Символические сновидения

В случае если до сих пор ты верил мне и осознавал меня, дорогой читатель, то это уже не забрать, но ты потребуешь от меня большего, чем я могу дать. Ты будешь потребовать не предстоящих доказательств, но откровений — сведений, взятых от существ из другой сферы, отчётливых, прекрасно сформулированных данных, касающихся потустороннего мира, смысла нашей жизни, души, Христа, Всевышнего. Любой хочет этого, не учитывая то, что для чёткого сообщения постоянно требуются два фактора, в частности — хороший приёмник и хороший передатчик, совершенно верно так же, как для возгорания пламени нужен топливо и воздух.

Я и сам, как и каждый, кроме этого искал откровения, и многократно, вместо того, дабы позвать Эмму, я совершал глупость, и кликал Христа, либо того хуже — Всевышнего.

В осознанные моменты в сновидении, действенно трудиться возможно лишь с чем-то одним, на второе не достаточно внимания; и довольно часто бывали случаи, когда в течении всего сновидения я имел возможность страстно молиться, не думая об Эмме, благодарить Всевышнего за его милость и забыть обиду его просветить меня, и таким же образом с Христом. Ни при каких обстоятельствах днём я не имел возможности выполнять это с таким рвением, красноречием и убеждением. В дневное время я не красноречив, но застенчив и робок, кроме того в то время, когда остаюсь наедине с собой. Я не могу молиться днём, опасаясь довольно глупо смотреться; я стесняюсь. Но ночью это стеснение совсем исчезает, и я погружаюсь в молитву с настоящей страстью, время от времени теряя самообладание, как происходит со всеми страстями во внетелесной жизни. Временами, моя религиозная страсть подчас молитвы, кроме того в самый её момент, думается мне чрезмерной, но я не в состоянии сдержать её.

Но превосходный факт в этом всём тот, что я ни при каких обстоятельствах, совсем ни при каких обстоятельствах не принимал ничего в собственных видениях, что, при моём страстном и пылком вызывании, смотрелось бы как образ божества, ангела либо Христа. Людские существа, погибшие либо живущие, являлись практически в любое время на мой энергичный зов; Эмму я видел многократно в разных обличьях и при разных событиях. Но на молитвы и мои призывания, обращённые к высшим существам, о чьём присутствии человек постоянно догадывается на основании знаков мира (спокойствия), принимаемого эмоциями, либо из внутреннего сознания, я ни при каких обстоятельствах не видел ничего, помимо этого, что мы именуем природными красотами — солнечный свет, голубое небо, багровый вечерний закат, лучезарный горизонт, ясный либо затученный, с эмоцией какого-либо предвестия.

И это тогда, в то время, когда история людской цивилизации переполнена историями о видениях ангелов, Христа и Марии. Мы можем растолковывать это, как нам нравится, и однако это обосновывает, что несложного жажды, воззвания, самовнушения не достаточно, дабы создать видимый образ. Демонов, как их изображали в средневековье, я видел, но не ангелов, ни Марий, ни Иисусов, ни Всевышнего Отца, не смотря на то, что я довольно часто этого хотел, как дитя, и молился об этом, как человек, пока я не повзрослел и не стал достаточно умным, чтобы выяснить, что мне необходимо радоваться их невидимости, по причине того, что видение ветхого, бородатого Всевышнего, длинноволосого, в белых одеждах Иисуса, крылатых ангелов, означало бы ничто иное, как надуманные образы, призрачные обманы, либо бессильную людскую фантазию.

Разве несложный здравый суть не говорит нам, что каждая жизнь, которая превосходит жизнь людскую, каждые высшие существа, будь то сверхчеловек, либо Христос, либо Всевышний, не смогут иметь никакой чувствительной формы для человека с его пятью эмоциями? Разве все воображения и попытки искусства создать что-то выше человека не терпят неудачу? Разве единственной концепцией сверхчеловеческого существа не была ли неизменно концепция человека с крыльями? И однако мы знаем, что высшее существо, верховная судьба с более возвышенной красотой существуют; но ясное размышление должно нас кроме этого учить, что её форма остаётся невоспринимаемой и невообразимой, пока отечественная принимающая наше знание и способность, методом, в настоящем совсем непостижимым, не увеличились в высшей сфере, и, так, все их назначенные формы, не смотря на то, что и созданные фантазией великого Данте, должны быть ошибочными.

Время от времени, и в действительности, я видел миры и грустных существ в них, каковые, как бы они ни были привычны и похожи на людей, мне казалось, что они принадлежали совсем другой сфере. Одной ночью мне снилось море, но оно превратилось во что-то второе — в парк, ландшафт, заполненный бессчётными существами. Я не забываю, что поверхность этого ландшафта двигалась подобно океанским волнам, но она была красивого светло синий цвета с усеянными ярко-жёлтыми крапинками. В том месте были кроме этого множество и кустарники радостных, радостных, богато одетых человеческих существ. Это были не бесы, это я ощущал, но род людей — радостных, роскошно живущих людей.

Ещё я не забываю, как я был на другой планете, и не смотря на то, что моё сознание ещё не было в полной мере ясным, я, однако, имел возможность задействовать внимание. Так, я не забываю, как я посмотрел на небо и, заметив светло синий цвет, сразу же заключил : «а, в данной атмосфере кроме этого имеется кислород», по причине того, что светло синий цвет отечественной атмосфере придаёт кислород[10]. Я шёл и ландшафт много раз изменялся. Местные жители были очень красивы и дружески ко мне расположены. Их языка либо слов я не запомнил, но у меня с ними было душевное познание. После этого я заметил холмы и деревья, либо что-то, что напоминало их, и я впадал в восхищение. «О, моя почва! — вскрикнул я, — это напоминает мою почву!» и меня залили чувства, по причине того, что это напомнило мне о моей любимой почва. После этого я увидел, что всё как-то отличалось от земных вещей и, одновременно с этим, напоминало их. «Совершенно верно так, как Америка напоминает Европу и, однако, отличается от неё», — поразмыслил я в собственном сновидении.

Затем я вошёл в пустынную и незаселённую часть, и вдалеке я заметил горы, горная цепь поднималась из моря, сверкающая и крутая, но такая впечатляющая и страшная, что по мне пробежала нервная дрожь. Горная цепь простиралась всё дальше и дальше — у меня закружилась голова, и всё время моё взор пробегал по кромке бледно-розовых скал. Подо мной, слева, размешалась огромная пропасть. Я видел всё с остротой и особой чёткостью. Мой ум был ясен всё это время, и я был полностью сознателен; устрашающая глубина позвала во мне головокружение.

За этим, я заметил в данной глуши два необычных существа. Это были людские существа, не бесы. Один был синевато-серого цвета, подобно глине, второй — коричнево-красный, подобно обожжённой почва. Они не легко трудились, и в моём уме проскочила идея, что эти двое были пролетариями, каковые в этом краю поддерживают роскошь людей, которых я только что видел. Они были заняты около огня, и я задал вопрос их что-то о пище либо дровах, как мне помниться. Радуясь, они растолковали: «Этого тут не достаточно». После этого, я указал назад, в ту сторону, где я покинул людей, живущих в достатке:

«Там-то этого хватает» — был их ответ. На этом они засмеялись, симулируя безразличие, и намекая, я уже не помню как, что они этому не питают зависть к, что эти вещи не серьёзны, что так должно быть. Я проснулся, пробуя осознать суть этого сновидения, что я никак не имел возможности уловить, а также на данный момент, не рискну растолковать его всецело.

Всё, чему учит нас восприятие на протяжении сна, требует в точности столько же сравнения и научного мышления, столько же отбора и критического анализа, сколько требуется и для упорядочивания отечественного бодрствующего восприятия. Не может быть другого подлинного откровения, чем откровение науки и творческого искусства, установленного всеми и для всех. Что может значить личное откровение, которое зависит от чувствительности одного индивидуума, и возможно подтверждено только несколькими словами и, через внушение, навязано невосприимчивым людям? Не было бы это подобно тому, как если бы Божество вверило апостолам работу по обращению тысяч людей, где Он сам отыскал лишь одного — апостола — чувствительного к убеждению? Может ли такое откровение, распространяемое навязыванием и под давлением, раболепием и авторитетом, быть чем-либо иным, чем преходящей иллюзией, и мимолётным обманом?

Исходя из этого, изучение нематериального не оторвало меня от дневного мира, но вынудило меня трудиться в нём с ещё удовлетворением и большим рвением, по причине того, что я обучился наблюдать на данный мир, как на отечественное настоящее поле труда, где готовятся богатства, каковые будет учтены на высшем замысле видения.

Сны дают нам только не сильный подсказки; работа должна быть сделана в данной жизни.

Но мои сновидения кроме этого продемонстрировали мне, что уединение и одиночество ни при каких обстоятельствах не смогут привести к чистому блаженству и высшей радости. Какими бы несказанно радостными ни были мгновенья встречи с моей невестой из сновидений, их, однако, превосходили те, в которых общая эйфория, громадный и потусторонний энтузиазм в один момент наполнял многих существ — радостных людских существ — уносимых со мною и моей возлюбленной на волне лучезарного, весёлого блаженства.

Со мною довольно часто случались такие сновидения, и они были самыми красивыми из всех. Я не знаю, были ли они предвестниками будущего, либо восходом солнца уже существующей действительности — но я имел возможность видеть бесчисленные толпы энтузиастов, процессии весёлых людей, шагающие в один ритм, с ликованием под звуки труб. И мы двое, моя возлюбленная и я, были частью всего этого, мы принадлежали этому; и нами овладевало чувство безграничного доверия и жизнерадостности ко всем, поднимая нас в красивое и весёлое настроение, но не отвлекая нас от отечественной обоюдной симпатии, а преображая и усиливая её.

Этим мне было указано на истины, лишь особенным символичным образом, как я это осознал из повторных опытов. Так, в один раз я заметил в собственном сновидении множество людей, строящих громадный дом и прокладывающих дорогу, и они делали это с удовольствием. И не было никого, кто бы руководил ими, давал распоряжения, либо показывал на что- то.

Немыслимая живость, с какой продвигалась работа, была обусловлена тем фактом, что любой из строителей, впредь до самого меньшего, знал и осознавал всю работу, и исходя из этого не нуждался ни в мельчайшем управлении.

Я осознавал эти намёки лучше и лучше, и всё яснее и яснее я осознавал, что сдерживало человека на его дороге вверх; восходящие лучи чистого общего блаженства сияли для меня всё бросче, пробиваясь из хаоса отечественной запутанной личной и публичной жизни. Но всё мучительнее я ощущал собственную слабость осуществить действенную реформу.

* * *

Чем старше я становился, чем ближе я приближался к тому времени, в то время, когда возраст сделает меня беззащитным, тем посильнее становилось напряжение. Я ощущал, что мне предстоит погибнуть, так по-настоящему и не жив. Я не опасался смерти, но быть обречённым на смерть, не открыв мою подлинную судьбу, такая возможность была для меня совсем невыносимой.

Я жил , поддерживаемый лишь моими сновидными ночами, но мне казалось, что они подталкивали, подгоняли меня к чему-то большему — к действию, к восстанию. Но они случались всё реже, и я испытывал громадные проблемы с достижением осознанности, и мне всё реже получалось заметить Эмму в моих снах. Довольно часто это была только отчаянная борьба по прокладке собственного пути через какие-то помещения, коридоры и чердаки. Я не имел возможности больше видеть незамутнённое светло синий небо, я не имел возможности больше достигать столь желанного всплеска эйфории, я не имел возможности больше молиться искренне; голос моего тела сновидения стал хриплым и не сильный, время от времени, в то время, когда я кликал Эмму, он звучал, как если бы я сказал голосом умирающего.

Более того, усилились мои искушения. Когда пламя судьбы начинает угасать, бесы усиливают собственное их козни и влияние чаще достигают успеха.

Великая любовь, что горела во мне, любовь ко Христу, привела меня к тому, что большая часть людей именуют безбожной неблагодарностью. Я ненавидел собственную богатую судьбу и еле сносил собственное видимое счастье. Я ощущал себя так, как чувствует себя солдат, что покинут в тылу в уюте и тепле, в то время как армия под армейский марш идёт на поле битвы.

В те дни я проходил через самый мрачный период собственной жизни, мне осточертела вся сладость около меня, гнетущее подобие счастья душило меня и угнетало. Я совсем не видел спасения, кроме того случая, какой имел возможность бы поменять движение моей жизни — новые свойства я определённо ни при каких обстоятельствах не получу, ничего не показывалось на горизонте моей жизни, что имело возможность бы привести к изменению в моём нереальном существовании. Я и в действительности смиренно хотел подчиниться, в случае если я обязан; но было что-то, что побуждало и тревожило меня, что сказало мне, что подчинение было самым громадным грехом.

В тот сутки я ощущал себя весьма угнетённо. В то время, когда той ночью я уснул, я знал, что я засыпаю, и я сохранял идеальное сознание. Произошёл прекрасный переход, я, внезапно, избавился от глубочайшего уныния и встал к яркой, свободной, весёлой жизни сновидения. «Хвала небесам! — поразмыслил я, — пускай сейчас тело спит, я отдыхаю, и я, в действительности, совсем не ощущаю усталости. Я могу петь и ходить, летать и парить с огромным удовольствием от сознательного восприятия». Скоро я вышел за дверь и был на широкой лесистой местности под солнечным лазурным небом. Уже давно мир сновидения не был таким красивым. Я был очарован и испытывал чувство признательности, и взмыл ввысь. Я встретил птицу и, говоря всё время с собой, я заявил, что я не только желал наслаждаться восприятием, но дабы какое-нибудь существо осознавало меня — я желал духовного и мысленного общения.

Я заметил белого быка — животное, которое в простых снах тревожило меня больше всех, больше всего вызывало во мне ужас; но сейчас я не ощущал страха и встал над ним и над морем; опасности не было.

После этого я позвал собственную возлюбленную, совершенно верно так же, как я это делал неизменно. Но прежде, чем я осознал это, я позвал не Эмму, а Элси, и эту же самую неточность я повторил, не увидев этого. И я заметил, как из какой-то туманной равнины приближается женщина, моложе и ниже ростом, чем Эмма, с ровными белыми волосами. Но я отправился ей навстречу, как если бы это была Эмма, и я гулял с ней и разговаривал. Я говорил на голландском[11].

После этого женщина обратила моё внимание на чёрную, грозовую тучу, медлительно расползающуюся по всему светло синий небу. Это был знак бедствия. Но я верил в себе и радостен, и не опасался и желал забрать её в собственные объятья. Но она провалилась сквозь землю; идеальная ясность моих мыслей, которая только что была, пропала, но не моё чувство счастья. Затем сновидение получило символическое значение, как то довольно часто случается. Я видел долгую череду людских существ в оковах, подобно веренице рабов, и среди них многие были священниками. И я сказал такое, что, как я знал, стоило вторым бы их судеб, ереси относительно зла, порождаемого фальшивыми религиями, и я видел побледневших от страха несчастных и бледных от бешенства священников, но я парил над всеми ними, и их неприязнь была бессильной. После этого я заметил огромное строение, поразительно прекрасный и впечатляющий храм, с могучими колонами из серого камня, покрытыми зелёным мохом. Никто не имел возможности в том направлении войти без разрешения священников. Но я парил высоко над ними и вошёл в него сверху через окно. И все видели меня и удивлялись, и в том месте царило что-то наподобие немногословного признания, что я был единственным, кто имел возможность это сделать, и священники пробовали опровергнуть данный факт а также схватить меня. Но я смеялся над ними, и в то время, когда они желали коснуться меня, я обездвижил их одним только жестом.

Но я не испытывал от этого гордыню либо неприязнь, но спокойное самосознание свободы, торжества и личной власти — хорошая и красивая чувство.

В то время, когда я проснулся, я был удивлён тем, что говорил с Эммой на голландском. И я засомневался, вправду ли это была она, не смотря на то, что лицо было похоже на её и я, и в действительности, видел её в таком виде раньше.

ГЛАВА 9

БЛАЖЕННОЕ СНОВИДЕНИЕ

Ночи, как и прежде, были моим самым громадным утешением. Сейчас годы проходили скоро и незаметно, потому что в возрасте, человек измеряет ход времени в громадном масштабе. Сейчас я отмеряю его движение практически только мильными столбами собственных сновидений, временами, в то время, когда я имел возможность позвать собственную возлюбленную и мог ощутить её присутствие.

Вследствие этого, я на данный момент поведаю ещё одно сновидение. Оно произошло в поздние утренние часы, между семью и восьмью часами. Сновидение началось с беседы, в которой шла обращение о жизни по окончании смерти, и в котором я пробовал убедить кого-то в том, что в том мире будет слияние единиц — не личное продолжение судьбы, но поглощение отечественного личного бытия во общем бытии с полным сохранением отечественной пережитого и памяти нами опыта. В тот момент это было для меня светло, как ни разу.

После этого, неожиданно, пришла идея: «я ещё не повидался со своей возлюбленной, она ожидает, я обязан поприветствовать её». За данной мыслью я понял, что вижу сон, и что я нахожусь в Е… , и что я обязан отыскать её тут. Я вышел за дверь и заметил великолепный ландшафт и синее небо. После этого я пришёл в состояние восхищения. Прекраснейшие зрелища, скоро сменяющие друг друга, разворачивались предо мною, и я только восклицал от чувства и восторга признательности. Я заметил очаровательный горный пейзаж, светло и остро очерченный, расщелины в горах; неровные каменистые уступы, освещённые солнцем; горные пастбища, залитые золотистым светом. И после этого, неожиданно, перед моим взглядом показалась красивая зелёная равнина, поросшая низкими кустарниками; прозрачный, спокойнотекучий, извивающийся ручей; мирно-пасущиеся лошади и пара высоких тропических деревьев. Неописуемые, безмятежность и глубокая тишина царили в том месте. Эта почва была хорошо заселена, но окутана общим захватывающим дух радостью и миром. Я заметил голубой- павлинов, мирно прохаживающихся под солнцем, в воде возможно было видеть их отражения. Цвета, чистая воздух, дорогой, укромный дом, священная тишина, присутствие, чувствующееся, но не видимое, тысяч мирно живущих радостных людей, яркий горизонт с могучей залитой солнцем горной цепью — всё это через чур замечательно для выражения словами.

Я позвал собственную возлюбленную, дабы она подошла и также взглянула. Я не видел её, но я услышал её дорогой голос: «какое количество цветов!»

После этого во мне появилось желание помолиться и, став лицом в сторону, откуда исходил свет, я в первый раз не заметил чёрной облака, которую я неизменно раньше видел в том месте, до смерти Элси, и которая лишь незначительно рассеивалась по окончании того времени. И в первоначальный раз в мире снов, я заметил солнечный диск.

После этого я сказал к Христу, страстно и ясно, как ни разу я не сказал и, определённо, ни при каких обстоятельствах не буду способен на это в дневное время. Я высказывал любовь и признательность своим родителям.

По окончании любви и слов признательности, я заметил, как с лица солнца ушла покрывавшая его лёгкая дымка, и оно засияло с ослепительной яркостью. Это показалось мне таким благодатным откровением, что я, в порыве эмоций, не смог не вскрикнуть. После этого я почувствовал, что я от эйфории зарыдаю либо лишусь эмоций, но я этого не желал, и я проснулся!

Тем утром я был замечательно отдохнувшим и окрепшим.

Единственно чего я опасался, так это лишиться ума[12] в мои преклонные годы, и тогда мне было нужно бы скитаться, как потерпевший кораблекрушение. У меня была теория, что человек может этого избежать упражнением и разумной предусмотрительностью в созерцательной свойстве.

Но эту теорию ещё предстояло доказать. А одного моего примера будет не достаточно для этого.

До тех пор пока я сохраняю ясность собственного ума, у меня имеется большое количество работы по формированию этих понятий и идей, каковые до тех пор пока я лишь коротко наметил.

ФИНИШ

ПРИЛОЖЕНИЕ А.

ИЗУЧЕНИЕ СНОВИДЕНИЙ[13]

«Известия общества психологических изучений», т. 26, 1913 г., стр. 431-461

Пологаю, что в данной компании вряд ли нужно заострять внимание на трудностях, с которыми связано изучение данной темы.

Самое серьёзное — это узкий и большой духовный порядок этих явлений. Их изучение выводит нас на границу того, что именуется правильной Наукой, и ставит нас в страшную близость с метафизическими религиозными верованиями и спекулятивными системами. Чуть ли вероятно обсуждать эти пограничные психологические явления, не затронув наряду с этим разнообразных фундаментальных научных либо философских учений, и, как мне думается, ни в одной отрасли науки, строгость и точность отечественного единственного инструмента для верного понимания — языка — не зависит так очень сильно от отечественного сознания, как тут.

Этим самым я желаю оправдать собственное убеждение, заключающееся в том, что для изучения загадочного мира сновидений нам необходимы не только чисто научные, вместе с тем и поэтические свойства. На этом поприще, первопроходцы должны быть или поэтическими учёными, или научными поэтами; потому, что поэт — при условии, что мы осознаёт это слово в его высшем и глубинном смысле — это человек с естественной страстью к изучению самых глубоких областей людской души, и неизменно занимающийся созданием придания духовных и новых ценностей им правильного выражения.

* * *

С 1896 года я исследую собственные сны, записывая самые интересные из них в собственный ежедневник. Во второй половине 90-ых годов XIX века я начал вести отдельный учёт сновидений особенного вида, каковые показались мне самые важными, и я продолжаю этим заниматься сейчас. Всего я собрал около 500 сновидений, из которых 352 принадлежат только что упомянутому особенному виду. Данный материал в полной мере может организовать базу, на которой, я надеюсь, возможно будет возвести научную совокупность некоего значения, при условии, что мне хватит свободного времени и сил для её построения.

Но, опасаясь, что эти идеи смогут не отыскать выражения со временем, я сжато изложил их в художественном произведении — романе, названном «Невеста из сновидений», изданном пара лет тому назад в Германии и Голландии, а британское издание которого скоро выйдет в Нью-Йорке. Художественная форма разрешила мне вольно обращаться со столь узкими материями; кроме этого она имеет то преимущество, что разрешает высказывать чересчур необыкновенные идеи менее наглым методом, так сообщить, эзотерически. И всё-таки мне бы хотелось выразить эти идеи в виде, более подходящем людям с научным складом ума, и я знаю, что не смогу отыскать лучшей аудитории для данной цели, чем участников ОПИ [Общества Психологических Исследований], привыкшие доходить к идеям и исследованиям необыкновенного характера с широким кругозором, но критичным умом.

Возможно заявить, что поэт время от времени уноситься своим воображением; иначе, ум чисто научного склада время от времени хромает неверием, и я не осознаю, из-за чего поэт, влюблённый в реальность и истину, в частности таковым и есть настоящий поэт, должен быть менее критичным, чем человек науки.

Итак, я желаю, дабы ясно осознавали, что эта статья представляет собой только предварительный очерк, краткое оглашение великой работы, которую, я надеюсь, буду в состоянии завершить в последующие годы.

Я попытаюсь, как быть может, избегать теоретических рассуждений, ограничившись фактами; но ж, замечаемые мною факты привели меня к жёсткому убеждению, что выдвинутые до сих пор теории о снах, как они мне известны, не могут растолковать все явления.

В случае если же мне предложат выбрать из самые известных писателей, тогда я назову доктора наук Зигмунда Фрейда, что на данный момент многими считается высшим авторитетом в области сновидений, и чей ‘ключ’ к тайнам сновидений возможно сформулировать в следующих словах:

«Сновидение имеется символически выраженное желание либо хотение подсознательной части человека, по большей части, эротического характера.»

Данный взор был пространно раскритикован, например, Хэвлоком Эллисом в его недавней книге: «Мир сновидений»[14], которую я считаю одним из лучших книжек последних лет.

Хэвлок Эллис, всецело признавая находчивость и смелость теории Фрейда, всецело соглашается с комментариями многих критиков Фрейда в том, что данный ключ, не смотря на то, что и подходит во многих случаях, но не открывает все двери и оставляет многие тайны не раскрытыми.

В соответствии с Хэвлоку Эллису, основная черта сновидения — это диссоциации психики; и все сны результат естественной и постоянной функции людской ума — рассуждать и искать объяснение, кроме того в состоянии диссоциации. Он предполагает, что мозг в состоянии сна получает впечатления от разных внутренних органов, от непроизвольных мышц, от бьющегося сердца, дышащих легких, и, будучи в состоянии диссоциации, пробует привнести какой-то разумный порядок в эти ощущения, изобретая все виды необычных и более-менее нелепых событий, каковые он принимает как настоящие, и как растолковывающие запутанные впечатления, каковые он приобретает.

Мои возражения против данной теории, не обращая внимания на остроумную и вразумительную защиту её автором, совершенно верно такие же, как и его возражения против теории Фрейда. Она никак не охватывает все факты. Более того, сообщу, что она возможно применима только в нескольких частных случаях. Я сохраняю надежду светло продемонстрировать, что она совсем негодна для объяснения тех упомянутых сновидений, каковые я считаю самые важными и значительными.

Я желал бы тут упомянуть имя одной великой англичанки, скончавшейся в прошедшем сезоне, которую я считаю одной из самых глубоких мыслителей отечественного времени.

Виктория Леди Уэлби есть матерью той новой отрасли науки, сейчас официально признанной «Английской энциклопедией» под именем signifies, которое соответствует термину семантика [semantics] Бреаля[15]. Её точка зрения в том, что обстоятельство всех отечественных споров, а также всех отечественных бед, — в легкомысленном и неточном применении языка. В соответствии с моему собственному опыту, отсутствие данной signifies — новой науки Леди Уэлби — чувствуется в каждой дискуссии, и я редко в то время, когда начинаю лекцию без предупреждения об этом.

В этом случае мы находим хорошую иллюстрации этого суждения Леди Уэлби. Хэвлок Эллис, при объяснении сновидений, говорит, цитируя Вашида и Пьерона , следующее: «На протяжении сна внутренние ощущения обостряются за счёт внешних ощущений. Это, и в действительности, по всей видимости, есть секретом того огромного эмоционального смятения в отечественных снах.»

Итак, как мне думается, выражение «внутренний», у упомянутых авторов, равно как и у других, было ими осознано неправильно, не учитывая его относительного значения, его значительного качества.

Тут, в противоположность ощущениям, приходящим через кожу, внутренними были названы висцеральные ощущения. Но с психотерапевтической точки зрения, каждое физическое чувство, приходит оно через кожу, от сердца либо почек, есть внешним [по отношению к уму] в метафорическом смысле.

Для тех, кто вырос в девятнадцатом веке, и изучал естественные науки, тяжело избежать данной путаницы. Преобладающее вывод в те дни — принимать физическое тело за всего человека. Человек, как думали, полностью складывается из явлений, каковые возможно привязать к трехмерному пространству.

Мори[16], к примеру, что продолжительное время считался громадным авторитетом в области сновидений, много раз сказал о внутренних, внутримозговых впечатлениях, каковые длятся на протяжении сновидения, тогда как внешние впечатления, т.е. периферические, подавлены.

Сейчас взглянуть на сны, как на чисто психологические явления. Они, разумеется, связаны с физическим телом. Но их самая характерной чертой имеется непространственное, внутренне. Хэвлок Эллис признает, что кроме того висцеральные ощущения не воспринимаются такими, какими они имеется, а переводятся в знаки, другими словами в чисто психологические явления.

В соответствии с моему опыту, не только внешние, но и висцеральные ощущения, покуда они являются пространственными, не допускаются в сны; не только ощущения органов слуха, обоняния, зрения, вкуса, осязания, и т.д. отрезаются от дремлющего ума, но и более смутные, неизвестные мышечные ощущения, ощущения от внутренних органов, ощущения физического здоровья либо дискомфорта и болезни кроме этого не попадают в сны, за редкими исключениями.

Одним словом, физическое тело, не смотря на то, что оно и живёт и функционировать некоторыми методами, не передаёт собственные ощущения прямо в ум на протяжении сновидения и полноценного сна. Каждая яркая связь между умом, с его непространственными событиями, и телом, с его событиями, каковые смогут быть выражены в пространственных терминах, не действует на протяжении сна и сновидения.

Более того, в этом месте я бы кроме того совершил параллель между судьбой в сновидении и в бодрствовании. До тех пор пока телесные ощущения, внутренние либо внешние, воспринимаются, то ещё нет полноценного сна либо сновидения, и любое ненормальное восприятие, которое происходит, должно назваться бодрствующей галлюцинацией[17]. Когда устанавливается сновидение и сон, какой бы то ни было прямой телесный раппорт обрывается. Это их значительная и определяющая черта.

* * *

Сейчас разрешите представить вам мою попытку классификации разных видов сновидений, каковые я лично переживал и замечал в течении шестнадцати лет. Я выделяю девять разных видов сновидений, любой из которых представляет собой в полной мере определённый тип. Само собой разумеется, имеются и сочетания и промежуточные виды, но отдельные типы однако возможно выявить в их смеси.

В первую очередь я желал бы обратить Ваше внимание на тип, отмеченный на данной схеме [см. стр. 87-88] буквой «Н», что я именую начальными сновидениями[18]. Данный вид сновидений весьма редок; я знаю лишь полдюжины случаев случившихся со мной и не отыскал чётких указаний на них у других авторов . Но они весьма свойственны и легко отличимы. Они случается только начинаеться сна, в то время, когда тело быть в обычном состоянии здоровья, но весьма утомившееся. В этих обстоятельствах переход от бодрствования ко сну чуть ли поделён мгновеньем того, что в большинстве случаев именуют «бессознательным», но что я предпочёл бы именовать провалом в памяти. Это не то, что Мори именует гипногогическими галлюцинациями, каковые мне прекрасно известны по собственному опыту, но каковые я не отношу к миру сновидений. При гипногогических галлюцинациях у нас имеются видения, вместе с тем и всецело функционирующее телесное восприятие. Во вступительном же сновидении типа «Н» я вижу и ощущаю, как и в любом втором сновидении. Я полностью сохраняю повседневную память, я знаю, что дремлю и где дремлю, но все ощущения физического тела, внутренние и внешние, всецело отсутствуют. В большинстве случаев я испытываю чувство плавания либо парения и с идеальной ясностью констатирую, что чувство усталости, дискомфорта от мышечного напряжения провалилось сквозь землю. Я ощущаю себя свежо и бодро; я могу двигаться и плавать во всех направлениях; но я знаю, что моё тело в это самое время мертвецки устало и прочно спит.

Мне думается, что внимательному наблюдателю хватит испытать и одно сновидение этого превосходного типа чтобы враз отбросить все нынешние теории сновидений. Я отлично знаю, по собственному опыту, что определённые сенсорные ощущения и физические условия влияют на сны. Я могу привести примеры сновидений, в которых звуки из физического мира — тиканье часов, шум ветра, либо моё собственное затруднённое дыхание либо храп — попадают в мир сновидений и вызывают в том месте какую-нибудь фантазию. Так, в одном сновидении, перед самым пробуждением, мне снилось, что я сижу в кругу каких-то людей, и я услышал храп. Я обежал взором вторых людей, вопрошая: «Кто же это храпит?» а после этого, проснувшись, я понял, что виновником храпа был я сам.

Но я считаю, что случаи, в которых звуки либо впечатления дневной судьбе — телесные ощущения — попадают в сновиденческую жизнь, составляют исключение, в то время как практически все научные исследователи сновидений и сейчас исходят из предпосылки, что эти телесные ощущения растолковывают все сновидения. Я думаю, вы согласитесь, что от избранного исследователем направления его поисков, в огромной мере зависит и итог его изучения.

Большая часть изучающих сновиденческую жизнь, с предположением, что сновидения — это более либо менее неестественные явления, вызванные тем либо иным неестественным состоянием тела, то и в собственных изучениях они занимаются в основном тем, что пробуют вызвать сновидения неестественными физическими стимулами.

* * *

Опираясь на результаты внимательных наблюдений, я сохраняю собственное убеждение, что телесное состояние дремлющего, в большинстве случаев, не оказывает никакого влияния на темперамент сновидений, за исключением нескольких редких и неестественных сновидений, имеющих место перед пробуждением, каковые я классифицирую как патологические (под буквой «I»), и в которых горячка, несварение желудка, либо какое-нибудь отравление играются определённую роль, но они составляют меньшинство. Что до меня как наблюдателя, могу заявить, что я буду в хорошем состоянии здоровья всё время собственных наблюдений. Я не имел каких бы то ни было важных нервных либо физических расстройств. Мой пищеварение и сон кроме этого в большинстве случаев в норме. Но у меня были ужасающие кошмары, тогда как моё тело было бодрым и здоровым как в большинстве случаев; и у меня были прекрасные мирные сны тогда, в то время, когда я был на борту корабля в сильный шторм либо в спальном вагоне поезда.

В качестве подтверждения этого взора приведу один хороший пример. В апреле 1906 года я страдал от острой зубной боли. Я был в Италии и не захотел обратиться к чужому зубному доктору. Не обращая внимания на боль, мне удалось уснуть и сразу же появляться в сновидении типа «F», каковые я именую демоническими снами. У меня была идеальная память моей бодрствующей жизни; я знал, что я дремлю и что у меня больной зуб. Но я его не ощущал. Я осознал, что я был в демонической сфере, которую я выявил по тому ужасному, тяжёлому действию, которое исходит от объектов, выглядящих безвредными, и каковые, к тому же, выглядят весьма отчётливыми и контрастными. Я бывало закрывал собственные глаза, как мне это казалось в сновидении, и в то время, когда я снова открывал их, то эти объекты — чайник, щетка для одежды и т. д. — не исчезали, и внушали такой же ужас и угрозу. После этого явились те, которых я именую бесами; они не похожи на людей, и они, думается, действуют и говорят, как свободные сущности. В большинстве случаев мне удаётся прогнать их волевым действием, к примеру, крикнуть на них либо припугнуть им. Но в этом случае я ощущал себя бессильным и я поразмыслил в сновидении, а не имеет возможности ли обстоятельством моего бессилия быть зубная боль. Тогда я поинтересовался у одного из бесов, что возможно обстоятельством моей необыкновенной слабости. Он ответил: «Возможно, жара» и с этим ответом, я поразмыслил, что вероятно в номере не отключён обогреватель. Но я сразу же осознал, что данный ответ был тщетной насмешкой, шуткой либо глупостью. Всю эту ночь я дремал, не ощущая никакой боли. На следующее утро боль опять появилась, и мне было нужно удалить зуб.

Сейчас должно быть ясно, что теория, растолковывающая фантазии сновидений, как попытку ума выстроить фальшивую действительность, дабы растолковать [самому себе] подсознательные ощущения, ни при каких обстоятельствах не растолкует таких случаев. Так как мой ум совсем осознавал настоящее положение дел; он знал о зубной боли, он знал, что я дремал в номере отеля с обогревателем; и однако, я по большому счету не ощущал телесных ощущений, кроме того для того чтобы проникающего, как острая зубная боль.

Исходя из этого, я желаю выяснить настоящее сновидение как такое состояние, при котором телесные ощущения, будь-то внутренние либо внешние, не смогут попадать в ум напрямую, но лишь в психологическом, непространственном виде, как знак либо образ.

волшебство сна либо как поменять действительность при помощи активизации сновидения


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: