Речь федра: древнейшее происхождение эрота

Платон. Пир

Введение. Аполлодор

Пару дней назад, в то время, когда я шел в город из дому, из Фалера, один мой знакомый увидал меня позади и шутливо окликнул с далека.

— Эй, — крикнул он, — Аполлодор, фалерский обитатель, погоди-ка!

Я остановился и подождал.

— Аполлодор, — сообщил он, — а ведь я именно искал тебя, дабы расспросить о том пире у Агафона, где были Сократ, Алкивиад и другие, и выяснить, что же это за речи в том месте велись о любви. Один человек говорил мне о них со слов Феникса, сына Филиппа, и заявил, что ты также все это знаешь. Но сам он ничего толком не имел возможности сказать, а потому поведай-ка мне обо всем этом ты — так как тебе больше всех пристало передавать речи твоего приятеля. Но сперва сообщи мне, находился ли ты сам при данной беседе либо нет?

И я ответил ему:

— По всей видимости, тот, кто тебе говорил, в самом деле не поведал тебе ничего толком, если ты думаешь, словно бы беседа, о которой ты задаёшь вопросы, происходила сравнительно не так давно, так что я имел возможность в том месте находиться.

— Да, как раз так я и думал, — отвечал он.

— Да что ты, Главкон? — вскрикнул я. — Разве ты не знаешь, что Агафон уже много лет тут не живет? А с того времени как я начал проводить время с Сократом и забрал за правило каждый день примечать все, что он говорит совершает, не прошло и трех лет. Дотоле я бродил где придется, мня, что занимаюсь чем-то стоящим, а был жалок, как любой из вас, — к примеру, как ты сейчас, если ты думаешь, что лучше заниматься чем угодно, лишь не философией. — Чем смеяться над нами, — ответил он, — лучше сообщи мне, в то время, когда состоялась эта беседа.

— Во времена отечественного детства, — отвечал я, — в то время, когда Агафон взял приз за первую собственную катастрофу, через день после того, как он жертвоприношением отпраздновал эту победу вместе с хоревтами.

— В далеком прошлом, выясняется, было дело. Кто же говорил об этом тебе, не сам ли Сократ?

— Нет, не Сократ, а тот же, кто и Фениксу, — некоторый Аристодем из Кидафин, мелкий таковой, неизменно босоногий; он находился при данной беседе, по причине того, что был тогда, думается, одним из самых пылких почитателей Сократа. Но, и самого Сократа я кое о чем расспрашивал, и тот подтвердил мне его рассказ.

— Так из-за чего бы тебе не поделиться со мной? Так как по пути город комфортно и сказать и слушать.

Вот мы и вели по пути беседу об этом: потому я и ощущаю себя, как я уже увидел сначала, достаточно подготовленным. И если вы желаете, дабы я поведал все это и вам, пускай будет по-вашему. Так как я неизменно безмерно рад случаю вести либо слушать философские речи, не говоря уже о том, что сохраняю надежду извлечь из них какую-то пользу; но в то время, когда я слышу другие речи, в особенности ваши простые речи дельцов и богачей, на меня нападает тоска, и мне делается жаль вас, моих друзей, по причине того, что вы думаете, словно бы дело делаете, а сами лишь зря время тратите. Вы же, возможно, вычисляете несчастным меня, и я допускаю, что вы правы; но что несчастны вы — это я не то что допускаю, а знаю твердо.

— Всегда-то ты однообразен, Аполлодор: всегда ты поносишь себя и других и, думается, решительно всех, не считая Сократа, вычисляешь хорошими сожаления, а уже себя самого — в первую голову. За что прозвали тебя бесноватым, этого я не знаю, но в речах твоих ты и правда неизменно таков: ты нападаешь на себя и на всю землю, не считая Сократа.

— Ну как же мне не бесноваться, милейший, как мне не терять терпение , в случае если таково мое вывод и обо мне самом, и о вас.

— Не следует на данный момент вследствие этого пререкаться, Аполлодор. Лучше выполни отечественную просьбу и поведай, какие конкретно в том месте велись речи.

— Они были для того чтобы приблизительно рода… Но я постараюсь, пожалуй, поведать вам все по порядку, так же как и сам Аристодем мне говорил.

Итак, он встретил Сократа — умытого и в сандалиях, что с тем редко случалось, и задал вопрос его, куда это он так вырядился. Тот ответил:

— На ужин к Агафону. День назад я сбежал с победного торжества, испугавшись многолюдного сборища, но дал обещание прийти сейчас. Вот я и принарядился, дабы явиться к красивому мужчине прекрасным. Ну а ты, — заключил он, — не желаешь ли ты пойти на пир без приглашения?

И он ответил ему:

— Как ты прикажешь!

— При таких условиях, — сообщил Сократ, — отправимся совместно и, во трансформацию поговорки, докажем, что к людям хорошим на пир хороший без зова приходит. А ведь Гомер не просто исказил эту поговорку, но, возможно сообщить, надругался над ней. Изобразив Агамемнона очень доблестным солдатом, а Менелая не сильный копейщиком, он вынудил менее хорошего Менелая явиться без приглашения к более хорошему Агамемнону, в то время, когда тот приносил жертву и давал пир.

Выслушав это, Аристодем сообщил:

— Опасаюсь, что выйдет не по-моему, Сократ, а скорее по Гомеру, в случае если я, человек обыкновенный, приду без приглашения на пир к мудрецу. Сумеешь ли ты, приведя меня, как-нибудь оправдаться? Так как я же не соглашусь, что явился незваным, а сообщу, что пригласил меня ты.

— Путь совершая вдвоем, — возразил он, — мы обсудим, что нам сообщить. Пошли!

Обменявшись такими приблизительно словами, они отправились в путь. Сократ, предаваясь своим мыслям, всю дорогу отставал, а в то время, когда Аристодем останавливался его подождать, приказал ему идти вперед. Придя к дому Агафона, Аристодем застал дверь открытой, в этот самый момент, он утвержает, что случилось что-то забавное. К нему в тот же час выбежал раб и отвел его в том направлении, где уже возлежали готовые приступить к ужину гости. Когда Агафон заметил вошедшего, он приветствовал его такими словами:

— А, Аристодем, ты пришел кстати, — именно поужинаешь с нами. В случае если же ты по какому-нибудь делу, то отложи его до другого раза. Так как я и день назад уже искал тебя, дабы пригласить, но нигде не отыскал. А Сократа что же ты не стал причиной нам?

— И я, — продолжал Аристодем, — обернулся, а Сократ, смотрю, не идет следом; было нужно растолковать, что сам я пришел с Сократом, что и пригласил меня ко мне ужинать.

— И превосходно сделал, что пришел, — ответил хозяин, — но где же он?

— Он только что вошел ко мне следом за мною, я и сам не могу осознать, куда он девался.

— Ну-ка, — сообщил Агафон слуге, — поищи Сократа и приведи его ко мне. А ты, Аристодем, размешайся рядом с Эриксимахом!

И раб обмыл ему ноги, дабы он имел возможность возлечь; а второй раб тем временем возвратился и доложил: Сократ, дескать, развернул назад и сейчас стоит в сенях соседнего дома, а на зов идти отказывается.

— Что за бред ты несешь, — сообщил Агафон, — позови его понастойчивей!

Но тут вмешался Аристодем.

— Не требуется, — сообщил он, — покиньте его в покое. Такая уж у него привычка — отойдет куда-нибудь в сторонку и станет в том месте. Я думаю, он не так долго осталось ждать явится, не нужно лишь его трогать.

— Ну что ж, пускай будет по-твоему, — сообщил Агафон. — А нас всех остальных, вы, слуги, прошу вас, угощайте! Подавайте нам все, что захотите, поскольку никаких надсмотрщиков я ни при каких обстоятельствах над вами не ставил. Вычисляйте, что и я, и все остальные приглашены вами на обед, и ублажайте нас так, дабы мы не могли на вас нахвалиться.

После этого они начали ужинать, а Сократа все не было. Агафон неоднократно порывался отправить за ним, но Аристодем этому противился. Наконец Сократ все-таки явился, именно к середине ужина, промешкав, против обыкновения, не так уж продолжительно. И Агафон, возлежавший в одиночестве с краю, сообщил ему:

— Ко мне, Сократ, размешайся рядом со мной, дабы и мне досталась часть той мудрости, которая осенила тебя в сенях. Так как, конечно же, ты отыскал ее и завладел ею, в противном случае ты бы не тронулся с места.

— Прекрасно было бы, Агафон, — отвечал Сократ, садясь, — если бы мудрость имела свойство перетекать, когда мы прикоснемся друг к другу, из того, кто полон ею, к тому, кто безлюден, как перетекает вода по шерстяной нитке из полного сосуда в пустой. В случае если и с мудростью дело обстоит так же, я весьма высоко ценю соседство с тобой: я пологаю, что ты до краев наполнишь меня прекраснейшей мудростью. Так как моя мудрость какая-то ненадежная, плохонькая, она похожа на сон, а твоя блистательна и приносит успех: вон как она, не обращая внимания на твою юность, засверкала позавчера на глазах тридцати с лишним тысяч греков.

— Ты насмешник, Сократ, — сообщил Агафон. — Мало погодя, забрав в судьи Диониса, мы с тобой еще разберемся, кто из нас умнее, а покамест принимайся за ужин!

— После этого, — продолжал Аристодем, — по окончании того как Сократ возлег и все поужинали, они совершили возлияние, спели хвалу всевышнему, выполнили все, что надеется, и приступили к вину. В этот самый момент Павсаний повел такую обращение.

— Прекрасно бы нам, приятели, — сообщил он, — не напиваться допьяна. Я, открыто говоря, ощущаю себя по окончании вчерашней попойки достаточно скверно, и мне нужна некая передышка, как, но, по-моему, и практически всем из вас: вы так как также день назад в этом принимали участие; поразмыслите же, как бы нам выпивать поумеренней.

И Аристофан ответил ему:

— Ты совсем прав, Павсаний, что необходимо всячески стараться выпивать в меру. Я и сам день назад выпил лишнего.

Услыхав их слова, Эриксимах, сын Акумена, сообщил:

— Само собой разумеется, вы правы. Мне хотелось бы лишь выслушать еще одного из вас — Агафона: в силах ли он выпивать?

— Нет, я также не в силах, — ответил Агафон.

— Ну, так нам, думается, повезло, мне, Аристодему, Федру и остальным, — сообщил Эриксимах, — если вы, такие мастера выпивать, сейчас отказываетесь, — мы-то постоянно пьём по капле. Сократ не в счет: он способен и выпивать и не выпивать, так что, как бы мы ни поступили, он будет доволен. А раз никто из присутствующих не расположен, по-моему, выпивать большое количество, я вряд ли кого-либо обижу, в случае если сообщу о пьянстве всю правду. Что опьянение не легко людям, это мне, как доктору, яснее ясного. Мне и самому неохота больше выпивать, и вторым я не рекомендую, в особенности если они еще не оправились от похмелья.

— Сущая действительно, — подхватил Федр из Мирринунта, — я-то и без того неизменно тебя слушаюсь, а уж в то время, когда дело касается врачевания, то и подавно, но сейчас, я думаю, и все остальные, в случае если поразмыслят, с тобой согласятся.

Выслушав их, все сошлись на том, дабы на сегодняшнем пиру допьяна не напиваться, а выпивать просто так, для собственного наслаждения.

— Итак, — сообщил Эриксимах, — раз уж решено, дабы любой выпивал какое количество захочет, без всякого принуждения, я предлагаю отпустить эту только что вошедшую к нам флейтистку, — пускай играется для себя самой либо, в случае если ей угодно, для дам во внутренних покоях дома, а мы посвятим сегодняшнюю отечественную встречу беседе. Какой как раз — это я также, в случае если желаете, могу предложить.

Все объявили, что желают услыхать его предложение. И Эриксимах сообщил:

— Начну я так же, как Меланиппа у Эврипида: Вы не мои слова на данный момент услышите, а отечественного Федра. какое количество раз Федр при мне возмущался: Не стыдно ли, Эриксимах, что, придумывая вторым всевышним и гимны и пэаны, Эроту, такому могучему и великому всевышнему, ни один из поэтов — а их было множество — не написал кроме того похвального слова. Либо забери почтенных софистов: Геракла и других они восхваляют в собственных перечислениях, как, к примеру, лучший Продик. Все это еще не так страно, но в один раз мне попалась книжка, в которой превозносились нужные особенности соли, да и другие вещи подобного рода неоднократно бывали предметом усерднейших восхвалений, а Эрота до сих пор никто еще не отважился достойно прославить, и великий данный всевышний остается в пренебрежении! Федр, мне думается, прав. А исходя из этого мне хотелось бы дать должное Федру и доставить ему наслаждение, тем более что нам, собравшимся тут сейчас, подобает, по-моему, почтить этого всевышнего. Если вы разделяете мое вывод, то мы бы превосходно совершили время в беседе. Пускай любой из нас, справа по кругу, сообщит как возможно лучше похвальное слово Эроту, и первым пускай начнет Федр, что и возлежит первым, и есть отцом данной беседы.

— Против твоего предложения, Эриксимах, — сообщил Сократ, — никто не подаст голоса. Ни мне, раз я утверждаю, что не смыслю ни в чем, не считая любви, ни Агафону с Павсанием, ни, подавно, Аристофану, — так как все, что он делает, связано с Афродитой и Дионисом, — да и по большому счету никому из тех, кого я тут вижу, не к лицу его отклонять. Действительно, мы, возлежащие на последних местах, находимся в менее удачном положении; но в случае если речи отечественных предшественников окажутся достаточно хороши, то с нас и этого будет достаточно. Итак, в хороший час, пускай Федр положит начало и скажет собственный похвальное слово Эроту!

Все, как один, дали согласие с Сократом и присоединились к его пожеланию. Но всего, что сказал любой, Аристодем не запомнил, да и я не запомнил всего, что пересказал мне Аристодем. Я передам вам из каждой речи то, что показалось мне самоё достойным памяти.

Обращение Федра: старейшее происхождение Эрота

Итак, первым, как я уже сообщил, сказал Федр, а начал он с того, что Эрот — это великий всевышний, которым боги и люди восхищаются по ряду причин, и не в последнюю очередь из-за его происхождения: так как почетно быть старейшим всевышним. А доказательством этого помогает отсутствие у него своих родителей, о которых не упоминает ни один рассказчик и ни один поэт. Гесиод говорит, что сперва появился Хаос, а следом

Широкогрудая Гея, общий приют надёжный,

С нею Эрот…

В том, что эти двое, другими словами Почва и Эрот, появились по окончании Хаоса, с Гесиодом согласен и Акусилай. А Парменид говорит о рождающей силе, что

Первым из всех всевышних она сотворила Эрота.

Так, очень многие сходятся на том, что Эрот — всевышний старейший. А как старейший всевышний, он явился для нас источником величайших благ. Я, по крайней мере, не знаю большего блага для парня, чем хороший влюбленный, а для влюбленного — чем хороший любимый. Так как тому, чем надлежит постоянно руководствоваться людям, желающим прожить собственную жизнь безупречно, никакая родня, никакие почести, никакое достаток, да и по большому счету ничто на свете не научит их лучше, чем любовь. Чему же она обязана их учить? Стыдиться постыдного и честолюбиво стремиться к красивому, без чего ни государство, ни отдельный человек не могут ни на какие конкретно великие и хорошие дела. Я утверждаю, что, в случае если влюбленный совершит какой-нибудь недостойный поступок либо по трусости спустит обидчику, он меньше страдает, в случае если уличит его в этом папа, друг либо еще кто-нибудь, — лишь не его любимец. То же, как мы подмечаем, происходит и с любимым: будучи уличен в каком-нибудь неблаговидном поступке, он стыдится больше всего тех, кто его обожает. И если бы вероятно было образовать из влюбленных и их возлюбленных государство либо, к примеру, войско, они руководили бы им наилучшим образом, избегая всего постыдного и соревнуясь между собой; а сражаясь совместно, такие люди кроме того и в малом числе побеждали бы, как говорится, любого соперника: так как покинуть строй либо кинуть оружие влюбленному легче при ком угодно, чем при любимом, и часто он предпочитает смерть такому позору; а уж кинуть возлюбленного на произвол судьбы либо не оказать помощь ему, в то время, когда он в опасности, — да разве найдется на свете таковой трус, в которого сам Эрот не вдохнул бы доблесть, уподобив его прирожденному храбрецу? И в случае если Гомер говорит, что некоторым храбрецам отвагу внушает всевышний, то любящим дает ее не кто другой, как Эрот.

Ну, а погибнуть приятель за приятеля готовы одни лишь любящие, причем не только мужчины, но и дамы. У греков убедительно доказала это Алкестида, дочь Пелия: она одна решилась погибнуть за супруга, не смотря на то, что у него были еще живы мать и отец. Благодаря собственной любви она так превзошла обоих в привязанности к их сыну, что всем продемонстрировала: они лишь считаются его родственниками, а в действительности — чужие ему люди; данный ее подвиг был одобрен не только людьми, но и всевышними, и в случае если из множества смертных, совершавших красивые дела, всевышние только считанным даровали почетное право возвращения души из Аида, то ее душу они выпустили оттуда, восхитившись ее поступком. Так, и всевышние также высоко чтут самоотверженность и преданность в любви. Но Орфея, сына Эагра, они спровадили из Аида ни с чем и продемонстрировали ему только призрак жены, за которой тот явился, но не выдали ее самой, сочтя, что он, как кифаред, через чур изнежен, если не отважился, как Алкестида, из-за любви погибнуть, а умудрился пробраться в Аид живым. Исходя из этого всевышние наказали его, сделав так, что он погиб от рук дамы, тогда как Ахилла, сына Фетиды, они почтили, отправив на Острова блаженных; определив от матери, что он погибнет, в случае если убьет Гектора, а если не убьет, то возвратится к себе и доживет до старости, Ахилл смело предпочел прийти на помощь Патроклу и, отомстив за собственного поклонника, принять смерть не только за него, но и за ним. И за то, что он был так предан влюбленному в него, безмерно восхищенные всевышние почтили Ахилла особенным отличием. Эсхил говорит бред, утверждая, словно бы Ахилл был влюблен в Патрокла: так как Ахилл был не только прекраснее Патрокла, как, но, и по большому счету всех храбрецов, но, по словам Гомера, и значительно моложе, так что у него кроме того борода еще не росла. И в действительности, высоко ценя добродетель в любви, всевышние больше восхищаются, и дивятся, и благодетельствуют в том случае, в то время, когда любимый предан влюбленному, чем в то время, когда влюбленный предан предмету собственной любви. Так как любящий божественнее любимого, по причине того, что вдохновлен всевышним. Вот из-за чего, отправив Ахилла на Острова блаженных, всевышние удостоили его большей чести, чем Алкестиду. Итак, я утверждаю, что Эрот — самый старый, самый почтенный и наболее сильный из всевышних, самый способный наделить людей доблестью и даровать им счастье при жизни и по окончании смерти.

ПЛАТОН — Федр. Тимей. Критий (аудиокнига)


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: