Сквозная тема грозы: сергей самойленко

КУСТ

Куст сирени, сожженный практически дотла

молнией, выбравшей эту скупую жертву,

стоит один на краю села,

он безлюден и бесплоден, как взмах холостого жеста.

Ночью окольный шум мне тревожит слух,

как трансформатор, мерцая огнем во мраке.

Гулом и необычным свеченьем томится дух,

и начинают выть по селу собаки.

Ближе подходишь: свет холоднее и глубже ужас,

туман омывает шорох травы белесой.

И видишь: остов куста в вытянутых руках

держит сферу наркоза и беспамятства.

Видно, ангел тут снес яйцо, и в нем

через стеклянную скорлупу различима ветка

белой сирени, лежащая вверх лицом,

сотрясая дыханием воздушное пространство стоячий лета.

Пламенем полон данный прозрачный гроб,

пчелы бормочут псалмы языком сгоревшим,

ищут обугленный мед, и трясет озноб

воздушное пространство, расколотый молнией, как орешек.

Ветка делится надвое, и еще раз, и вот..,

свет, нарастая, изнутри разрывает колбу,

и куст выходит на волю, одетый в лед,

с лицом, искривленным скорбью и ненавистью.

Пчелы поют, замыкая щеколдой рот.

Воздушное пространство пахнет огнем и еще – сиренью.

Я пробую горлом лед, подбираю код

слухом, перегорающим от напряженья.

В данной цепи должна быть прореха, брешь.

Нотным ключом откроешь замок стеклянный –

за натужным слухом сгорает обращение,

гулом наполнив отравленную поляну.

Куст заслоняет небо, сметает мрак,

Я заслоняю глаза, затыкаю уши.

Я осознал, Господи, ты мне даешь символ,

перед тем как светом споим сокрушишь душу.

Я этим светом пронизан уже полностью, –

я этим гулом наполнен уже по горло,

и я принимаю в ладони горящую гроздь,

с лицом, искривленным восторгом и ненавистью.

Лекция № 6. ВОЗВРАЩЕНИЕ

Пологаю, что эта тема не испытывает недостаток в особой апологии по окончании лекции о пути. В случае если преображение путника имеется внутренняя цель пути, то его внешняя цель неизменно – возвращение.

Пророк возвращается к людям. Высшей целью поэта есть возвращение к исходной обстановке глубокого впечатления, ситуации призвания парня в поэзию через постижение стиха, но возвращение уже не в теле парня, а в теле стиха. Так поэт преобразовывается в звено цепи (Ходасевич), имеющее замкнутую, возвращенную форму.

Более того, любой путь (физический либо метафизический) обретает неповторимость только в первой точке самопересечения (возвращения). До этого момента идет линейное приращение нового количества, неинтересное, как все линейное. Удивление перед новым неминуемо блекнет перед узнаванием поменянного.

Жест возвращения как никакой второй жестко связывает время и пространство. Возвращаясь в место, мы независимо от отечественной сентиментальности либо склонности к ностальгии, возвращаемся и в момент времени. Нас злит как новое среди ветхого, так и старое среди нового. Возвращаясь куда бы то ни было, мы замечаем работу времени, в противном случае говоря, время как таковое. В случае если же место мало изменилось, нам безрадостно вдвойне, по причине того, что изменились мы сами.

По большому счету, тут неповторимый тупик кроме того для чистого разума. Печальна смерть, но мы можем представить себе бессмертие души а также тела. Но’ мы не можем вообразить такое возвращение, дабы оно было не печальным. Полюса (изменилось всё – не изменилось ничего) являются две модификации ада. Место, где молодыми и здоровыми живут отечественные погибшие родные (Марсианские хроники Бредбери), имеется стопроцентный преисподняя. Год, прожитый вторично, является адом .

из романа МАКСА ФРИША НАЗОВУ СЕБЯ ГАНТЕНБАЙН:

Я воображаю себе преисподняя:

Я Эндерлин, чей портфель я ношу, но бессмертен, так что обязан еще раз прожить его жизнь либо пускай часть судьбы, год, пускай кроме того радостный год, к примеру, год, что на данный момент начинается, но прожить с полным знанием будущего и без ожидания, которое лишь совершает жизнь сносной, без той неопределенности, той неизвестности, слагаемые которой страх и надежда. Мне представляется это адом. Еще раз: ваш разговор в баре, жест за жестом, его рука на ее плече, ее взор наряду с этим, его рука, которая в первоначальный раз скользит по ее лбу, позднее второй раз, ваш разговор о верности, о Перу, которое он именует страной надежды, всё слово в слово, ваше первое ты, перед этим болтовня об опере, на которую вы позже не идете, свистки с ночной товарной станции, эхо и свистки свистков, и ни через что нельзя перескочить, ни через один шорох, ни через один поцелуй, ни через какое чувство и ни через какое молчание, ни через один испуг, ни через одну сигарету, ни через один поход в кухню за водой, которая не утолит вашей жажды, ни через стыд и ни через разговор по телефону из постели, все еще раз, 60 секунд за минутой, и мы знаем, что будет позже, знаем и должны еще раз это прожить, в противном случае смерть, прожить без надежды, что будет в противном случае, историю с ключом в почтовом коробке, вы понимаете, что все будет в порядке, после этого умывание на улице у водоразборной колонки, рабочий бар, опилки на каменном полу, ни одна 60 секунд не пройдет в противном случае, чем я знаю, ни одной 60 секунд нельзя пропустить и ни одного шага, ни кофе, ни четырех булочек, ни мокрого платка в кармане штанов, Эндерлин машет рукой, это то же самое такси, но я знаю, что позже он выйдет из автомобиля, дабы кормить голубей, все это еще раз, а также испуг из-за записки, заблуждение, грусть, сон под отбойные молотки, каковые вспарывают освещенный солнцем асфальт, и после этого ожидание на аэропорте, flihgt number seven-o-five, туман в Гамбурге и что будет позже: прощание в надежде, что из этого не выйдет никакой истории, встреча, объятие и конец, прощание, письма и встреча в Страсбурге, трудности везде, страсть, очарование без будущего; да, без будущего – но я знаю будущее: счастье в Кольмаре (по окончании осмотра изенгеймского алтаря и по пути Роншан) не последнее, как вы опасаетесь, и не высшее ваше счастье; однако его необходимо еще раз пережить, в точности так же, включая прощание в Базеле, прощание окончательно, в точности так же, да, но зная, что будет позже. Все подарки, каковые были сделаны друг другу, необходимо еще раз подарить, еще раз упаковать и обвязать ленточкой, еще раз распаковать, необходимо еще раз восхититься ими, восторженно поблагодарить за них. И через недоразумения, отравляющие половину поездки, необходимо пройти еще раз, через ссоры, смеяться над которыми возможно только позднее, все необходимо еще раз продумать и прочувствовать, любой разговор повторить еще раз, не смотря на то, что я уже знаю, сколько раз он повторится еще, – и еще раз необходимо вынуть из коробки те же письма, вскрыть их с сердцебиеньем, и еще раз необходимо строить все замыслы, зная что все выйдет в противном случае, вы пара недель ищете земельный надел, ведете переговоры, берёте, – создаете себе заботы, каковые ни к чему, окрыляете себя надеждами, я знаю, что постройка не состоится, обмер участка однако произвести необходимо, все насмарку, но в судьбе ничего поменять запрещено, не смотря на то, что вы это и понимаете, и еще раз я подхожу к двери, дабы сердечно приветствовать мужчину, что внезапно вклинивается, еще раз задаю вопросы, что он будет выпивать, виски либо джин; еще раз мои остроты, мое подозрение, мое великодушие, моя наивная победа, еще раз ваша поездка с аварией, моя тревожная ночь, еще раз славные периоды равнодушия, я еще раз отправляю ему открытку с приветом, с тем озорным приветом, что я отправил, ничего не зная, в точности так же, но теперь-то я знаю, и еще раз кипит кофе, дабы остыть по окончании твоего признания, я знаю, я знаю, однако я обязан еще раз ругаться и бегать по помещению, и ругаться в точности так же, еще раз стакан, что шваркнули о стенку, осколки, каковые я убираю, в точности так же, да, но все это уже зная, как будет дальше: без любопытства; как будет дальше, без слепого ожидания, без неизвестности, которая оказывает помощь вынести…

Это был бы преисподняя.

Эндерлин, листая газету, как будто бы бы не слушает; положение напряженное; он наслаждается тем, что не знает, что будет в газете на следующий день, не знает точно…

Это был бы преисподняя.

Опыт – это первое чувство ада, но лишь первое чувство: так как мой опыт не говорит, что будет, он только ослабляет ожидание, любопытство…

Возвратиться и прожить в противном случае, реваншировать прошлое, как делает Степной Волк у Гессе, – жизнь разумеется преобразовывается в галлюцинацию. Нам как бы сообщается Возвратиться Нереально, и любой мысленный бунт против данной неосуществимости приводит к Господнему гневу.

Вчитаемся в стих Иосифа Бродского Развивая Платона. Поэт не говорит о возвращении. Он честно рисует некоторый совершенный город, но не имеет возможности превзойти фантазией Творца и только выбирает приметы и предметы, окружавшие его в молодости. И в то время, когда его безымянный Город наливается энергией Ленинграда, он восстает (отыщите данный момент энергетического толчка) и мстит собственному архитектору-поэту совершенно верно так же, как Ленинград ему уже отомстил.

I

Я желал бы жить, Фортунатус, в городе, где река

высовывалась бы из-под моста, как из рукава – рука,

и чтобы она впадала в залив, растопырив пальцы,

как Шопен, никому не показывавший кулака.

Дабы в том месте была Опера, и чтобы в ней ветеран –

тенор исправно пел арию Марио по вечерам;

чтобы Тиран ему хлопал в ладоши в ложе, а я в партере

бормотал бы, сжав зубы от неприязни: баран.

В этом городе был бы яхт-футбольный клуб и клуб.

По отсутствию дыма из кирпичных фабричных труб

я выяснял бы о наступлении воскресенья

и продолжительно бы трясся в автобусе, мучая в жмене руб.

Я бы вмешивал собственный голос в неспециализированный звериный вой

в том месте, где нога продолжает начатое головой.

Изо всех законов, изданных Хаммурапи,

самые главные – пенальти и угловой.

II

В том месте была бы Библиотека, и в залах ее безлюдных

я листал бы тома с таким же числом запятых,

как количество скверных слов в ежедневной речи,

не прорвавшихся в прозу. Ни, тем более, в стих.

В том месте стоял бы громадный Вокзал, пострадавший в войне,

с фасадом куда занятней, чем мир вовне.

В том месте при виде зеленой пальмы в витрине авиалиний

просыпалась бы мартышка, спящая во мне.

И в то время, когда зима, Фортунатус, облекает квартал в рядно,

я б скучал в Галерее, где каждое полотно –

особливо Энгра либо Давида –

как родимое смотрелось бы пятно.

В сумерках я следил бы в окне стада

мычащих машин, снующих туда-сюда

мимо стройных нагих колонн с дорическою прической,

безмятежно белеющих на фронтоне Суда.

III

В том месте была бы эта кофейня с недурным бланманже,

где, сообщив, что для чего нам двадцатый век, в случае если имеется уже

девятнадцатый век, я бы видел, как взгляд сотрудника

на долгое время сосредотачивается на вилке либо ноже.

В том месте должна быть та улица с деревьями в два последовательности,

подъезд с торсом нимфы в нише и другая ерунда;

и портрет висел бы в гостиной, давая вам представленье

о том, как смотрелась хозяйка, будучи молода.

Я внимал бы ровному голосу, повествующему о вещах,

не имеющих отношенья к ужину при свечах,

и пламя в камельке, Фортунатус, бросал бы багряный отблеск

на зеленое платье. Но под конец зачах.

Время, текущее, в отличие от воды,

горизонтально от вторника до среды,

в темноте в том месте разглаживало бы морщины

и стирало личные следы.

IV

И в том месте были бы монументы. Я бы знал имена

не только медных наездников, всунувших в стремена

истории собственную ногу, но и ихних четвероногих,

учитывая отпечаток, покинутый ими на

населении города. И с присохшей к губе

сигаретою очень сильно заполночь возвращаясь пешком к себе,

как цыган по ладони, по трещинам на асфальте

я гадал бы, икая, вслух о его судьбе.

И в то время, когда бы меня схватили в итоге за шпионаж,

подрывную активность, бродяжничество, менаж-

а-труа, и масса людей бы, беснуясь около, кричала,

тыча в меня натруженными указательными: Не отечественный!

я бы втайне был радостен, шепча про себя: Наблюдай

это твой шанс выяснить, как выглядит изнутри

то, на что ты так продолжительно смотрел снаружи;

запоминай же подробности, восклицая Vive la Patrie! *

* Да здравствует Отчизна! (франц.)

В самой неосуществимости возвратиться тут, в рамках нашей жизни, нашего разума и нашего мира, имеется чувство судьбы вечной и того, что вся наша жизнь – попытка возвратиться, правильнее, видимый фрагмент данной попытки.

Человек пробует возвратиться в Эдем.

Его душа пробует возвратиться в Элизиум.

Тем самым, нас не должно удивлять, что возвращение имеется самый глубинный и самый замечательный литературный сюжет.

Посмотрите, как стих Ясный день Арсения Тарковского сводит воедино райский сад и сад детства, погибшего Создателя и отца.

Ясный день

Камень лежит у жасмина.

Под этим камнем клад.

Папа стоит на дорожке.

Белый-белый сутки.

В цвету серебристый тополь,

Центифолия, а за ней –

Вьющиеся розы,

Молочная трава.

Ни при каких обстоятельствах я не был

Радостнее, чем тогда.

Ни при каких обстоятельствах я не был

Радостнее, чем тогда.

Возвратиться в том направлении нереально

И поведать запрещено,

Как был переполнен блаженством

Данный райский сад.

(Мы сознательно не касаемся таких тем, как: возвращение в христианстве и по большому счету в религии, возвращение как ритмическая база музыки и т.п. Нам хватит судьбе и литературы.)

Одиссея – книга о возвращении Одиссея на Итаку. Менее разумеется, что Илиада также книга о возвращении Одиссея на Итаку, лишь первый ее том. Одиссей – единственный греческий герой, что категорически не желает идти на Троянскую войну, а попав в том направлении, страстно желает покончить с ней и возвратиться. Для этого он по сути в одиночку побеждает эту войну. Раз за разом сюжет Илиады застывает в эпической неподвижности, и Одиссей яростно двигает его вперед. Отыщем в памяти. Первый сошедший на троянскую почву обязан умереть, и Одиссей спрыгивает с корабля первым (действительно, не на землю, а на личный щит). Узнав, что для победы нужны Филоктет и Неоптолем, он доставляет в Трою Филоктета и Неоптолема. Позже на пару с Диомедом отправляется на разведку в Трою и, наконец, придумывает Трояна и всю эту историю с фальшивым отъездом. По причине того, что желает возвратиться.

История Гамлета повторяет историю сына Агамемнона. Возвращение к сюжету серьёзнее для нас, чем сюжет о возвращении. Само собой разумеется, возвращение не предполагает прямого повтора. У Ореста и Гамлета совпадают события, канва, но сами они разны. Орест имеется элемент мифа, человек-глагол. Нам малоизвестны его мысли и эмоции вне истории мщения. Их, возможно сообщить, нет. Гамлет же идеально не подходит на роль человека действия, и не по причине того, что не может на воздействие (сомневается, опасается), а по причине того, что избыточен для несложной логики драматического действия. Он отказывается играть роль Ореста, и целый Гамлет имеется катастрофа отказа человека от глупой и плоской фигуры судьбы.

Посмотрите, как бессердечно и горько в стихах Ленского пародирует Пушкин собственную раннюю поэтику. Тут очевиден жест возвращения.

ПУШКИН ПИШЕТ СТИХИ ЛЕНСКОГО

XXI

Стихи на случай сохранились,

Я их имею; вот они:

Куда, куда вы удалились,

Весны моей златые дни

Что сутки будущий мне готовит

Его мой взгляд зря ловит,

В глубокой мгле таится он.

Нет потребности; прав судьбы закон.

Паду ли я, стрелой пронзенный,

Иль мимо пролетит она,

Все благо: сна и бдения

Приходит час определенный;

Благословен и сутки забот,

Благословен и тьмы приход!

XXII

Блеснет заутра луч денницы

И заиграет броский сутки;

А я, возможно, я гробницы

Сойду в загадочную сень,

И память юного поэта

Поглотит медленная Лета,

Забудет мир меня; но ты

Придешь ли, дева красоты,

Слезу пролить над ранней урной

И думать: он меня обожал,

Он мне единой посвятил

Восход солнца печальный жизни бурной!.

Сердечный приятель, желанный приятель,

Приди, приди: я твой муж!..

XXIII

Так он писал мрачно и вяло

(Что романтизмом мы кличем,

Хоть романтизма тут нимало

Не вижу я; да что нам в том?)

И наконец перед зарею,

Склонясь усталой головою,

На актуальном слове идеал

Тихо Ленский задремал;

Но лишь сонным обаяньем

Он позабылся, уж сосед

В безмолвный входит кабинет

И будит Ленского воззваньем:

Пора подниматься: седьмой уж час.

Онегин правильно ожидает уж нас.

Сравните ритм, образы, да и лексику Бесов с Зимней дорогой. Тут возвращение с усилением: новоявленные бесы заселяют уже привычную зимнюю дорогу.

В случае если поверить в то, что за преображением направляться возвращение, то направляться у поэтов с сильно выраженными ранним и поздним периодами творчества ожидать в позднем проращение раннего. Как бы наложение, удвоение поэтик. Не всегда, само собой разумеется, но такое происходит. Мы говорили уже, что Гумилев предпочел физический опыт визионерскому. Но, возможно, очень способнейшее его позднее стих – Заблудившийся трамвай – снова визионерское. В нем осуществляется прорыв через время, физически недоступный человеку.

НАЛОЖЕНИЕ ПОЭТИК: НИКОЛАЙ ГУМИЛЕВ

ЗАБЛУДИВШИЙСЯ ТРАМВАЙ

Шел я по улице незнакомой

И внезапно услышал вороний грай,

И дальние громы и звоны лютни,

Передо мною летел трамвай.

Как я быстро встал на его подножку,

Было тайной для меня,

В воздухе огненную дорожку

Он оставлял и при свете дня.

Спешил он бурей чёрной, крылатой,

Он заблудился в пучине времен,..

Остановите, вагоновожатый,

Остановите на данный момент вагон.

Поздно. Уж мы обогнули стенке,

Мы проскочили через рощу пальм,

Через Неву, через Нил и Сену

Мы прогремели по трем мостам.

И, промелькнув у оконной рамы,

Кинул нам вслед пытливый взор

Бедный старик, – само собой разумеется, тот самый,

Что погиб в Бейруте годом ранее. .

Где я? Так томно и без того тревожно

Сердце мое стучит в ответ:

Видишь вокзал, на котором возможно

В Индию Духа приобрести билет?

Вывеска . .. кровью налитые буквы

Гласят – зеленая, – знаю, тут

Вместо капусты и вместо брюквы

Мертвые головы реализовывают.

В красной рубахе, с лицом как вымя,

Голову срезал палач и мне,

Она лежала вместе с другими

Тут, в коробке скользком, на самом дне.

А в переулке забор дощатый,

Дом в три окна и серый газон.

Остановите, вагоновожатый,

Остановите на данный момент вагон!

Машенька, ты тут жила и пела,

Мне, жениху, ковер ткала,

Где же сейчас тело и твой голос,

Может ли быть, что ты погибла!

Как ты стонала в собственной светлице,

Я же с напудренною косой

Шел представляться Императрице

И не увиделся снова с тобой.

Осознал сейчас я: отечественная свобода

Лишь оттуда бьющий свет,

Люди и тени стоят у входа

В зоологический сад планет.

И сходу ветер привычный и сладкий,

И за мостом летит на меня

Наездника длань в металлической перчатке

И два копыта его коня.

Верной твердынею православья

Врезан Исакий в вышине,

В том месте отслужу молебен о здравьи

Машеньки и панихиду по мне.

И все ж навеки сердце угрюмо,

И тяжело дышать, и больно жить…

Машенька, я ни при каких обстоятельствах не думал,

Что возможно так обожать и печалиться.

У Заболоцкого в ужасном Прощании с приятелями, посвященном памяти Введенского, Олейникова и Хармса, снова на миг оживает обэриутский мир разъятых форм, заселенный разумными насекомыми и мертво-живыми людьми.

НАЛОЖЕНИЕ ПОЭТИК: НИКОЛАЙ ЗАБОЛОЦКИЙ

ПРОЩАНИЕ С Приятелями

В широких шляпах, долгих пиджаках,

С тетрадями собственных стихотворений,

Давным-давно рассыпались вы в прах,

Как ветки облетевшие сирени.

Вы в той стране, где нет готовых форм,

Где все разъято, смешано, разбито,

Где вместо неба – только могильный бугор

И неподвижна лунная орбита.

В том месте на другом, невнятном языке

Поет синклит тихих насекомых,

В том месте с мелким фонариком в руке

Жук-человек приветствует привычных.

Нормально ль вам, товарищи мои?

Легко ли вам? И все ли вы забыли?

Сейчас вам братья – корни, муравьи,

Травинки, вздохи, столбики из пыли.

Сейчас вам сестры цветики гвоздик,

Соски сирени, щепочки, цыплята…

И уж не в силах отыскать в памяти вам язык

В том месте наверху покинутого брата.

Ему еще не место в тех краях,

Где вы провалились сквозь землю, легкие, как тени,

В широких шляпах, долгих пиджаках,

С тетрадями собственных стихотворений.

У Мандельштама в хорошем стихотворении Я возвратился в мой юрод… ленинградские фонари, но поэт через мертвое настоящее взывает к живому прошлому и именует второе имя: Санкт-Петербург.

Сравним два стихотворения Георгия Иванова.

Все розы, каковые в мире цвели,

И все соловьи, и все журавли,

И в тёмном гробу восковая рука,

И все паруса, и все облака,

И все суда, и все имена,

И эта, забытая Всевышним, страна!

Так тёмные ангелы медлительно падали в мрак.

Так тёмной тенью Титаник клонился ко дну.

Так сердце твое оборвется когда-нибудь – так,

Через розы и ночь, снега и весну.

Празднично кончается весна,

И розы, как в эдеме, расцвели.

Над океаном тишина и блеск,

И в блеске – паруса и суда…

…Определит ли когда-нибудь она,

Моя немыслимая страна,

Что было солью каторжной почвы?

А но, соли везде грош цена:

Просыпали – метелкой подмели.

Возможно заявить, что это одно да и то же стих (в случае если желаете, одинаковая мысль стиха), воплощенное различными словами. Между ними 24 года. Важным уточнением есть один эпитет: вместо забытая Всевышним страна во втором стихотворении стоит моя немыслимая страна. Послушайте, как очень сильно звучит более нейтральное слово. Возмущение выгорает, остается только удивление, легкое как пепел. Кольридж определяет поэзию как лучшие слова в лучшем порядке. Пускай так, но слово не подбирается, а настаивается, как вино, на четверти века изгнания.

Эмиграция, другими словами невозможность возвратиться.

Память преображает жизнь и возвращает ее нам преображенной. Мы удержимся от искушения свести к этому всю литературу, но тут ее рабочая мышца.

Так и конкретный рассказ начинается с первого возвращения к уже представленным нам храбрецам, с фигуры узнавания, как узор с петли.

Любой средне умелый писатель знает, что для правки имеется некая мертвая территория. Возможно внести радостные трансформации в текст на скорую руку, срочно по окончании написания. Позже он как бы застывает, а создатель как бы теряет с ним сообщение. И только через полмесяца-месяц (сроки личны) создатель может возвратиться к собственному произведению уже в противном случае, извне, как читатель, обрисовав петлю.

На выходе из второй петли – в десятилетия – создатель может возвратиться к своим ранним текстам. Но это отдельная история, и пример одного Борхеса может занять целую лекцию.

Отечественной целью не было исчерпать тему возвращения, мы только желали очертить ее.

Создатель: ЛЕОНИД КОСТЮКОВ

ГРОЗА. Александр Островский


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: