Речь сократа: цель эрота – овладение благом

И Сократ, продолжал Аристодем, начал приблизительно так:

– Ты продемонстрировал в собственной речи воистину красивый пример, дорогой Агафон, в то время, когда сказал, что прежде нужно сообщить о самом Эроте и его особенностях, а позже уже о его делах. Такое начало весьма мне по душе. Так вот, потому, что ты замечательно а также блестяще разобрал свойства Эрота, ответь-ка мне вот что. Имеется ли Эрот обязательно любовь к кому-то либо нет? Я не задаю вопросы, любовь ли это, скажем, к отцу либо матери – забавен был бы вопрос, имеется ли Эрот любовь к матери либо отцу, – нет, я задаю вопросы тебя так, как задал вопрос бы ну, к примеру, об отце: раз он папа, то так как он обязательно доводится отцом кому-то? Если бы ты захотел ответить на это верно, ты бы, возможно, сообщил мне, что папа неизменно

доводится отцом дочери либо сыну, не так ли?

– Само собой разумеется, – отвечал Агафон.

– И мать совершенно верно так же, не правда ли?

Агафон дал согласие и с этим.

– Тогда ответь еще на вопрос-второй, дабы тебе легче было осознать, чего я желаю. В случае если брат вправду брат, то так как он в обязательном порядке брат кому-то?

Агафон отвечал, что это так.

– Брату, следовательно, либо сестре? – задал вопрос Сократ.

Агафон отвечал утвердительно.

– Сейчас, – сообщил Сократ, – постарайся ответить по поводу любви. Имеется ли Эрот любовь к кому-нибудь либо нет?

– Да, само собой разумеется.

– Так вот, запомни это покрепче и помни, а до тех пор пока ответь, желает ли Эрот к тому, кто является предметом любви, либо нет?

– Само собой разумеется, желает, – отвечал Агафон.

– В то время, когда же он обожает и желает: в то время, когда владеет предметом любви либо в то время, когда не владеет?

– По всей видимости, в то время, когда не владеет, – сообщил Агафон.

– А возможно, – задал вопрос Сократ, – это не просто возможность, но необходимость, что желание вызывает то, чего недостает, в противном случае, в чем нет недочёта? Мне, к примеру, Агафон, очень сильно сдается, что это необходимость. А тебе как?

– И мне также, – сообщил Агафон.

– Хороший ответ. Итак, захотел бы, к примеру, высокий быть высоким, а сильный сильным?

– Мы же дали согласие, что это нереально. Так как у того, кто владеет этими качествами, нет недочёта в них.

– Верно. Ну, а вдруг сильный, – продолжал Сократ, – желает быть сильным, проворный проворным, здоровый здоровым и без того потом? В этом случае возможно, пожалуй, думать, что люди, уже владеющие какими-то особенностями, хотят именно того, чем они владеют. Так вот, дабы не было никаких недоразумений, я разглядываю и данный случай. Так как в случае если рассудить, Агафон, то эти люди неизбежно должны уже на данный момент владеть упомянутыми особенностями – как же им еще и хотеть их? А дело тут вот в чем. В случае если кто-нибудь говорит: «Я хоть и здоров, а желаю быть здоровым, я хоть и богат, а желаю быть богатым, другими словами хочу того, что имею», – мы вправе сообщить ему: Ты, дорогой, владея достатком, здоровьем и силой, желаешь владеть ими и в будущем, потому, что на данный момент ты все это волей-неволей имеешь. Исходя из этого, говоря: «Я хочу того, что у меня имеется», ты говоришь, в сущности: «Я желаю, дабы то, что у меня имеется на данный момент, было у меня и в будущем». Дал согласие бы он с нами?

Агафон ответил, что дал согласие бы. Тогда Сократ сообщил:

– А не означает ли это обожать то, чего у тебя еще нет и чем не владеешь, если ты желаешь сохранить на будущее то, что имеешь сейчас?

– Само собой разумеется, значит, – отвечал Агафон.

– Следовательно, и данный человек, и каждый второй хочет того, чего нет налицо, чего он не имеет, что не есть он сам и в чем испытывает потребность, и предметы, вызывающие желание и любовь, как раз таковы?

– Да, само собой разумеется, – отвечал Агафон.

– Ну, а сейчас, – продолжал Сократ, – подведем итог сообщённому. Итак, во-первых, Эрот это неизменно любовь к кому-то либо к чему-то, а во-вторых, предмет ее – то, в чем испытываешь потребность, не так ли?

– Да, – отвечал Агафон.

– Отыщи в памяти вдобавок, любовью к чему назвал ты в собственной речи Эрота? В случае если желаешь, я напомню тебе. По-моему, ты сообщил что-то наподобие того, что дела всевышних пришли в порядок благодаря любви к красивому, потому, что, дескать, любви к некрасивому не бывает? Не таков ли был суть твоих слов?

– Да, как раз таков, – отвечал Агафон.

– И сообщено это было в полной мере справедливо, приятель мой, – продолжал Сократ. – Но не получается ли, что Эрот – это любовь к красоте, а не к безобразию?

Агафон согласился с этим.

– А не дали согласие ли мы, что обожают то, в чем нуждаются и чего не имеют?

– Дали согласие, – отвечал Агафон.

– И значит, Эрот лишен красоты и испытывает недостаток в ней?

– Выходит, что так, – сообщил Агафон.

– Так неужто ты назовешь красивым то, что совсем лишено красоты и испытывает недостаток в ней?

– Нет, само собой разумеется.

– И ты все еще утверждаешь, что Эрот красив, – в случае если дело обстоит так?

– Получается, Сократ, – отвечал Агафон, – что я сам не знал, что тогда сказал.

– А ведь ты и в действительности замечательно сказал, Агафон. Но сообщи еще вот что. Не думается ли тебе, что хорошее замечательно?

– Думается.

– Но в случае если Эрот испытывает недостаток в красивом, а хорошее замечательно, то, значит, он испытывает недостаток и в добре.

– Я, – сообщил Агафон, – не в силах спорить с тобой, Сократ. Пускай будет по-твоему.

– Нет, дорогой мой Агафон, ты не в силах спорить с истиной, а спорить с Сократом дело нехитрое.

Но сейчас я покину тебя в покое. Я постараюсь передать вам обращение об Эроте, которую услыхал некогда от одной мантинеянки, диотимы, дамы весьма сведущей и в этом и во многом втором и добившейся в один раз для афинян на протяжении жертвоприношения перед чумой десятилетней отсрочки данной болезни, – а диотима-то и просветила меня в том, что касается любви, – так вот, я постараюсь передать ее обращение, как это в моих силах, собственными словами, отправляясь от того, в чем мы с Агафоном только что дали согласие.

Итак, следуя твоему, Агафон, примеру, необходимо сперва узнать, что такое Эрот и каковы его свойства, а позже уже, каковы его дела. Легче всего, мне думается, узнать это так же, как некогда та чужеземка, а она задавала мне вопрос за вопросом. Я сказал ей тогда приблизительно то же, что мне на данный момент Агафон: Эрот – это великий всевышний, это любовь к красивому. А она доказала мне теми же аргументами, какими я на данный момент Агафону, что он, вопреки моим утверждениям, совсем не красив и вовсе не хорош. И тогда я задал вопрос ее:

– Что ты говоришь, диотима? Значит, Эрот некрасив и подл?

А она ответила:

– Не богохульствуй! Неужто то, что не замечательно, обязательно должно быть, по-твоему, ужасным?

– Само собой разумеется.

– И значит, то, что не мудро, обязательно невежественно? Разве ты не подмечал, что между невежеством и мудростью имеется что-то среднее?

– Что же?

– Значит, тебе неизвестно, что верное, но не подкрепленное объяснением вывод нельзя назвать знанием? В случае если нет объяснения, какое же это знание? Но это и не невежество. Так как в случае если это соответствует тому, что имеется в действительности, какое же это невежество? По-видимому, верное представление – это что-то среднее между невежеством и пониманием.

– Ты права, – сообщил я.

– А при таких условиях не находись на том, что все, что не замечательно, безобразно, а все, что не добро, имеется зло. И, признав, что Эрот не красив и кроме этого не хорош, не думай, что он должен быть ужасен и зол, а вычисляй, что он находится где-то посредине между этими крайностями.

– И все-таки, – возразил я, – все признают его великим всевышним.

– Ты имеешь в виду всех несведущих либо кроме этого и сведущих? – задала вопрос она.

– Всех по большому счету.

– Как же смогут, Сократ, – захохотала она, – признавать его великим всевышним те люди, каковые и всевышним-то его не вычисляют?

– Кто же это такие? – задал вопрос я.

– Ты первый, – отвечала она, – я вторая.

– Как можешь ты так сказать? – задал вопрос я.

– Весьма легко, – отвечала она. – Сообщи мне, разве ты не утверждаешь, что все всевышние блаженны и красивы? Либо, возможно, ты осмелишься о ком-нибудь из всевышних заявить, что он не красив и не блажен?

– Нет, клянусь Зевсом, не осмелюсь, – ответил я.

– А блаженным ты именуешь не тех ли, кто красив и хорош?

– Да, как раз так.

– Но так как по поводу Эрота ты признал, что, не отличаясь ни добротою, ни красотой, он желает к тому, чего у него нет.

– Да, я это признал.

– Так как же он бывает всевышним, в случае если обделен красотой и добротою?

– Думается, он в самом деле не имеет возможности им быть.

– Вот видишь, – сообщила она, – ты также не вычисляешь Эрота всевышним.

– Так что же такое Эрот? – задал вопрос я. – Смертный?

– Нет, никоим образом.

– А кто же?

– Как мы уже узнали, что-то среднее между бессмертным и смертным.

– Кто же он, диотима?

– Великий гений, Сократ. Так как все гении являются что-то среднее между смертным и богом.

– Каково же из назначение?

– Быть посредниками и истолкователями между богами и людьми, передавая всевышним жертвы и молитвы людей, а людям вознаграждения и наказы богов за жертвы. Пребывая посредине, они заполняют промежуток между теми и другими, так что Вселенная связана внутренней связью. Благодаря им вероятны всякие прорицания, жреческое мастерство и по большому счету все, что относится к жертвоприношениям, таинствам, заклинаниям, чародейству и пророчеству. Не соприкасаясь с людьми, всевышние общаются и разговаривают с ними лишь черед посредство гениев – и наяву и во сне. И кто сведущ в аналогичных делах, тот человек божественный, а сведущий во всем другом, будь то какое-либо мастерство либо ремесло, легко ремесленник. Гении эти бессчётны и разнообразны, и Эрот – один из них.

– Кто же его мать и отец? – задал вопрос я.

– Говорить об этом продолжительно, – отвечала она, – но все-таки я тебе поведаю.

В то время, когда появилась Афродита, всевышние собрались на пир, и в числе их был Порос, сын Метиды. Лишь они отобедали – а еды у них было всласть, – как пришла просить подаяния Пения и стала у дверей. И вот Порос, охмелев от нектара – вина тогда еще не было, – вышел в сад Зевса и, отяжелевший, уснул. В этот самый момент Пения, задумав в собственной бедности родить ребенка от Пороса, прилегла к нему и зачала Эрота. Вот из-за чего Эрот – слуга и спутник Афродиты: так как он был зачат на празднике рождения данной богини; помимо этого, он по самой собственной природе обожает прекрасное: так как Афродита красивая женщина. Потому, что же он сын Пороса и Пении, дело с ним обстоит так: в первую очередь он неизменно беден и, вопреки распространенному точке зрения, совсем не красив и не ласков, а неотёсан, неопрятен, не обут и бездомен; он валяется на обнажённой почва, под открытым небом, у дверей, на улицах и, как подлинный сын собственной матери, из потребности не выходит. Но иначе, он по-отцовски тянется к красивому и идеальному, он храбр, смел и силен, он искусный ловец, без конца строящий козни, он жаждет разумности и достигает ее, он всю жизнь занят философией, он искусный чародей, софист и колдун. По природе собственной он ни бессмертен, ни смертен: в одинаковый сутки он то живет и расцветает, в случае если дела его хороши, то умирает, но, унаследовав природу отца, оживает снова. Все, что он ни получает, идет прахом, отчего Эрот ни при каких обстоятельствах не бывает ни богат, ни беден. Он находится кроме этого посредине между невежеством и мудростью, и вот из-за чего. Из всевышних никто не занимается философией и не хочет стать умным, потому, что всевышние и без того уже умны; да и по большому счету тот, кто умён, к мудрости не пытается. Но не занимаются философией и не хотят стать умными опять-таки и невежды. Так как тем-то и скверно невежество, что человек и не красивый, и не идеальный, и не умный в полной мере доволен собой. А кто не уверен в том, что в чем-то испытывает недостаток, тот и не хочет того, в чем, согласно его точке зрения, не испытывает потребности.

– Так кто же, Диотима, – задал вопрос я, – пытается к мудрости, коль не так долго осталось ждать ни мудрецы, ни невежды философией не занимаются?

– светло и ребенку, – отвечала она, – что занимаются ею те, кто находится посредине между невеждами и мудрецами, а Эрот к ним и в собственности. Так как мудрость – это одно из самых красивых на свете благ, а Эрот – это любовь к красивому, исходя из этого Эрот не имеет возможности не быть философом, т.е. любителем мудрости, а философ занимает промежуточное положение между невеждой и мудрецом. Обязан же он этим опять-таки собственному происхождению: так как папа у него умён и богат, а мать не владеет ни мудростью, ни достатком. Такова, дорогой Сократ, природа этого гения. Что же касается твоего мнения об Эроте, то в нем нет ничего необычного. Если судить по твоим словам, ты думал, что Эрот имеется предмет любви, а не любящее начало. Потому-то, я думаю, Эрот и показался тебе таким красивым. Так как предмет любви и в действительности и красив, и ласков, и полон совершенства, и хорош зависти. А любящее начало имеет второй вид, таковой, приблизительно, как я на данный момент обрисовала.

Тогда я сообщил ей:

– Пускай так, чужеземка, ты сказала замечательно. Но в случае если Эрот таков, какая польза от него людям?

– А это, Сократ, – сообщила она, – я на данный момент и постараюсь тебе растолковать. Итак, свойства и происхождение Эрота тебе известны, а воображает он собой, как ты говоришь, любовь к красивому. Ну, а если бы нас задали вопрос: «Что же это такое, Сократ и диотима, любовь к красивому?» – либо, выражаясь еще правильнее: «Чего же желает тот, кто обожает красивое?»

– Дабы оно стало его уделом, – ответил я.

– Но твой ответ, – сообщила она, – влечет за собой следующий вопрос, в частности: «Что же купит тот, чьим уделом станет красивое?»

Я заявил, что не могу ответить на таковой вопрос сходу.

– Ну, а вдруг заменить слово «красивое» словом «благо» и задать вопрос тебя: «Сообщи, Сократ, чего желает тот, кто обожает благо?»

– Дабы оно стало его уделом, – отвечал я.

– А что получает тот, чьим уделом окажется благо? – задала вопрос она.

– На это, – сообщил я, – ответить легче. Он будет радостен.

– Верно, радостные радостны вследствие того что владеют благом, – подтвердила она. – А задавать вопросы, из-за чего желает быть радостным тот, кто желает им быть, незачем. Твоим ответом вопрос, по-видимому, исчерпан.

– Ты права, – дал согласие я.

– Ну, а это эта любовь и желание свойственны, по-твоему, всем людям, и неизменно ли они хотят себе блага, по-твоему?

– Да, – отвечал я. – Это свойственно всем.

– Но в случае если все и постоянно любят одно да и то же, – сообщила она, – то отчего же, Сократ, мы говорим не обо всех, что они обожают, а об одних говорим так, а о вторых – нет?

– Я и сам этому удивляюсь, – отвечал я.

– Не удивляйся, – сообщила она. – Мы одну какую-то разновидность любви и, закрепляя за ней наименование неспециализированного понятия, именуем любовью лишь ее, а другие разновидности именуем в противном случае.

– К примеру? – задал вопрос я.

– Изволь, – отвечала она. – Ты знаешь, творчество – понятие широкое. Все, что приводит к переходу из небытия в бытие, – творчество, и, следовательно, создание любых ремесла и произведений искусства возможно назвать творчеством, а всех создателей – их творцами.

– Совсем правильно, – дал согласие я.

– Но, – продолжала она, – ты знаешь, что они не именуются творцами, а именуются в противном случае, потому что из всех видов творчества выделена одна область – область стихотворных размеров и музыки, к которой и принято относить наименование «творчество». Творчеством зовется лишь она, а творцами-поэтами – лишь те, кто в ней подвизается.

– Совсем правильно, – дал согласие я.

– Так же обстоит дело и с любовью. По сути, всякое желание блага и счастья – это для всякого великая и коварная любовь. Но о тех, кто предан таким ее видам, как корыстолюбие, любовь к телесным упражнениям, любовь к мудрости, не говорят, что они обожают и что они влюблены, – лишь к тем, кто занят и увлечен одним только определенным видом любви, относят неспециализированные заглавия «любовь», «обожать» и «влюбленные».

– Пожалуй, это действительно, – сообщил я.

– Кое-какие утверждают, – продолжала она, – что обожать – значит искать собственную половину. А я утверждаю, что ни добрая половина, ни целое не позовёт любви, если не представляет собой, приятель мой, какого-либо блага. Люди желают, дабы им отрезали ноги и руки, в случае если эти части собственного их тела кажутся им негодными. Так как ценят люди вовсе не собственный, в случае если, само собой разумеется, не именовать все хорошее своим и родственным себе, а все плохое – чужим, – нет, обожают они лишь хорошее. А ты как думаешь?

– Я думаю так же, – отвечал я.

– Запрещено ли исходя из этого просто заявить, что люди обожают благо?

– Возможно, – ответил я.

– А не добавить ли, – продолжала она, – что люди обожают и владеть благом?

– Добавим.

– И не только владеть им, но владеть всегда?

– Добавим и это.

– Не есть ли, одним словом, любовь не что иное, как любовь к вечному обладанию благом?

– Ты говоришь сущую правду, – сообщил я.

– Ну, а вдруг любовь – это неизменно любовь к благу, – сообщила она, – то сообщи мне, как должны поступать те, кто к нему пытается, дабы их рвение и пыл возможно было назвать любовью? Что они должны делать, ты можешь сообщить?

– Если бы имел возможность, – отвечал я, – я не восхищался бы твоей мудростью и не ходил к тебе, дабы все это определить.

– Ну, так я отвечу тебе, – сообщила она. – Они должны родить в красивом как телесно, так и духовно.

– Необходимо быть гадателем, – сообщил я, – чтобы выяснить, что ты имеешь в виду, а мне это неясно.

– Ну что ж, – отвечала она, – сообщу яснее. дело в том, Сократ, что все люди беременны как телесно, так и духовно, и, в то время, когда они достигают известного возраста, природа отечественная требует разрешения от бремени. Разрешиться же она может лишь в красивом, но не в некрасивом. женщины и Соитие мужчины имеется такое разрешение. И это дело божественное, потому что рождение и зачатие сущность проявления бессмертного начала в существе смертном. Ни то ни второе не имеет возможности случиться в неподходящем, а неподходящее для всего божественного – это непотребство, в то время как красивое – это подходящее. Так, Мойра и Илифия всякого рождения – это Красота. Исходя из этого, приблизившись к красивому, беременное существо проникается весельем и радостью, родит и создаёт на свет, а приблизившись к некрасивому, мрачнеет, огорчается, съеживается, отворачивается, замыкается и, вместо того дабы родить, тяготится задержанным в утробе плодом. Вот из-за чего беременные и те, кто уже на сносях, так жаждут красивого – оно избавляет их от великих родильных мук. Но любовь, – заключила она, – вовсе не есть рвение к красивому, как то тебе, Сократ, думается.

– А что же она такое?

– Рвение родить и произвести на свет в красивом.

– Возможно, – сообщил я.

– без сомнений, – сообщила она. – А из-за чего как раз родить? да вследствие того что рождение – это вечности и та доля бессмертия, которая отпущена смертному существу. Но в случае если любовь, как мы дали согласие, имеется рвение к вечному обладанию благом, то наровне с благом нельзя не хотеть и бессмертия. Соответственно, любовь – это рвение и к бессмертию.

Всему этому она учила меня всегда, в то время, когда разговаривала со мной о любви. А в один раз она задала вопрос меня:

– В чем, по-твоему, Сократ, обстоятельство данной этого вожделения и любви? Не подмечал ли ты, в сколь неординарном состоянии бывают все животные, и наземные и пернатые, в то время, когда они охвачены страстью деторождения? Они пребывают в амурной горячке сперва на протяжении спаривания, а позже – в то время, когда кормят детенышей, для которых они готовы и бороться с самыми сильными, как бы ни были не сильный сами, и погибнуть, и недоедать, лишь дабы их выкормить, и по большому счету сносить все, что угодно. О людях еще возможно поразмыслить, – продолжала она, – что они делают это по велению разума, но в чем обстоятельство таких амурных порывов у животных, ты можешь сообщить?

И я опять заявил, что не знаю.

– И ты рассчитываешь стать знатоком любви, – задала вопрос она, – не осознав этого?

– Но так как я же, как я только что сообщил, потому и хожу к тебе, диотима, что мне нужен преподаватель. Назови же мне обстоятельство и этого и всего другого, относящегося к любви!

– Так вот, – сообщила она, – если ты убедился, что любовь по природе собственной – это рвение к тому, о чем мы неоднократно уже говорили, то в этот самый момент тебе нечему удивляться. Так как у животных, так же как и у людей, смертная природа пытается стать по возможности бессмертной и вечной. А достигнуть этого она может лишь одним методом – порождением, оставляя всегда новое вместо ветхого; так как кроме того за то время, покуда о любом живом существе говорят, что оно живет и остается самим собой – человек, к примеру, от младенчества до старости считается одним и тем же лицом, – оно ни при каких обстоятельствах не бывает одним и тем же, хоть и числится прошлым, а постоянно обновляется, что-то обязательно теряя, будь то волосы, плоть, кости, кровь либо по большому счету все телесное, да и не только телесное, но да и то, что в собственности душе: ни у кого не остаются без изменений ни его привычки и нрав, ни мнения, ни жажды, ни эйфории, ни горести, ни страхи, неизменно что-то появляется, а что-то теряется. Еще необычнее, но, обстоит дело с отечественными знаниями: кроме того что какие-то знания у нас появляются, а какие-то мы утрачиваем и, следовательно, ни при каких обстоятельствах не бываем прошлыми и в отношении знаний, – такова же участь каждого вида знаний в отдельности. То, что именуется упражнением, обусловлено не чем иным, как убылью знания, потому что забвение – это убыль какого-либо знания, а упражнение, заставляя нас снова вспоминать забытое, сохраняет нам знание так, что оно думается прошлым. Так вот, таким же образом сохраняется и все смертное: в отличие от божественного, оно не остается неизменно одним и тем же, но, устаревая и уходя, оставляет новое собственный подобие. Вот каким методом, Сократ, – заключила она, – приобщается к бессмертию смертное – и тело, и все другое. другого метода нет. Не удивляйся же, что каждое живое существо по природе собственной заботится о собственном потомстве. Бессмертия для сопутствует всему на свете рачительная эта любовь.

Выслушав ее обращение, я пришел в удивление и сообщил:

– Да неужто, премудрая Диотима, это вправду так?

И она отвечала, как отвечают подлинные мудрецы:

– Можешь верить в этом, Сократ. Забери людское честолюбие – ты удивишься его бессмысленности, если не отыщешь в памяти то, что я сообщила, и потеряешь из виду, как одержимы люди жаждой сделать громким собственный имя, «дабы на вечное время стяжать бессмертную славу», для которой они готовы подвергать себя еще громадным опасностям, чем для собственных детей, тратить деньги, сносить каждые тяготы, погибнуть, наконец. Ты думаешь, – продолжала она, – Алкестиде захотелось бы погибнуть за Адмета, Ахиллу – за Патроклом, а вашему Кодру – для будущего царства собственных детей, если бы все они не сохраняли надежду покинуть ту бессмертную память о собственной добродетели, которую мы и по сей день сохраняем? Я думаю, – сообщила она, – что все делают все для таковой бессмертной славы об их добродетели, и, чем люди лучше, тем больше они и делают. Бессмертие – вот чего они жаждут.

Те, у кого разрешиться от бремени пытается тело, – продолжала она, – обращаются больше к дамам и помогают Эроту как раз так, сохраняя надежду деторождением купить счастье и бессмертие и покинуть о себе память на вечные времена. Беременные же духовно – так как имеется и такие, – пояснила она, – каковые беременны духовно, и притом в большей кроме того мере, чем телесно, – беременны тем, что именно душе и подобает вынашивать. А что ей подобает вынашивать? прочие добродетели и Разум. Родителями их бывают все творцы и те из мастеров, которых возможно назвать изобретательными. Самое же ответственное и красивое – это разуметь, как руководить домом и государством, и именуется это уменье справедливостью и рассудительностью. Так вот, кто смолоду вынашивает духовные качества, храня чистоту и с наступлением возмужалости, но испытывает страстное желание родить, тот, я думаю, также ищет везде красивое, в котором он имел возможность бы разрешиться от бремени, потому что в некрасивом он ни за что не родит. Беременный, он радуется красивому телу больше, чем некрасивому, но особенно рад он, в случае если такое тело встретится ему в сочетании с красивой, добропорядочной и способной душой: для для того чтобы человека он сходу находит слова о добродетели, о том, каким должен быть и чему обязан посвятить себя хороший супруг, и принимается за его воспитание. Проводя время с таким человеком, он соприкасается с красивым и родит на свет то, чем в далеком прошлом беремен. Неизменно не забывая о собственном приятеле, где бы тот ни был – на большом растоянии либо близко, он сообща с ним растит собственный детище, благодаря чему они значительно ближе друг другу, чем отец и мать, и дружба между ними прочнее, по причине того, что связывающие их дети красивее и бессмертнее. да и любой, пожалуй, предпочтет иметь таких детей, чем простых, в случае если поразмыслит о Гомере, Гесиоде и других красивых поэтах, чье потомство достойно зависти, потому что оно приносит им бессмертную славу и сохраняет память о них, по причине того, что и само незабываемо и бессмертно. Либо забери, в случае если угодно, – продолжала она, – детей, покинутых Ликургом в Лакедемоне – детей, спасших Лакедемон и, возможно сообщить, всю Грецию. В почете у вас и Солон, родитель ваших законов, а в различных вторых местах, будь то у греков либо у дикарей, почетом пользуется много других людей, совершивших множество красивых дел и породивших разнообразные добродетели. Не одно святилище воздвигнуто за таких детей этим людям, а за простых детей никому еще не строили святилищ.

Во все эти таинства любви возможно, пожалуй, посвятить и тебя, Сократ. Что же касается тех высших и сокровеннейших, для которых первые, в случае если разобраться, и существуют на свете, то я не знаю, способен ли ты пробраться в них. Сообщить о них я, но, сообщу, – продолжала она, – за мной дело не станет. Так постарайся же следовать за мной, как сможешь.

Кто желает избрать верный путь ко всему этому, обязан начать с устремления к красивым телам в юности. В случае если ему укажут верную дорогу, он полюбит сперва одно какое-то тело и родит в нем красивые мысли, а позже осознает, что красота одного тела родственна красоте любого другого и что в случае если стремиться к идее красивого, то нелепо думать, словно бы красота у всех тел не одинаковая. Осознав это, он начнёт любить все красивые тела, а к тому одному охладеет, потому что сочтет такую чрезмерную любовь ничтожной и небольшой. Затем он начнет ценить красоту души выше, чем красоту тела, и, в случае если ему попадется человек хорошей души, но не таковой уж цветущий, он будет в полной мере доволен, полюбит его и начнёт заботиться о нем, стараясь родить такие суждения, каковые делают юношей лучше, благодаря чему нечайно постигнет красоту обычаев и нравов и, заметив, что все это красивое родственно между собою, будет вычислять красоту тела чем-то ничтожным. От нравов он должен решительно перейти к наукам, дабы заметить красоту наук и, стремясь к красоте уже во всем ее многообразии, не быть больше ничтожным и жалким рабом чьей-либо привлекательности, плененным красотой одного какого-либо мальчишки, человека либо характера, а развернуть к открытому морю красоты и, созерцая его в неуклонном рвении к мудрости, обильно рождать прекрасные речи и мысли, пока наконец, набравшись тут сил и усовершенствовавшись, он не узрит того единственного знания, которое касается красивого, и вот какого именно красивого… Сейчас, – сообщила диотима, – попытайся слушать меня как возможно внимательнее.

Кто, наставляемый на пути любви, будет в верном порядке созерцать красивое, тот, достигнув финиша этого пути, внезапно заметит что-то страно красивое по природе, то самое, Сократ, для чего и были предприняты все предшествующие труды, – что-то, во-первых, вечное, другими словами не знающее ни рождения, ни смерти, ни роста, ни оскудения, а во-вторых, не в чем-то красивое, а в чем-то некрасивое, не когда-то, где-то, для кого-то и относительно с чем-то красивое, а в второе время, в другом месте, для другого и относительно с другим ужасное. Красивое это предстанет ему не в виде какого-либо лица, рук либо другой части тела, не в виде какой-то речи либо знания, не в чем-то втором, будь то животное, Почва, небо либо еще что-нибудь, а само по себе, неизменно в самом себе единообразное; все же другие разновидности красивого причастны к нему так, что они появляются и гибнут, а его не делается ни больше ни меньше, и никаких действий оно не испытывает. И тот, кто благодаря верной любви к парням встал над отдельными разновидностями красивого и начал постигать самое красивое, тот, пожалуй, практически у цели.Вот каким методом необходимо идти в любви – самому либо под чьим-либо управлением: начав с отдельных проявлений красивого, нужно все время, как будто бы бы по ступеням, подниматься для самого красивого вверх – от одного красивого

тела к двум, от двух – ко всем, а после этого от красивых тел к красивым нравам, а от красивых нравов к красивым учениям, пока не встанешь от этих учений к тому, которое и имеется учение о самом красивом, и не познаешь наконец, что же это – красивое. И в созерцании красивого самого по себе, дорогой Сократ, – продолжала мантинеянка, – лишь и может жить человек, его заметивший. Так как встретившись с ним, ты не сравнишь его ни со златотканой одеждой, ни с юношами и красивыми мальчиками, при виде которых ты сейчас приходишь в восхищение, и, как многие другие, кто наслаждается собственными любимыми и не отходит от них, дал согласие бы, если бы это было хоть какое количество-нибудь быть может, не есть и не выпивать, а лишь без конца смотреть на них и быть с ними. Так что же было бы, – задала вопрос она, – если бы кому-нибудь довелось заметить красивое само по себе прозрачным, чистым, беспримесным, не обремененным людской плотью, красками и всяким вторым временным бредом, если бы это божественное красивое возможно было заметить во всем его единообразии? Неужто ты думаешь, – сообщила она, – что человек, устремивший к нему взгляд, подобающим образом его созерцающий и с ним неразлучный, может жить жалкой судьбой? Неужто ты не осознаёшь, что, только созерцая красивое тем, чем его и надлежит созерцать, он сумеет родить не привидения добродетели, а добродетель подлинную, по причине того, что постигает он истину, а не призрак? А кто родил и вскормил подлинную добродетель, тому достается в удел любовь всевышних, и в случае если кто-либо из людей не редкость бессмертен, то именно он.

Вот что – да будет и тебе, Федр, и всем вам известно – поведала мне диотима, и я ей верю. А веря ей, я пробую уверить и других, что в рвении людской природы к такому уделу у нее вряд ли найдется лучший ассистент, чем Эрот. Исходя из этого я утверждаю, что все должны чтить Эрота и, будучи сам почитателем его владений и всячески в них подвизаясь, я и вторым рекомендую направляться моему примеру и, как могу, славлю мужество и могущество Эрота.

В случае если желаешь, Федр, вычисляй эту обращение похвальным словом Эроту, а нет – назови ее чем угодно, как хочется.

Гуманитариям #002 — Платон. Пир


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: