же, Диотима, — задал вопрос я, — пытается к мудрости, коль не так долго осталось ждать ни мудрецы, ни невежды философией не занимаются?

Обращение Сократа в Афинском суде по окончании смертного решения суда. Платон: Апология Сократа.


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: