Скелет человеческого поселения

Неожиданно, в то время, когда мы поднялись на вершину горы, нам открылся на близлежащем склоне скелет закинутой деревни. Никто нам о ней не говорил, никто нас не предварял; в Ирландии так много закинутых сёл. Церковь нам продемонстрировали, и малейший путь к морю – также, и лавку, в которой реализовывают чай, сигареты и масло, и газетный киоск, и почту, и мелкую пристань, где на протяжении отлива остаются в тине убитые гарпуном акулы, они лежат кверху тёмными поясницами, напоминая опрокинутые лодки, в случае если лишь последняя волна прилива не перевернет их кверху белым брюхом, из которого вырезана печень, – все это сочли хорошим упоминания, все, не считая покинутой деревни. Серые однообразные каменные фронтоны сначала явились нам без возможности, как неумело расставленные декорации для фильма с привидениями. Затаив дыхание, мы начали их вычислять, досчитав до сорока, сбились со счета, а было их в том месте не меньше много. За следующим поворотом дороги деревня предстала перед нами в другом ракурсе, и мы встретились с ней сейчас со стороны – остовы домов, каковые, казалось, еще ожидают руки плотника: серые каменные стенки, чёрные проемы окон, ни кусочка дерева, ни клочка материи, ничего пестрого – как будто бы тело, лишенное глаз и волос, крови и плоти; скелет деревни с ожесточённой отчетливостью построения – вот основная улица, на повороте, где маленькая круглая площадь, стоял, должно быть, трактир. Переулок, один, второй. Все, что не было из камня, съедено дождем, солнцем, ветром – и еще временем, которое сочится настойчиво и терпеливо, двадцать четыре громадных капли времени в день: кислота, разъедающая все на свете так же незаметно, как смирение…

Если бы кто-нибудь постарался нарисовать это – костяк людской поселения, в котором сто лет назад жило, возможно, пятьсот человек: сплошь четырёхугольники и серые треугольники на зеленовато-сером склоне горы, если бы он засунул в девочку и свою картину в красном пуловере, что именно идет по основной улице с корзиной торфа (мазок красным – пуловер, темно-коричневым – торф, светло-коричневым – лицо), и если бы он добавил ко всему белых овец, каковые, как будто бы вши, расползлись между остовами домов, этого живописца сочли бы безумцем: такой абстрактной смотрелась тут реальность. Все, что было не из камня, съедено ветром, солнцем, временем и дождём; на безрадостном склоне, как анатомическое пособие, живописно раскинулся скелет деревни – «вон в том месте, посмотрите-ка, совсем как позвоночник», – основная улица, она кроме того искривлена мало, как позвоночник человека, привыкшего к трудной работе; все косточки целы: и руки на месте, и ноги – это переулки, и чуть смещенная в сторону голова – это церковь, серый треугольник, чуть побольше вторых. Левая нога – улица, что идет на восток, вверх по склону; правая – в равнину, она мало меньше, это скелет прихрамывающего существа. Так имел возможность бы смотреться – пролежи он триста лет в почве – вон тот человек, которого медлительно гонят к пастбищу четыре худые коровы, оставляя собственного хозяина в приятном заблуждении, словно бы это он их гонит. Правая нога у него меньше – из-за несчастного случая, поясницы согнута от тяжёлой добычи торфа, да и голова обязательно откатится в сторону, в то время, когда человека опустят в почву. Он уже обогнал нас и буркнул: «Nice day» [15], а мы все еще не набрались духу, дабы ответить ему либо расспросить об данной деревне.

Разбомбленные города, уничтоженные боеприпасами деревни выглядят не так. Бомбы и боеприпасы – это не более как удлиненные томагавки, топоры, молоты, благодаря которым люди разрушают и сокрушают, но тут нет никаких следов насилия: стихия и время с нескончаемым терпением пожрали все, что не было камнем, а из почвы растут подушки – трава и мох, – на которых, как будто бы реликвии, покоятся кости.

Никто не пробовал тут опрокинуть стенке либо растащить на дрова заброшенный дом, не смотря на то, что дрова тут великая сокровище (у нас это именуется «выпотрошить», но тут никто не «потрошит» дома). Кроме того дети, что по вечерам гонят скот поверху, мимо закинутой деревни, кроме того дети и те не пробуют повалить стенке либо высадить дверь. Отечественные дети, чуть мы оказались в деревне, сразу же постарались это сделать: сровнять что-нибудь с почвой. Тут никто ничего не сравнивает с почвой, податливые части закинутых жилищ покинуты в добычу дождю и ветру, солнцу и времени, и спустя шестьдесят, семьдесят либо сто лет остаются только каменные остовы, и ни при каких обстоятельствах больше ни один плотник не отпразднует тут окончание стройки. Вот как выглядит человеческое поселение, которое по окончании смерти оставили в покое.

Все еще с болью в сердце брели мы между обнажёнными фасадами по основной улице, сворачивали в переулки, и боль мало-помалу стихала: на дорогах росла трава, мох затянул стенки и картофельные поля, карабкался вверх по стенкам: камни фронтонов, лишенные штукатурки, были уже не бутом и не кирпичом, а каменной осыпью, какую намывают в равнину горные ручьи; перемычки над дверьми и окнами были как горные плато, а каменные плиты, торчавшие из стенку в том месте, где был камин, – широкими, как плечевые кости: на них висела некогда цепь для чугунного котла, и бледные картофелины варились в бурой воде.

Мы шли от дома к дому, как разносчики, и любой раз, в то время, когда мы переступали узкая тень и порог скользила над отечественными головами, на нас обрушивался квадрат голубого неба: побольше – в том месте, где жили когда-то люди с достатком, мельче – у бедняков. Только размеры голубого квадрата еще раз напоминали сейчас о различиях между людьми. Во многих помещениях уже рос мох, многие пороги уже скрылись под бурой водой; из передних стен еще торчали кой-где крюки для скотины – бычьи бедренные кости, к каким крепили цепь.

– Тут был очаг!

– В том месте кровать!

– Тут, над камином, висело распятие.

В том месте стенной шкаф – две вертикальные каменные пластины, а между ними зажаты две горизонтальные. В этом шкафу один из детей нашёл металлический клин, что, чуть мы его достали, раскрошился под руками, и остался лишь стержень не толще гвоздя, и по просьбе детей я сунул его в карман – на память.

Пять часов совершили мы в данной деревне, и время промелькнуло скоро, по причине того, что ничего не происходило. Мы лишь спугнули пара птиц, да овца удрала от нас через безлюдный оконный проем вниз по склону. С окостеневших кустов фуксии свисали кровавые цветы. На отцветающем дроке, как нечистые медяки, висели желтые лепестки; кристаллы кварца, как будто бы кости, прорастали из мха; на улицах не было мусора, в канавах не было отбросов, в воздухе не было тишина. Возможно, нам опять заметить девочку в красном пуловере и с корзиной коричневого торфа, но она так и не пришла.

В то время, когда на обратном пути я сунул руку в карман, дабы еще раз посмотреть на металлический стержень, я дотянулся только горстку красно-бурой пыли того же цвета, что и болото справа и слева от отечественной дороги; в том направлении, в болото, я ее и высыпал.

Никто не имел возможности нам совершенно верно сообщить, в то время, когда и из-за чего покинута деревня; в Ирландии так много покинутых домов; куда ни отправься, их за два часа прогулки попадется пара: данный покинут лет десять назад, данный – двадцать, тот – пятьдесят либо восемьдесят, а имеется и такие дома, где еще не успели заржаветь гвозди в досках, которыми заколочены двери и окна, куда еще не пробрались ни ливень, ни ветер.

Старуха, жившая в соседнем доме, также не имела возможности нам сообщить, в далеком прошлом ли покинута деревня; в первой половине 80-ых годов XIX века, в то время, когда она была еще девочкой, в деревне уже никто не жил. Из шести ее детей лишь двое остались в Ирландии; двое живут и трудятся в Манчестере, двое – в Соединенных Штатах. Одна дочь замужем тут, в деревне (у данной дочери также шестеро детей, и двое, предположительно, также уедут в Англию, а двое – в Америку). С ней остался лишь старший сын; в то время, когда он гонит скотину с пастбища, его на расстоянии возможно принять за шестнадцатилетнего, в то время, когда сворачивает на деревенскую улицу, ему не дашь больше тридцати пяти, а в то время, когда он с робкой ухмылкой заглядывает в отечественное окно, видно, что ему все пятьдесят.

– Он не желает жениться, – говорит его мать, – ну не срам ли?

Само собой разумеется, срам. Он таковой работящий и чистоплотный, он выкрасил в красный каменные шишечки и цвет ворота на ограде, в светло синий – оконные рамы под зеленой замшелой крышей; в глазах его постоянно живёт хохот, и осла собственного он похлопывает по холке весьма нежно.

Вечером, в то время, когда мы брали у них молоко, мы задали вопрос его о покинутой деревне, но и он ничего не умел нам поведать. Ровным счетом ничего. Он ни при каких обстоятельствах в том месте не бывал, пастбищ у них в том месте нет, и торфяные ямы также лежат в второй стороне, к югу, рядом от монумента ирландскому патриоту, повешенному во второй половине 90-ых годов XVIII века.

– Вы уже его видели?

Да, мы уже видели его, и Тони, пятидесяти лет от роду, опять уходит, но на углу он преобразовывается в тридцатилетнего, выше, на склоне горы, где он вскользь треплет осла по холке, – в шестнадцатилетнего, а в то время, когда он задерживается на мгновение около живой изгороди из фуксий, прежде, чем скрыться за ней, он внезапно делается похож на мальчишку, каким был когда-то.

ВНУТРЕННИЕ ОРГАНЫ ЧЕЛОВЕКА / Немыслимые ФАКТЫ ТОП 10


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: