Скажи мне, господи, путь.

Себя и собственный жребий подарком Безценным Твоим сознавать…

(Борис Пастернак)

Нас не обошли.

Много ученых мужей с дотошностью, хорошей лучшего применения, создавали тщательнейшие измерения всех частей тела дамы, усиливаясь доказать, что она всего лишь недоразвитый мужчина и поэтому недостатка, само собой разумеется, не может достигнуть успеха ни в правильных науках, ни в технике, ни в искусствах, — словом, ни в чем, что они ценят превыше всего, как блага цивилизации. Действительно, один разумный человек — германский философ Рудольф Герман Лотце — додумался: “Чуть ли, — сообщил он, — существует что-либо такое, чего не имел возможности бы осознать женский ум; но имеется довольно много для того чтобы, чем дам ни при каких обстоятельствах нельзя заинтересовать ”.

“Я постоянно подозревала, что быть мужчиной — это так скучно”, — произносит одна из очаровательных старух из романов Агаты Кристи, и те из нас, кто несет бремя собственного пола без отвращения, с ней согласятся. “Ева” значит “жизнь”, и дочери ее рождаются не для тленных пустяков; не отдавая себе в том отчета, они непостижимым образом на какой-то глубине знают с самого раннего возраста о собственном предопределении рождать и защищать жизнь, как драгоценное Божие достояние, и ценят только те нюансы земного бытия, каковые помогают данной великой цели. Довольно глупо, поддаваясь на недорогие провокации, подозревать, что при раздаче евангельских мин нас обошли. Легко Хозяин наделил нас особыми талантами, для особого служения Ему.

Сознаем ли мы, к чему призваны?

Но сознаем ли мы, к чему призваны? От этого зависит, получим ли мы жёсткую землю под ногами, избрав верный, соответствующий отечественной природе метод существования, либо пребудем до смерти бестолковыми курицами, откладывающими яйца где угодно, не считая собственного гнезда.

Начнем В первую очередь. Адам, заливаясь слезами, всё стенает о потерянном эдем, а Ева… ну поплакала; да так как дитя под сердцем… кругом пустыня, ночью холодно… и покушать бы не мешало.

Дорогой, — с опаской приступает она, решив
шись прервать его плач низкой прозой, — Всевышний не имел возможности
покинуть нас без пищи! Что-нибудь растет же тут съедобное… Возможно, вон те, как их? Ах кактусы! Какой ты умный! И необходимо поискать пещеру…

  • Ага-а, — всхлипывает он, — стемнело уже… и кактусы колючие!
  • Любовь моя, — нежно шепчет она, — ты так как создан самым храбрым, самым сильным, ты — венец творенья! Прошу вас, иди, ты сможешь!

И без того во все века. Почва и сейчас рождала бы одни тернии и волчцы, мы ходили бы в шкурах, ели сырое мясо и царапали птичек на обглоданных костях, если бы дама, для облегчения домашних и украшения быта хлопот, не стимулировала все эти достижения цивилизации и пресловутые изобретения, неустанно направляя мужчину к деятельности, то подстегивая похвалой, то больно ударяя по самолюбию. Она безпрерывно теребит его, ест поедом, поощряет лестью — чего лишь ни придумывает, дабы, будить от сна, которому он так и норовит предаться. Притом она неизменно готова умалить себя, сократить до нуля, свести на нет, дабы он — хозяин, глава, царь же природы! — по контрасту смотрелся больше.

Первых феминисток болезненно злила эта функция — помогать, по выражению Вирджинии Вульф, зеркалом, увеличивающим мужчину в восьмеро: “В мире твёрдых и сильных личностей без зеркал не обойтись, — писала она. — Потому Наполеон и Муссолини и настаивают на низшем происхождении дамы: так как в случае если ее не принижать, она перестает увеличивать”21. Право не стоило поднимать столько шума из пустяков. Лягушка-путешественница, не забывайте? Так как как прекрасно устроилась! Внушила журавлям что желала, убедила их послужить себе и вознеслась практически уж к небесам — а попалась на копеечном тщеславии: Я! ЭТО Я ПРИДУМАЛА! — и, само собой разумеется, упала в болото. И вдобавок “Теруань де Мерикуры школы русские открыли, /чтобы оттуда отечественные дуры/ в нигилистки выходили”. Знаем, слыхали, как питерские и столичные эмансипе, со всем пылом славянского темперамента предавшись идолу свободы, манившему ввысь от пелёнок и кухни, приносили ему ожесточённые жертвы, закалая в себе нежность и женственность, растаптывая самую сущность собственную: рвали в клочья домашние обязательства, стригли волосы, курили пахитоски, наряжались во что попало, таскались по заграницам и заканчивали сумасшествием, суицидом либо смертью на чужих баррикадах. Кому сдалось это “равенство”?!

Силы, ворочающие миром.

Думается, Честертон, не через чур по-джентльменски, увидел: в случае если дама станет товарищем, в полной мере быть может, что ей по-товарищески дадут коленкой под зад. В трескучей борьбе за какие-то небольшие политические права, в которых нуждаются единицы чес-толюбиц (фу, и слово-то не звучит!), мы рискуем потерять значительно более драгоценное право — руководить миром, применяя эргономичные рычаги, положенные в не сильный женские руки самим Создателем. Будем дорожить отечественным косвенным господством, в качестве сестры, жены, матери вынянчивая в братьях, сыновьях и мужьях высокие стремленья, спасительность и правильность которых испытана всей историей людской рода. Древние германцы, не ведавшие сомнений в собственной неотразимости, не стеснялись, но, приглашать на армейский совет дам, уважая их талант выбирать малейший путь к цели, в то время как сильному полу свойственна манера взирать в необъятную даль, поверх голов и барьеров, и совсем не подмечать лежащего под носом.

Нынешние рыцари, подрастерявшие уверенность в полном превосходстве, ранимы и нервны; щадя их свой покой и самолюбие, нам направляться Воздействовать исподволь, тактично и тонко, дабы отечественные начинания и блестящие идеи они принимали очертя голову, считая собственными. Пускай их! Авторство, первенство — дым и суета; в конечной инстанции серьёзен итог, вкупе, само собой разумеется, с чистотой намерений. Вон пушкинская Татьяна: так как всё дышит и живет ею, в ней глубина и высота, в ней основательность, в ней надежда… и что из того, что роман именуется “Евгений Онегин”! Орфей без Эвридики (да разве он один!) строки не имел возможности родить — нуждалась ли она подкрепить данный факт самоличной росписью на пергаменте? В русских народных сказках, как мы знаем, выходит в победители Иванушка-дурачок (Иван-Царевич) но лишь по тому что всю мыслительно-организационную часть (очевидно, тайно!) берет на себя Василиса (Елена) Премудрая (Красивая). Толстой, хваленый знаток психологии, изрек о Наташе Ростовой: “Она не удошоивает быть умной” — и восторженные почитатели классика распространяют эту унизительную чёрта чуть ли не на каждую из нас, посвятившую себя детям и семье. Какая слепота! Она, совсем наоборот, очень удостоивает — она удостоивает НЕ быть умной, к тому же с таковой изощренной политичностью, что самовлюбленный граф, всю жизнь носимый на руках преданными дамами, ни при каких обстоятельствах не взял предлога о том додуматься. Не смотря на то, что, может, случайно прозревал время от времени и тогда рвал и метал и уходил из дому?

О даре вразумления у Всевышнего.Псалом царя и пророка Давида Кафизма 19 Псалом 142


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: