Собственно, именно поэтому они и лучшие.

Цикл «Империя Зверей».

Книга первая. Прикосновения Зла.

Меры веса, длины, времени, и кое-какие термины в романе даны в привычных для русскоязычного читателя единицах. Авторы пробуют осветить последовательность неприятностей, кажущихся им актуальными и злободневными, не претендуя на полную историческую достоверность. Все совпадения с реально существующими людьми либо событиями случайны, поскольку роман есть только плодом авторской фантазии.

Пролог.

…Обсуждая природу Зла, прежде иного, направляться подчернуть, что оно имеется осязаемая материя, как мы с вами либо солнечный свет. Помимо этого, надлежит не забывать: Зло – не беспросветная тьма, пугающая невежественных дикарей – а также не ее частица. Творящееся днем, оно кроме этого очень сильно, как и ночью, и последствия его неизменно страшны. Заблуждаются полагающие, словно бы Зло ниспослано нам Всевышними, либо демонами, либо еще кем-либо: оно было неизменно. Вне всякого сомнения, Всевышние милостивы, и люди, схожие с ними телом и лицом, все хороши по рождению, но Зло попадает в души и копится в годами, отравляя кроме того светлейшие помыслы.

Должно осознавать, что более другого, оно обожает толпу, которую легко разъярить, как будто бы раненого зверя, принудив в один миг позабыть сострадание и доброту.

Уподобляясь жидкому тягучему меду, Зло стекает с позолоченных вершин в низкие места: недаром в бедных кварталах, где человек скоро скатывается на дно судьбы, оно, имея практически неограниченную власть, липнет к каждому, кого коснется, и к тем, кто сами, вольно либо нечаянно, дотронутся до него.

Кроме того человек действительно хороший и безукоризненный непременно не устоит перед нападками Зла, которое вторгается не в тот же час, а неспешно и скрытно. Иные недалекие философы именуют данный процесс взрослением. Я же сообщу вам следующее: того, кто осмелится показать стойкость духа и воспротивиться Злу, оно либо убивает, либо вытесняет как возможно дальше – за собственные пределы – подобно реке, что исторгает из глубин и уносит прочь мелкую щепку. В пути ее швыряет на перекатах и может затянуть страшный водоворот, равно как и непокорного Злу, бегущего изо всех сил, преследуют бессчётные напасти. Продолжительные скитания в отыскивании хотя бы временного убежища часто приводят страдальца к смерти.

Для него вправду волнующим делается вопрос: а вероятно ли побороть Зло и как?

Задумайтесь, по силам ли человеку одолеть солнечный свет? В случае если утаиться в чёрном подвале, он все равно будет литься на землю: алый утром и багряный по завершении дня…

(Отрывок из личных записей Руфа Второго,

Плетущего Сети, Первого понтифекса[1] ктенизидов[2].)

Часть I. Поморец.

Глава первая.

Лучшие годы собственной жизни я провел в пьянстве и разврате.

Фактически, как раз исходя из этого они и лучшие.

(Генрих IV.)

Обвиняемый, худощавый пятнадцатилетний парень, стоял перед осуждающим взглядом префекта вигилов[3] города Таркса, достопочтенного Силана, низко свесив черноволосую голову и всем видом изображая смиренное раскаяние. Провинившийся был одет в дырявую грубые башмаки и серую хламиду из невыделанной кожи. Но, сейчас, без капюшона, он мало был похожим уличного бродягу: волнистые пряди, разбросанные по узким плечам, испускали запах дорогих благовоний, лицо подсудимого, которое тот намеренно прятал, смотрелось свежим, чистым и без недостатков на коже. Под густой челкой озорно блистали громадные тёмные глаза. Умная ухмылка то и дело скользила по узким, хорошо сжатым губам.

Префект Силан, восседавший в резном древесном кресле, повелительно махнул рукой, и два стражника в карминовых плащах, ударив древками копий об пол, без промедлений покинули кабинет. В маленьком, робко обставленном помещении, остались трое – пожилой начальник вигилов, обвиняемый и его пылающий праведным бешенством папа. Не собираясь более сдерживаться, последний поднялся рядом с Силаном, скрестил руки на груди и зычно задал вопрос:

– Как нам осознавать твой поступок, Мэйо?

парень хранил молчание.

– на данный момент же ответствуй мне! Ты утрудил себя помыслить, чем может обернуться для всех нас эта глупая проделка?!

– Я только желал оказать помощь советнику в его беде, — с выделенным самообладанием отозвался парень.

– Что на этот раз? – грозно переместив брови, спросил префект.

Данный жёсткий лицом человек из бывших армейских сохранил стать и осанку, не смотря на то, что возрастом достиг шестого десятка и планировал скоро уйти на заслуженную пенсию. Поверх стянутой широким поясом тоги[4] он носил красный плащ несложного кроя с витым серебряным кантом, перекидывая подол через согнутую в локте левую руку, как обожали делать люди его поколения.

Сзади Силана возвышался громоздкий стол, за которым тот писал распоряжения, два обитых железом сундука, жаровня, масляный светильник и пара кресел для знатных визитёров. На стене, в изогнутых держателях, был повешен длиннохвостый кнут с витой рукояткой – справедливого суда и символ власти. В углу размешалась искусно вытесанная из белого эбиссинского камня статуя богини правосудия Эфениды.

наследник и Единственный сын сара[5] Таркса, добропорядочного Макрина из Дома Морган, стоял ближе к креслу префекта, чем надеялось любому второму подсудимому, на алом ковре, а не на серых плитах пола. Мэйо терпеливо ожидал, в то время, когда шквал отцовской гневе поутихнет и возможно будет наконец объясниться.

– Неужто, мой хороший приятель, известие об его очередной гнусной выходке еще не достигло твоих ушей? – честно удивился сар. – Целый город судачит о ней с полудня!

– Коротко доложили, – седой вигил сплел узловатые пальцы и его украшенные драгоценными камнями кольца глухо стукнулись приятель об приятеля. — Я бы желал услышать подробности.

– Пускай похвалится, – Макрин зло посмотрел на сына. – Это ему удается превосходно!

Ободренный парень гордо расправил плечи и уставился на префекта с наглым и самодовольным видом, мгновенно поменяв маску кроткого агнца на вызывающий оскал молодого, сильного волка.

– Скажи, Мэйо, мы слушаем тебя, – строго настойчиво попросил Силан.

– Советник Компаний отказался дать моему приятелю надлежащую плату, в то время, когда приплыл ко мне из столицы на его корабле. Кроме того зесар[6] в аналогичных случаях не скупится, а Компанию вздумалось возвести жадность выше закона. Раз советник так обеднел, что трясется над каждым медяком, я счел своим долгом оказать помощь ему исправить дела.

– Нарядившись бродягой и прося подаяние около основных ворот! – вскипел Макрин. – Дюжина молокососов нацепили таблички и собирали пожертвования для несчастного Компания, высмеивая его на эйфорию толпе! Вообрази лицо этого глубокоуважаемого во дворце человека, которому мой сын оказал столь радушный прием!

– Касательно костюма, – с ухмылкой промолвил Мэйо, – то будь мы в тогах – не взяли бы и ломаной монетки, а так собрали больше, чем желали…

Возведя очи горе, Силан хранил молчание. Он опасался, что может лишиться должности преждевременно, в случае если об оскорбительной проделке юнцов доложат зесару. Разозленный советник потребовал жёсткой кары для повинных в злодеянии мальчишек, но не хотел придавать делу широкую огласку. Сар Макрин еще сохранял надежду спасти собственную репутацию либо хотя бы оградить сына от заслуженного наказания. В данной щекотливой ситуации префекту надлежало найти ответ, которое удовлетворит всех.

Не проходило и месяца, дабы Мэйо не приволокли ко мне для разбирательств. В начале года он выплеснул помои из окна борделя на местного сановника, для забавы избившего какую-то шлюху. Позднее, выяснив, что торговец тканями насмерть засек раба за поданный к столу остывший хлеб, сын Макрина приобрел полную телегу свежих лепешек, поджег ее и, промчавшись на полыхающей повозке через целый рынок, опрокинул содержимое на прилавок торгаша. Последний опалил руки, защищая товары от огня, и продолжительно поносил обидчика на чем свет стоит. парень собственноручно распряг лошадь, уселся на нее верхом и радостно кричал пострадавшему: «По нраву тебе таковой хлеб либо подать теплее?»

Чуть удалось замять тот скандал, как разразился новый. Смотритель порта закупил по низкой цене протухшую рыбу и распорядился кормить ею бедняков, трудившихся у причалов. Тем, кто осмелился зароптать, он приказал вместо еды выдавать тумаков. Прошло три дня и смотритель провалился сквозь землю. Практически семь дней вигилы и стража прочесывали город, пока случайно не нашли несчастного закрытым в подвале полуразрушенного дома на восточной окраине. В тесном помещении стояла бочка с водой, а пол был, как будто бы ковром, устлан протухшей рыбой. В то время, когда вигилы вывели под руки чуть живого, перепачканного чешуей смотрителя, он, блеща сумасшедшими очами, повторял только: «Мэйо! Это дело рук Мэйо!»

И вот новая история – на этот раз с советником зесара.

Многие юноши из знатных и обеспеченных Домов, в силу возраста еще не поступившие на госслужбу, отличались неуемной тягой к наглым выходкам. Они везде учиняли драки, в пьяном угаре громили лавки, бесчестили женщин, но это не шло ни в какое сравнение с изощренными проказами Мэйо, одурманенного эмоцией полнейшей вседозволенности. Полностью не страшась кары и словно бы издеваясь над правосудием, он никак не ограничивал себя в выборе средств и жертв злодеяний.

– какое количество я обязан казне за этого негодника? – легко успокоившись, деловито уточнил Макрин.

С напускной усталостью потянувшись к столу, Силан забрал какой-то потемневший от времени свиток, медлительно развернул его и, кроме того не глядя в написанное, ответил:

– За публичное оскорбление сановника для того чтобы статуса надеется выплатить двадцать золотых клавдиев.

Опять против собственной воли принимая участие в данной в далеком прошлом опостылевшей церемонии, Мэйо раздумывал, что было бы хорошо подменить свиток на другой – чистый либо с нарисованной козьей задницей, а позже замечать, как старик, столь же принципиально важно раздувая щеки, будет празднично произносить над ним вердикт.

– Вот, прими, – сар отвязал от пояса пухлый кошель и положил на стол префекта, бережно прикрыв страницей пергамента. – В том месте еще столько же за твое беспокойство. А сейчас я забираю мерзавца к себе.

– Очевидно, в согласии с законом, перед лицом Эфениды, все обвинения с Мэйо из Дома Морган, добропорядочного, перворожденного сына Макрина, сняты. Оправдательный решение суда я подпишу и отправлю до заката.

– Сердечно благодарю, – мэр стремительным и жёстким шагом направился к выходу.

Облаченный в лиловую тогу с пурпурной каймой он нестерпимо страдал от послеполуденной всепроникающей городской и жары пыли, а потому стремился поскорее возвратиться на загородную виллу. Долгие волосы Макрина высеребрила ранняя седина. Прожитые годы наложили отпечаток на его некогда прекрасное, смуглое лицо, сейчас исчерченное сетью поверхностных морщин. Он шел, выпрямив пояснице, показывая окружающим собственную внутреннюю силу – властный, решительный, мужественный – хороший пример для подражания молодежи. Но, Силан сомневался, что из Мэйо когда-нибудь окажется хороший продолжатель дела отца. парня он имел возможность обрисовать тремя словами – несдержанный, неумеренный, неуважительный.

– До скорой встречи, префект! – на прощание юный человек одарил вигила ехидной усмешкой.

Нагнав родителя в коридоре, Мэйо некое время держался за его спиной, как будто бы тень.

– Мне стыдно, что я так дурно воспитал сына, – безэмоционально сказал Макрин.

– Чем я заслужил эти обидные слова?

– Не корчь из себя идиота. Ты превосходно осознаёшь, что снова опозорил отечественный Дом.

– Я желал преподать Компанию урок.

Сар остановился и в упор взглянуть на парня:

– Да кем ты себя возомнил? Судьей либо всевышним?!

– Ты учил меня, что необходимо защищать не сильный и бороться с несправедливостью, бросая вызов злу в любом его обличье!

– Сообщи, а разве справедливо, заставлять меня выплачивать огромные деньги за твою борьбу?! Запрещено отыскать более хорошее занятие, нежели рядиться в оборванца и бегать от стражи? Не так долго осталось ждать ты будешь представлен зесару в числе других Наездников, а после этого, продвигаясь по работе, получишь власть над судьбами многих людей. Мне страшно кроме того помыслить о подобном, по причине того, что в твоей голове лишь морская пена и ветер. Ты ничего не осознаёшь в жизни. Лучше бы у меня была еще одна дочь, чем таковой сын.

Он отвернулся и ускорил ход. Мэйо не отставал, морща лоб в глубокой задумчивости. Со стороны имело возможность показаться, что парня опечалила малоприятная беседа, но это было не так – он с грустью вспоминал славные дни, совершённые в обществе любимой младшей сестры. Негромкую, скромную девочку заставляли быть смиренной и покорной, как надеялось хорошо воспитанной невесте из знатной семьи. Не хотя мириться с участью закрытых в золотой клетке птиц, Мэйо похищал сестру с виллы, катал в колеснице и всячески баловал, дабы Виола хоть ненадолго имела возможность позабыть о горестях, почувствовала себя свободной и радостной. Они болтали и смеялись так звонко, как могут лишь живущие в мире чудес и волшебства дети. Все упало в одночасье, два года назад: по достижении одиннадцатилетия Виолу отдали замуж и она уехала в Срединные почвы, на родину супруга. Это событие переменило Мэйо, сделав твёрдым, отчаянным и коварным. Он пробовал отыскать утешение в каверзных эскападах, оргиях и разгульном пьянстве, понемногу раздавая любовь каждой девушке, с которыми коротал ночи, но уже ни при каких обстоятельствах не испытывал для того чтобы сумасбродного всепоглощающего счастья, как с Виолой.

По-своему истолковав долгое молчание сына, Макрин обратился к парню более спокойным тоном:

– Если ты еще не достаточно раскаялся в содеянном, то удели этому внимание, в то время, когда отправишься за лектикой[7] среди подстать одетых рабов. Дома я собственноручно тебя высеку перед тем, как послать с поручением к Рхее.

– Его не имеет возможности отвезти кто-то второй? В обязательном порядке мне тащиться к полуслепой сумасшедшей старая женщина?

– Выбирай выражения, в то время, когда говоришь о двоюродной сестре собственной матери! Сейчас я пригласил Компания на ужин и не разрешу тебе совсем сломать отношения между нами.

Раздвинув пурпурные занавеси, сар забрался в тяжелые крытые носилки и шесть крепких темнокожих невольников в мгновение ока подняли их над почвой. По символу ликторов[8] процессия из рабов и охранников, окруживших лектику мэра, медлительно направилась вверх по улице.

Кивком головы поприветствовав надсмотрщика, Мэйо сноровисто протиснулся мимо чернокожих, привезенных из-за моря, с самых южных окраин Империи афаров, диких северян с морщинистыми лицами из урождённых граждан и страны льдов, угодивших в рабство за долги либо иные проступки. Все невольники были кратко острижены, имели клейма на правых плечах, железные ошейники либо серьги. Большая часть носили коричневые и серые туники без поясов.

В толпе, хмуро глядя под ноги, брел геллиец по имени Нереус, ровесник Мэйо и его единственный персональный раб, которому дозволялось облачаться в зеленое – любимый цвет островитян. Серьга парня была не из железа либо меди, а золотая, с орнаментом и насечками.

Макрин подарил Нереуса сыну, в то время, когда ему исполнилось десять, и по сей день горько жалел об этом. В Империи невольников не считали людьми, обращались с ними как с вещами – брали, выставляли на продажу, сдавали внаем, по прихоти украшали либо калечили; их вынуждали безоговорочно выполнять все распоряжения хозяев, сносить истязания и оскорбления, полагая, словно бы шкуры рабов неотёсанны и потому способны выдержать кроме того самую сильную боль. Провинности довольно часто карались мученической смертью, поскольку цена за «говорящий скот» была низка.

Светловолосый, хорошо воспитанный геллиец сперва правильно служил юному поморцу, следуя за господином с обреченной покорностью, но уже спустя год отношения между ними быстро переменились. Из прихоти и наперекор отцу, Мэйо начал позволять рабу такое, о чем другие невольники не смели кроме того поразмыслить: Нереус имел возможность входить к хозяину без стука в ночи и любое время дня, лежать с ним за одним столом, при беседе не опускать взор в пол. Владеющий воистину несносным характером сын мэра ни при каких обстоятельствах не бил островитянина и редко повышал на него голос.

Еще через два года, по окончании отъезда Виолы, Мэйо начал поверять Нереусу самое сокровенное, находя отдушину в их продолжительных беседах. Устав делать сыну замечания, Макрин закрывал глаза на его необычную симпатию к геллийцу, сделав вывод, что она пройдет с возрастом. Сар не желал признавать очевидное: Мэйо практически не расставался с Нереусом, что во всем помогал ему, непозволительная, противоестественная дружба между невольником и хозяином крепла сутки ото дня.

в один раз Макрин припугнул сына, что понудит его избавиться от раба, и парень в тот же час предпринял ответные шаги. Мэйо, в то время четырнадцати лет отроду, ночью сбежал из дома, прихватив с собой геллийца. 14 дней их искали по всему Поморью, обшаривая самые удаленные закоулки провинции, но напрасно. Макрин не имел возможности больше видеть слезы жены и готов был на что угодно, только бы вернуть наследника к себе.

В то время, когда беглецов нашли, сар искренне возблагодарил Всевышних за ниспосланную сыну смекалку. Привыкший к роскоши Мэйо не скитался по городам, совершенно верно бродяга, а прямиком отправился в дом Рхеи, и укрывался в том месте, всего в двух днях пути от Таркса. парень одурачил пожилую наивную даму, убедив ее, что повелитель морей Вед приказал ему тайно жить в деревне до первых штормов.

Очевидно, Нереус был одним из тех, кто утром собирал деньги для советника Компания. В то время, когда нагрянула стража, Мэйо приказал ему бежать вместе с другими ряженными – отпрысками добропорядочных Домов Таркса и их невольниками, а сам преградил дорогу погоне.

Юному поморцу ни при каких обстоятельствах не составляло труда подговорить товарищей на очередное нахальство, поскольку он не только организовывал подобные мероприятия, но и принимал в них самое активное участие, брал на себя ответственность и не разглашал имена сообщников. Макрин систематично выслушивал негромкие жалобы их достопочтенных своих родителей, каковые не решались очевидно высказывать недовольство а также сочувствовали мэру, считая нрав Мэйо неукротимым.

Завидев островитянина рядом от лектики, поморец в тот же час просиял ухмылкой и, нагнав его, шутливо толкнул в пояснице:

– Из-за чего твои глаза не полны слез? Разве так скучают по боготворимому хозяину?

От неожиданности геллиец утратил дар речи, но скоро оправился и бойко затараторил:

– Хвала Веду, ты в добром здравии, мой господин!

– И ты, как я вижу, также!

– Отделался парой синяков, пока мы лезли через ограду храма. Что сообщил папа?

– Посулил выпороть и сослать в деревню, к полоумной гарпии.

– Ты так как заберёшь меня с собой? – преданно задал вопрос Нереус.

– Не знаю, стоит ли… – Мэйо в полной мере правдоподобно изобразил растерянность. – В том месте смертная скука, а ты привык к шуму и пирам улиц.

Островитянин прижал ладонь ко рту, дабы никто посторонний не увидел его ухмылку:

– Мой господин!

Твой господин хочет имеется и выпить. Проклятые ремни натерли ноги, а в этом драном мешке я пропотел не хуже, чем конь посыльного.

Раб сочувственно набрался воздуха:

– Умерь гордыню, повинись отцу. У него мягкое сердце. Взгляни, люди определят тебя и оборачиваются. Для всех будет лучше, если ты отправишься в лектике.

– За исключением несущих ее невольников! – звучно фыркнул черноглазый парень. – И принести свои извинения я не хочу.

– Как писал мудрец Эррикос: «Возлюби родителя в фаворе его, а в жёсткий час – стерпи его бешенство»…

– Избавь мои уши от проповедей нынешних философов. Лучше познать плеть, чем унижаться.

– Плеть и имеется унижение, – негромко увидел Нереус.

– О! К ней мне не привыкать! Благодаря отцу, мы так как практически сроднились с данной треклятой медузой…

– В случае если захочешь, я лягу на лавку вместо тебя.

– Тогда мне будет в сотню раз больнее. Кто виноват, тому и наказанье.

– Обопрись на мое плечо, в противном случае и в самом деле измотаешь себя до мыла.

– Я не таковой изнеженный слабак, как тебе видится!

– По окончании избей меня хоть до смерти за эти речи, господин, но сейчас немотствуй и береги силы перед подъемом в гору. В то время, когда б упрямство заменяло крылья, на нем ты обогнал бы ветер.

В ответ на наглость невольника Мэйо расхохотался, но не внял его разумному предложению и продолжил болтать взахлеб, как словно бы вознамерился поскорее избавиться от переполнявших рот слов…

Город Таркс был столицей одной из южных провинций Империи и большим портом, расположившимся на протяжении изогнутого дугой залива. в течении практически всего года тут светило солнце и теплое море пенными языками лениво вылизывало песчаную отмель. Только зимний период, в то время, когда с пологих, зеленых гор сползали облака, становилось прохладнее, и семь дней имели возможность идти дожди.

Сейчас же, в июле, низкие, одно- и двухэтажные обмазанные глиной дома, образовывающие изгибистые улочки, тонули в изумрудно-золотой листве виноградников. Широкие, залитые светом площади богатых кварталов соединялись между собой триумфальными арками и крытыми переходами, опиравшимися на многоярусные последовательности колонн. стелы и Статуи, прославляющие всевышних, зесаров и храбрецов, кроме того в 12 часов дня отбрасывали долгие тени. Среди цветущих кустарников журчали причудливые фонтаны.

В кварталах победнее камень мостовой был склизким от нечистот. Лотки торговцев практически перекрывали и без того тесные переулки, а вместо соленого свежего морского ветра ощущалось лишь ужасное зловоние.

Нобили[9] предпочитали селиться в загородных поместьях на склонах холмов, откуда возможно было наслаждаться красивыми видами побережья. Просторные виллы имели приблизительно однообразную планировку: столовые и зимние спальни выходили на юг, к морю, летние — на север, дабы копили драгоценную прохладу, окна библиотек наблюдали на восток – это хоть мало предохраняло свитки от сырости. Дома опоясывали широкие колоннады для прогулок, мраморные лестницы уводили в тенистые аллеи садов с бассейнами, водопадами и искусственными пещерами.

На первом этаже вилл пребывали приемные залы, рассчитанные на большое количество гостей, и крытые веранды, а по-соседству – термы[10] с мозаичным полом и расписанными стенками: тут имели возможность видеться изображения охот, торжественные мотивы, переданные броскими красками сцены из легенд и мифов. На втором этаже – покои участников семей, молельные и детские помещения.

Сзади домов знати возвышались всевозможные хозяйственные постройки: казармы для рабов, амбары, хлева, конюшни, загоны, сенники, кладовые, погреба, кузницы, и круглые бани из тесанных камней, в каковые невольников пускали лишь по праздникам.

На виллах недалеко от Таркса, как и во всем Поморье, в основном изготавливали вино, разводили овец, лошадей и коз. Скакуны, принадлежавшие Дому Морган, прославились собственной резвостью далеко за пределами провинции. Их испытывали на ипподроме за восточной стеной города. Самостоятельно Мэйо неоднократно учавствовал в показательных выступлениях наездников, состязаниях верховых на скорость и гонках колесниц.

Больше двух часов поднимаясь в гору пешком, рядом с отцовской лектикой, парень очень многое дал бы за возможность вскарабкаться на крепкую конскую пояснице. Нереус снова подставил плечо хозяину, но тот непреклонно мотнул головой. Еще через треть часа показались ворота виллы, быстро распахиваемые привратниками.

До тех пор пока многолюдная процессия двигалась по саду, Мэйо не спускал глаз с надсмотрщиков. Те, как будто бы предчувствуя недоброе, все время были настороже.

– Ты готов, господин? – шепнул геллиец.

– Направо, через обрыв, – негромко ответил юный нобиль. – Катапульту к бою.

Невольник скоро согнулся и поднял булыжник. Дождавшись эргономичного момента, островитянин метко запустил боеприпас в пояснице идущего впереди надзирателя. Ошеломленный мужчина чуть не упал и, развернувшись, свирепо гаркнул:

– Кто это сделал?!

– Он! – во все горло проорал Нереус, показывая рукой назад и в сторону.

– Он, я также видел! – с жаром подтвердил Мэйо.

– Что происходит? – донеслось откуда-то справа.

Одни рабы продолжили двигаться, но многие остановились, со страхом косясь на мечущегося в отыскивании обидчика надсмотрщика.

Осознав друг друга без слов, виновники беспорядка пригнулись, нырнули, словно бы в море, через заботливо подстриженные кусты, скатились на дно канавы и ринулись наутек.

– Славный выстрел! Сейчас этим дуракам нипочем за нами не угнаться! – развеселился поморец. – Ты желаешь имеется?

– До пищи ли на данный момент? – просопел невольник, оглядываясь. – Так как близится закат!

– Я от голода! Заберём штурмом обоз, а по окончании устремимся в лагерь союзника, пока неприятели не бросились по следу и начальник, поклонник пыток розгами, не прибыл к месту казни!

– А если не успеем, союзные армии отойдут в крепость! – поддержал игру Нереус. – Тогда нужно будет сдаться и с позором принять все уготованные муки!

– Успеем! – заверил наследник сара. – Солнце высоко!

Добежав до входа в летнюю кухню, парни остановились, дабы перевести дух. Мэйо скинул на землю дырявые лохмотья и снял обувь, представ перед спутником в бесстыжей наготе:

– Надеюсь, солдаты обоза встретят нас подобающе!

– Твой папа, правильнее – начальник соперника, будет в ярости! – запротестовал геллиец.

– Я не горю жаждой пробираться в крепость за тогой. Все мы появились без одежды, соответственно, данный вид самый угоден Всевышним, – поморец открыл дверь и юркнул вовнутрь.

Еще не успев переступить порог, Нереус чуть не оглох от разноголосого женского визга. Кухарки метались по всему помещению, роняя кувшины, корзины и блюда. Мэйо одной рукой схватил печеную курицу, второй – смазливую темнокожую девчонку в полупрозрачном, практически не скрывающем ее красот одеянии.

– Успокойтесь! Это юный господин! – зычно крикнул островитянин.

Крики затихли, сменившись жалобными всхлипами. Женщина прекратила сопротивляться, и Мэйо принялся с жаром целовать ее узкую шею. Он совершил ладонью по возбуждающе красивым изгибам тела черноволосой прелестницы, стыдливо отвернувшейся и вздрагивающей, но вынужденной беспрекословно принимать его настойчивые ласки.

– Я не беру дам силой и потому сделаю так, что ты сама неистово возжелаешь меня, – страстно выдохнул поморец в мелкое ушко, практически касаясь губами медной серьги.

– Господин, умоляю вас… – чуть сдерживая слезы, пролепетала кухарка.

– Увы, на данный момент мне пора, – Мэйо ослабил хватку и она перепуганной пташкой выпорхнула из его объятий. – Дела вынуждают…

Нереус забрал со стола кувшин и яблочный пирог с разбавленным красным вином.

Покинув кухню, парни возвратились в сад. Они расположились в тенистой аллее, с жадностью набросившись на еду и пугая птиц радостными, громкими возгласами. Насыщенный событиями сутки медлительно доходил к концу.

Утолив голод, Мэйо поднялся на тут и ноги же увидел вдалеке отца, идущего в окружении высоких невольников. Упав в траву, поморец негромко сказал:

– Мертово племя, неприятели уже близко…

– Я давал предупреждение, но ты не захотел слушать.

– Еще не все утрачено. До тех пор пока жива надежда, отчаянью не отравить сердца. Скорей за мной, я чую сладкий дым над лагерем союзников.

Стараясь не завлекать внимания, юноши крадучись устремились в центральную часть сада, где в большинстве случаев обожала отдыхать Пинна, супруга Макрина.

Она и сейчас сидела в древесной беседке, слушая стихи, каковые наизусть просматривала девушка-рабыня. Другие невольницы заплетали в косы подкрашенные толченым свинцом волосы госпожи и массировали ее красивые ступни. Стройная и эластичная, еще не потерявшая чарующей привлекательности, в голубом, расшитом золотом платье, родительница Мэйо имела возможность затмить мраморной красотой многих дам значительно моложе себя.

В то время, когда из кустов внезапно показался ее обнаженный сын в компании раба, Пинна с большим удивлением изогнула узкие брови, а смущенные невольницы мигом опустили взоры.

– Не помутился ли рассудком мой первенец, решив ко мне явиться в столь непотребном виде? – с нотками недовольства сказала супруга сара.

– В далеком прошлом ли моя нагота смущает вас, матушка? – парировал Мэйо, неторопливо входя в резную беседку.

– Я не забываю тебя малюткой в колыбели, но на данный момент вижу перед собой прелестного молодого мужчину, – она гордо улыбнулась и указала на лавку. – Присядь, поболтаем мало. И твоему рабу разрешу не находиться.

Польщенный заботой госпожи Нереус подогнул ноги и покорно опустился около ее кресла. Мэйо плюхнулся на скамейку, притянув к себе на колени миловидную рабыню:

– Вот костюм, что я носил бы, не снимая.

– Ты опять огорчил отца.

– Поразмыслить лишь, как скоро расползаются слухи! – он нежно поглаживал крепкие бедра девушки, запустив ладонь между ними, и казался полностью поглощенным этим занятием.

– Компаний получил по заслугам.

– Ты правда так думаешь? – Мэйо на мгновение отвлекся от рабыни.

– Да, но я желала поболтать не об этом…

Неожиданное появление мужа заставило Пинну замолчать на полуслове. Штормовой волной он ворвался в беседку, свирепо потрясая однохвостой плеткой:

– Где же еще прятаться этому подлецу, как не под подолами мамаши?!

– Данный подлец – твой сын, – властно сообщила Пинна, – И негоже бить его на глазах у рабов.

– Ты знаешь, что он сотворил сейчас?!

– Высмеял какого-либо сановника? При дворе все занимаются тем же, но никого из них почему-то до сих пор не высекли.

– Мне было нужно договариваться с Силаном, дабы он не упоминал имя отечественного Дома вследствие этого делом. Сорок золотых клавдиев, Пинна! И их утрату компенсируют мне сорок полос на шкуре гаденыша.

– А из-за чего не сто? Либо двести? Лучше сходу запори его до смерти. Желаешь, дабы мальчик провалялся в кровати до самого Дня Веда?

– Желаю, дабы он начал наконец думать головой, а не яйцами! – Макрин опять повысил голос.

– Все учителя и наставники хвалят Мэйо, – Пинна с нежностью взглянуть на супруга. – У него громадные удачи в политической риторике и правоведении. Свободное время он уделяет естественным наукам, просматривает философские поэмы и исторические трактаты. Отечественный сын систематично принимает участие в спорах. А какие конкретно стихи он написал о восшествии на престол зесара Клавдия! Тебе не думается, что ты через чур строг, и требуешь от мальчика как от взрослого мужа?

– Взрослый супруг не сидел бы тут с обнажённым задом. Защищая его, ты поощряешь новые выходки. Клянусь трезубцем Веда, если он еще что-нибудь выбросит, то на месяц отправится грести навоз в конюшни!

– Ты не посмеешь… – попыталась возразить Пинна.

– Даю слово перед людьми и Богами! В моем доме нет места для муниципального посмешища! – Макрин помолчал, а позже со злобой обратился к сыну. – Сообщи благодарю собственной хорошей матери, щенок. Приказываю тебе уйти к Рхее на 7 дней. Не так долго осталось ждать Сутки Веда, к нему изволь выучить «Двенадцать гимнов Покровителю Морей» да без неточностей. На праздник соберется целый город. И ты также обязан находиться.

Глаза Мэйо сузились от недовольства:

– Предпочту продолжительнее наслаждаться деревенской глушью, чем внимать заунывному вою разодетых пустобрехов, именующих себя жрецами. Лишь дурак поверит, что их мерзкие делишки доставляют наслаждение Всевышним.

– Замолкни! – взъярился сар. – Не хватало еще прогневать Земледержца! Я заявил собственную волю, а сейчас убирайся прочь либо разрешу распоряжение гнать тебя плетьми до ворот!

парень снял с колен побледневшую от страха рабыню и легкой поступью подошел к родителю.

– Я верно осознал, папа, ты желаешь, дабы я запомнил гимны и участвовал в церемонии?

Никто, не считая Нереуса, не увидел в тоне Мэйо высшей степени раздражения. Лицо молодого нобиля оставалось спокойным, но тело напряглось, как перед страшным прыжком, и руки сжались в кулаки. Островитянин съежился: за пять лет он еще не видел господина так разозленным и не осознавал, из-за чего на хозяина так повлияла, казалось бы, в полной мере простая просьба главы семьи.

– Да, – сухо ответил сар. – И, надеюсь, тебе хватит ума, смотреться подобающе на празднике.

– Обещаю, мой вид будет хорош самого Веда, – через зубы процедил Мэйо.

Жестом позвав Нереуса за собой, он стремительным шагом направился к дому. Невольник чуть поспевал за господином. Они прошли половину аллеи, в то время, когда геллиец решился наконец задать тревожащий его вопрос:

– Что сделало тебя таким мрачным?

– Лучше бы сейчас страдало мое тело, чем мучилась душа, – горько выдохнул Мэйо.

– Запомнить гимны – сущий пустяк, на празднике прекрасно накормят и…

– Это не праздник, а настоящее сумасшествие! – перебил его нобиль. – Раз в десятилетие масса людей жрецов собирается на берегу и топит в море тридцать самых прекрасных девушек города. Я уже видел, как все происходило, и грезил, дабы Всевышние ослепили меня в тот миг!

Раб содрогнулся от ужасных слов хозяина:

– Запрещено так сказать! Ты навлечешь на себя бешенство Веда!

– Без шуток? Думаешь, Всевышний подаривший нам соленую и чистую воды, рыб и других морских зверей, стремительных лошадей и высокие сосны, ожидает, в то время, когда кучка разодетых в мантии уродов окрасит его море кровью? Всевышние хороши и милосердны, Нереус, а все зло в нашем мире – от жестокости и людской глупости.

– Сошлись на неожиданную заболевание, – дал совет геллиец. – И у тебя будет уважительная обстоятельство, дабы на долгое время остаться у тетки.

– Нет, – твердо сообщил Мэйо. – Я не нарушу данное отцу обещание. Имеется одна любопытная мысль, но пригодится твоя помощь.

– Прикажи и я выполню.

– Хм… А несложной просьбы уже не хватает?

– Более чем, – кивнул островитянин. – Для тебя я сделаю все, что угодно, мой господин.

Два дня изнурительного пути подошли к концу. Щурясь от броского полуденного солнца, Мэйо спешился около лестницы, ведущей к скромному, по его меркам, дому Рхеи. Полностью пропитавшийся дорожной пылью, мокрый от пота и очень утомленный поморец предотвратил спутников, что хочет отдохнуть в терме, а после этого вздремнуть до ужина.

Передав хозяйского коня и свою лошадь местным рабам, Нереус обменялся парой фраз с охранниками, сопровождавшими Мэйо по приказу отца, и неторопливым шагом направился к морю. Островитянин желал смыть грязь, понежиться на мягкой траве, в тени, пускай ненадолго, но предоставленным самому себе.

Раздевшись, он залез в воду и поплыл на протяжении пляжа, наслаждаясь прекрасным видом на изумрудные бугры, защищенный горами берег, рыбацкое судно и бирюзовое море, скользящее вдалеке…

Геллиец был родом из мелкого провинциального города Ликкта, где жизнь текла нормально и размеренно. Сельские умиротворяющие пейзажи напоминали парне то беззаботное время, в то время, когда он, второй сын торговца пряностями Бальбы, выполнив поручения отца, удирал из дома, нырял в гребнистые волны и купался, пока от холода не начинали стучать зубы.

Чуть Нереусу минуло семь лет, Бальба умер, и все его имущество отошло старшему сыну Фриксосу, недолюбливавшему брата. На ни в чем неповинного мальчика обрушились нескончаемые придирки, побои и упрёки. Спустя два года дела в лавке шли хуже некуда, у Фриксоса появился сын и, крупно задолжав торговцу пшеницей, юный глава семьи решил избавиться от «лишнего рта». Ночью брат увел сонного Нереуса из дома и реализовал за пригоршню серебряных монет.

Утром уже клейменого светловолосого мальчика с металлической серьгой вывезли из Ликкта в более большой портовый город Старту. В том месте невольника выгодно сбыли капитану, занимавшемуся поставками рабов в Таркс и столицу Империи – Рон-Руан. Практически семь дней Нереус просидел в клетке, ожидая собственной участи. С первым попутным ветром его затолкали в до отказа набитый невольниками корабль и трюм забрал курс на Поморье. Мелкому геллийцу оставалось лишь молить Всевышних о снисхождении. Он клялся Веду и Туросу, что будет послушным, трудолюбивым и преданным рабом, умоляя отправить в хозяева человека, не лишенного сердца.

На главном рынке в Тарксе шла бойкая торговля. Под гул толпы невольников десятками водили по дощатому помосту. Нереус не осознавал, как тут все устроено, и чуть имел возможность передвигаться от страха. Скоро он выяснил, что был приобретён по приказу знатной дамы, ее личным представителем. Это стало началом знакомства островитянина с семейством Морган.

Их вилла з

Ремейки, каковые ожидает всю землю


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: