Социальная риторика науки

Как я пробовал продемонстрировать в первой главе, вся структура моральных и технических норм науки традиционно осознавалась в качестве средства создания прочного объективного знания о физическом мире, что считалось высшей и конечной целью науки. Потому, что к этому добавлялось простое исходное положение, в соответствии с которому достигаемое научным сообществом знание строго и в неизменно возрастающей степени «изоморфно структуре действительности», нужным итогом казался тот вывод, что в собственных интеллектуальных упрочнениях члены научного сообщества проявляют в первую очередь такие черты, как непредубежденность, незаинтересованность[46], беспристрастность, независимость, самокритичность и т. д. А коль не так долго осталось ждать к тому же допускалось, что в рамках всего интеллектуального сообщества такое поведение не будет чисто спонтанным, то казалось предпочтительным разглядывать все эти атрибуты как характеристики самого сообщества, другими словами как нормы, определяющие ожидания, которым ученые в собственной профессиональной деятельности в целом должны соответствовать. (Читателям, незнакомым с этими нормами, рекомендуется обратиться к книге [120].)

Выдвигающие подобные доводы в большинстве случаев обрисовывают негативные последствия девиантных действий, дабы продемонстрировать тем самым, что соответствие этим нормам есть одной из наиболее значимых сторон науки нового времени. Центральная мысль тут пребывает в [:110] том, что подобные действия очевидным образом должны приводить к искажению последующих новых научных утверждений. К примеру, в случае если ученые будут излишне преданы собственным идеям, другими словами в случае если им не удастся сохранить верность норме эмоциональной нейтральности, они не смогут подметить, в то время, когда их взоры начнут противоречить тем либо иным надежным данным. Подобно, в случае если ученые в собственных оценках новых научных утверждений будут исходить из личностных, неуниверсалистских параметров, в их суждениях появится предубежденность, и в конечном итоге эти суждения начнут расходиться с объективной действительностью физического мира. Одновременно с этим, в случае если хотя бы в какой-то мере в науке допускалось существование интеллектуального воровства и секретности, а норма всеобщности прекратила быть тут действенным ориентиром социального действия, думается возможным, что наступил бы финиш свободному и не служащему ничьим частным заинтересованностям расширению удостоверенного знания. Оставаясь в рамках эпистемологической структуры стандартной концепции науки, нетрудно определить причины, по которым отход от любого из вышеназванных нормативных правил будет приводить к помехам в создании обоснованного умелого знания. Так, в данной возможности обрисованная нормативная структура выясняется ответственной и определяющей изюминкой научного сообщества. Наряду с этим сами нормы науки понимаются как предписания, в соответствии с которым ученым в их упрочнениях по интерпретации и получению объективных информации об окружающем мире направляться быть беспристрастными, непредубежденными, самокритичными и свободными от каких бы то ни было интеллектуальных шор. Предполагается, что в науке неизменно сохраняется достаточно близкое соответствие этим нормам; и в том, что последние были институционализированы современным научным сообществом, видят обстоятельство того стремительного накопления надежного знания, которое стало неповторимым достижением этого сообщества.

Стандартная концепция науки помогает допущению, что стоит лишь исключить главные источники искажений, как будет весьма легко установить при помощи систематических наблюдений [:111] эмпирические регулярности внешнего мира. В соответствии с этим и нормативные правила, постулированные социологами, в собственном большинстве осознавались как сводящие к минимуму действие потенциальных источников искажений. В этом состоит одна из обстоятельств того, из-за чего интерпретация этих норм в большинстве случаев принимает негативную форму, набросок которой был дан в прошлом абзаце; необходимость подчинения нормам аргументируется при помощи демонстрации того, что в случае если ученые не будут незаинтересованными, умеренными в собственных суждениях и претензиях, эмоционально нейтральными, интеллектуально свободными и т. п., то это отрицательно скажется и на их восприятии действительности, и на их научных выводах. Так, нормативная структура науки понимается как обеспечивающая внешнему миру возможность «сказать за себя» — в той мере, в какой человеческие условия по большому счету смогут обеспечить такую возможность. Новейшая философия науки, но, дает куда более не сильный основания для заключения, в соответствии с которому ученые должны подчиняться этому комплекту норм. С позиций новой философской возможности физический мир предстает не столько открываемым, сколько социально и интеллектуально конструируемым. Заберём для примера принцип эмоциональной нейтральности. Современный философский анализ подчеркивает не просто невозможность полной нейтральности, но да и то, что нужным предварительным условием осуществимости кроме того несложных наблюдений есть достаточно сильная приверженность наблюдателей каким-то заблаговременно принятым установкам. Более того, по детальности увеличения проникновения и меря глубины ученых в исследуемые ими явления они, по всей видимости, будут посильнее и посильнее опираться на собственные еще не подвергнутые изучению допущения. Одновременно с этим из новой философии науки вытекает, что кое-какие собственные значения нормативные правила приобретают от того интеллектуального контекста, в котором они осуществляются, другими словами частично и от своеобразных научных установок участников исследовательского сообщества. В итоге представления о том, что нужно считать нейтральностью, беспристрастностью либо незаинтересованно[:112]стью, смогут быть очень различными у ученых, владеющих несхожими исследовательскими навыками либо придерживающихся разных интерпретационных совокупностей. К примеру, ученый Быть может отрицать, что ученый В действовал в полной мере незаинтересованно, в то время, когда данный последний воздержался от признания либо цитирования работы, выполненной А. Но В, быть может, ответит, что данную работу он игнорировал отнюдь не из-за собственного жажды купить над А какие-то преимущества, но легко вследствие того что она в собственной базе ошибочна и может только запутать вторых исследователей, менее компетентных в этом вопросе, чем он сам.

Исходя из этого то, какой суть покупают упомянутые нормативные правила для самих исследователей, может в той либо другой малоизвестной степени зависеть от их интеллектуальных установок и изменяться в соответствии с действующими в науки социальными факторами. Возможно, данный вывод будет особенно честен по отношению к играющему столь центральную роль в классической социологической интерпретации науки принципу универсализма, в соответствии с которому от ученых ожидается, что они начнут оценивать новые научные утверждения в соответствии с внеличностными, объективными и заблаговременно установленными параметрами. Дело в том, что в случае если, как это, по-видимому, довольно часто происходит, наличные критерии неясны или не смогут быть без всяких затруднений применены к конкретным случаям, и в случае если — что опять-таки в полной мере типично — применяемые разными людьми критерии не совпадают между собой, то использование на практике этого принципа учеными представляется неосуществимым; и это при том, что уже после достижения разумного консенсуса ученые, возможно, окажутся в состоянии задним числом сформулировать те критерии, каковые они в конечном итоге согласятся признать адекватными соответствующему разделу знания. Иначе говоря социологическая мысль «универсализма» предполагает, что в науке всем дешёвы такие технические параметры, использование которых разрешает прийти к жёстким и объективным суждениям по отношению к практически всем новых научных утверждений, а тем самым и по [:113] отношению к тому, каких как раз исследовательских возможностей и вознаграждений заслуживают ученые. Подчеркивая, что производство научного знания есть творческим процессом, в котором это знание получает новые социальные значения, а ранее принятые стандарты модифицируются, новейшая философия науки ставит это предположение под сомнение.

Основное, что я желаю сообщить, — это то, что пересмотренная философская интерпретация науки — в противоположность стандартной концепции — уже не ведет очевидным и ярким образом к той классической характеристике научного этоса, которая была в течение многих лет принята социологами. В новой философской возможности определение совокупности социальных норм, сконструированных так, дабы они минимизировали искажения научного знания, выясняется ненужным — частично по причине того, что наука уже не осознается как деятельность, направленная на достижение полного и правильного изображения действительности, вместе с тем и в силу неизбежного сейчас допущения того, что значения нормативных правил должны варьироваться в соответствии с трансформациями интерпретационного контекста. Соответственно, если бы мы хотели сформулировать в новой совокупности философских исходных положений совокупность научных норм, последние, без сомнений, значительно бы отличались по содержанию и форме от тех, каковые употреблялись в прошлом. Я, но, не собирается этим заниматься, потому что существуют важные обстоятельства для куда более радикального пересмотра всей идеи нормативного регулирования в науке. Следуя данной линии мышления, мы придем к такому описанию культурных ресурсов науки, которое не только будет согласовываться с очерченной выше философской позицией, но и разрешит нам прочно ввести науку в сферу социологии знания.

Начальный анализ научного этоса сейчас уже подвергался критике. Одна из обстоятельств аналогичного критицизма — это результаты тщательных социологов и исследований историков, продемонстрировавших, что на практике действия ученых отклоняются по крайней мере от некоторых из этих предполагаемых норм, [:114] причем на фоне предположения о прочной институционализации последних частота таких нарушений выглядит очень впечатляюще. Второй обстоятельством есть то, что ни одно из эмпирических изучений, задуманных для выяснения меры согласия отдельных групп ученых со словесными формулировками этих норм, не дало доказательств какое количество-нибудь сильного их признания ([121]; но кроме этого см. [160]). Одна из реакций на подобные результаты пребывает в том, дабы утверждать, что центральный нормативный элемент в науке создается не этим комплектом социальных норм, а техническими процедурами и научными структурами, лежащими в базе внутренней разделении исследовательского сообщества. Но таковой ответ не есть единственно вероятным. Мы, к примеру, можем предложить и ту точку зрения, что начальный комплект социальных норм был не столько ошибочным, сколько неполным. Мертон, к примеру, пробовал растолковать очень заметные отклонения от этих норм при помощи введения понятия «контрнорм» [118, гл. 18]. Он считает, что наука, подобно другим социальным университетам, применяет не единый комплект совместных между собой норм, но скорее последовательность, составленный из пар конфликтующих между собой норм. Эта возможность была с намного большей полнотой изучена Митроффом[47] [120] на протяжении совершённого им тщательного изучения деятельности «экспертов по Луне».

Одно из ответственных преимуществ изучения Митроффа пребывает в том, что оно есть источником громадного количества взятых из первых рук эмпирических материалов. В частности, оно содержит множество высказываний самих ученых. Это указывает не только то, что выводы самого автора очень прекрасно документированы, вместе с тем да и то, что сам читатель приобретает очень много возможностей для расширения той интерпретации, которую Митрофф предлагает своим собственным данным. Митрофф в первую очередь говорит о том, что вошедшие в [:115] изучавшуюся им выборку ученые время от времени вправду применяли какие-то варианты обрисованных выше норм в качестве стандартов для оценки действий собственных сотрудников и в качестве предписаний относительно того, как должны вести себя исследователи. Но главная сокровище его данных состоит в первую очередь в демонстрации того, что в науке существует кроме этого и совокупность в точности противоположных формулировок и что соответствие этим другим формулировкам также может интерпретироваться как самими участниками изучений, так и внешними наблюдателями в качестве значительного фактора поступательного перемещения науки. на данный момент я приведу пара примеров.

Митрофф считает, что норме эмоциональной нейтральности противостоит норма эмоционального предпочтения. Так, многие из опрошенных им ученых говорили, что в науке нужна сильная, кроме того «неразумная» преданность собственным идеям, потому что без нее исследователи были бы не в состояний приводить к успешному финишу долгие и трудоемкие проекты либо же сопротивляться тем разочарованиям, каковые неизбежно сопровождают изучение неуступчивого внешнего мира. Подобно норма универсализма, по-видимому, уравновешивается нормой партикуляризма. Ученые обычно вычисляют в полной мере допустимым оценивать новые научные утверждения на базе каких-то личностных параметров. Вместо того дабы подвергать беспристрастному и тщательному изучению все сообщения о проводящихся в их области изучениях, ученые всегда отбирают из потока литературы результаты деятельности тех собственных сотрудников, чью работу они не известно почему вычисляют заслуживающей доверия. Иными словами, ученые часто вычисляют правомерным оценивать людей, а не их научные утверждения. Эта контрнорма опять-таки может принимать во внимание функциональной, потому что она экономит усилия и время исследователей, активизирует темп исследовательской работы и в один момент снабжает придание громаднейшего веса суждениям тех ученых, каковые воспринимаются их сотрудниками как «более талантливые» либо «более умелые».

Приведу еще один пример. Митрофф предлагает свидетельства в пользу того, что идеал общего [:116] обладания знанием уравновешивается второй нормой, санкционирующей секретность. Он кроме этого считает, что секретность не только не замедляет прогресса науки, но в конечном итоге несколькими методами облегчает достижение данной цели. Во-первых, исследователи, сохраняя собственные результаты в тайне, получают возможность избегать разрушительных приоритетных споров. Во-вторых, попытки вторых похитить либо присвоить работу ученого подтверждают ее значимость и для него самого оказываются дополнительными мотивами к ее продолжению. В-третьих, защищая от чужих глаз собственные результаты, ученые получают возможность увериться в их надежности, не ставя под угрозу личный приоритет и тем самым не подрывая собственного энтузиазма по отношению к будущим изучениям. И самим ученым, и разбирающим их деятельность социологам доступно множество дополнительных доводов этого рода, поддерживающих каждую «норму».

Основной тезис Митроффа состоит, так, в том, что в науке существует не одна совокупность норм, но как минимум две таких совокупности. Первый комплект норм был более либо менее совершенно верно идентифицирован социологами, трудившимися в рамках функционалистской традиции. Но обрисовывать этос науки на базе только этого комплекта — значит создать совсем ошибочное описание науки; дело в том, что каждому элементу этого комплекта противостоит некий другой принцип, предписывающий и оправдывающий всецело противоположный курс действий. Так, в науке общий доступ к информации не есть неограниченным идеалом — он уравновешивается правилами в пользу секретности. Ученые довольно часто признают важность интеллектуальной непредубежденности, но не в основном, нежели важность сильной преданности. Рациональная рефлексия кроме этого считается значительной, но это же относится к иррациональности, свободному воображению и т. д. С позиций Митроффа, представленные им эмпирические эти требуют от нас понимания научного сообщества как управляемого этими двумя главными комплектами интерпретации и норм его динамики на базе многостороннего [:117] сотрудничества между этими нормативными структурами.

Мало возможно сомнений в том, что эти сведенья не разрешают нам принять первую исходную совокупность норм в качестве единственной нормативной структуры науки (см. кроме этого [12]). Но я собирается продемонстрировать, что нет никаких обстоятельств, каковые бы вынуждали нас разглядывать или единственный комплект формулировок, или объединение двух комплектов в качестве правил, регулирующих социальную судьбу в науке. Это делается ясным, в случае если мы более внимательно разглядим предлагающиеся Митроффом доводы. Он совсем справедливо осуждает процедуру извлечения норм науки из «шепетильно отобранных произведений немногих великих ученых». Он предлагает нам выводить «институциональные нормы науки» не только из идеализированных позиций великих ученых, вместе с тем из неоднозначных позиций и небезупречного поведения, везде обнаруживаемых в научном сообществе в целом [120, с. 15]. После этого он переходит к формулированию собственных контрнорм, отбирая определенные обрисовывающие и предписывающие утверждения участников изучений, выглядящие противоречащими начальному комплекту норм. светло исходя из этого, что обе совокупности формулировок реально употребляются учеными для оценок и описания их действий и собственных действий их сотрудников, равно как и для предписывания надлежащего социального поведения. Но простое применение участниками изучений этих словесных формулировок еще не говорит о том, что они на деле являются «институциональными нормами» науки.

Социальные нормы смогут принимать во внимание институционализированными в том случае, в то время, когда девиантность наказывается, а конформность систематично вознаграждается[48]. Разумеется, что рассматривавшиеся до сих пор изучения, разбирающие нормы науки, [:118] исходят из предположения, что эти нормы и (либо) контрнормы институционализированы в данном смысле, в противном случае было бы затруднительным вычислять их вносящими значительный вклад в расширение точного знания и в прогресс науки. По словам Сторера[49], предполагается, что в науке существует эффектная «совокупность наведения внутреннего порядка» (internal police system). Но, в то время, когда мы изучаем широкую литературу по распределению опытных вознаграждений и динамике социального контроля в науке, мы находим в том месте мало указаний на то, что на практике получение аналогичных призов обусловлено конформизмом ученых по отношению к этим предполагаемым нормам либо мнимым контрнормам, показанным ими в ходе изучений.

Распределение институциональных вознаграждений в науке тесно связано с совокупностью формальных коммуникаций[50]. Те данные, которую ученые вычисляют занимательной либо надежной, они информируют своим сотрудникам при помощи опытных изданий. Не смотря на то, что существует кроме этого и очень ощутимый неформальный обмен информацией, ученые в состоянии убедительным образом заявить о собственных претензиях на то либо иное достижение, только опубликовав соответствующие результаты под собственными именами [118]. В случае если сказанная информация рассматривается полезной, ученые приобретают опытное признание в разных формах, что дает им возможность накопить собственную опытную репутацию, которая со своей стороны возможно использована для получения иных [:119] ограниченных и потому не могущих удовлетворить общие потребности ресурсов — таких, как студенты, академическое продвижение и исследовательские фонды [66]. Быть может, наиболее значимая в настоящем контексте особенность данной совокупности пребывает в том, что главное средство формальных коммуникаций, другими словами статья с информацией о совершённых изучениях, пишется в сухом конвенциональном стиле, концентрирующем внимание на технических качествах. В соответствии с этим строго исключаются ссылки на мнения, интересы либо репутацию автора. В большинстве случаев, сообщения пишутся с применением пассивных глагольных форм, так дабы наряду с этим не появлялось намеков на действия либо предпочтения самого автора. Итогом таких стилевых изюминок должно являться происхождение ореола анонимности, так что изучение делается изучением «каждого» [64].

Итак, существуют прекрасно установленные нормы, направляющие стиль формальных коммуникаций в науке, но их не нужно путать с теми нормами, каковые регулируют социальную динамику изучений в целом. Как отметил Медавар[51], принятая безличная стилистика научной статьи не только «скрывает, но и деятельно искажает» [114, с. 169] сложные и разнообразные процессы, участвующие в признании и производстве законными научных результатов. Это расхождение между формальными коммуникативными процедурами и настоящими социальными отношениями, участвующими в научном изучении, частично обязано своим существованием тому, что правила, регулирующие написание сообщений о совершённых изучениях, фактически не оставляют ученым возможности выносить какие-то моральные суждения об авторе публикации только на базе самой публикации. Исходя из этого реакция ученых на опубликованное признание и сообщение, воздавае[:120]мое ими его автору, не смогут в отсутствие других данных об этом авторе пребывать под действием конформности, показанной им на протяжении изучений по отношению к любому отдельному комплекту социальных норм. Другими словами, конвенционально установленная форма научной статьи, исключающая каждые упоминания о поведении автора в ходе изучений, в конечном итоге помогает тому, дабы не дать ученым возможности распределять вознаграждения в соответствии с тем, как участники изучений соответствовали какому-то определенному этическому кодексу либо отклонялись от него.

Само собой разумеется, как и показывает Митрофф, находящиеся в неформальном общении ученые в действительности систематично оценивают в моральном замысле действия собственных сотрудников, причем как минимум по двум главным измерениям. Как мы заметим позднее, эти неформальные оценки смогут значительно воздействовать на то, как ученые реагируют на результаты собственных сотрудников, воздействуя тем самым и на распределение вознаграждений. Но в ходе неформального сотрудничества участники изучений смогут вольно выбирать для себя ориентиры из любой совокупности норм. Исходя из этого нет оснований ожидать, что эти неформальные процессы приведут к общей конформности по отношению к какому-то одному из обрисованных противостоящих друг другу нормативных порядков. Так, нет ничего необычного в том, что детальное эмпирическое обследование не распознало никаких однозначных связей между конформностью по отношению к любому отдельному комплекту социальных норм и получением профессиональных вознаграждений [32].

Потом, конформность по отношению к практически всем предполагаемых норм и контрнорм науки, по-видимому, в большинстве случаев, никак не связана с теми институциональными процессами, при помощи которых распределяются вознаграждения. Исследователи вознаграждаются легко за сказанную данные, сочтенную их сотрудниками нужной для их собственной работы. Не существует никаких институциональных механизмов, разрешающих конкретно вознаграждать конформность по отношению к любому [:121] комплекту социальных норм; помимо этого, нереально продемонстрировать, что обеспечение заслуживающей принятия информации предполагает исполнение любого для того чтобы комплекта, потому что, как продемонстрировал Митрофф, любой из двух противоречащих друг другу комплектов возможно трактован как условие получения таковой информации. Но в случае если обрисованные в социологической литературе «нормы» и «контрнормы» не являются элементами институционализированной нормативной структуры, как же мы должны трактовать эти, представленные Мертоном, Митроффом и другими? Один ответ на данный вопрос уже предлагался — он пребывает в том, что все эти нормы и контрнормы являются не чем иным, как довольно стандартизованными словесными формулировками, каковые употребляются участниками изучений для описания действий ученых, оценки таких предписывания и действий приемлемых либо разрешенных форм социального действия. Но стандартизованные оценочные формулировки ни при каких обстоятельствах не руководят социальным сотрудничеством каким-либо ярким образом. Эта сторона дела была акцентирована Гоулднером[52]: «…Моральные правила не приобретают автоматической и механической конформности легко вследствие того что они в некоем смысле „существуют“… конформность есть не столько данной, сколько результатом дискуссий… Правило, так, является средством, благодаря которому… выражается напряжение… в моральном кодексе в большинстве случаев существует более одного правила, которое может принимать во внимание относящимся к некоему ответу и на базе которого это решение возможно признано законным. Один из центральных факторов, воздействующих на выбор кем-то определенного правила в качестве управления для принятия ответа, — это его ожидаемые последствия для функциональной авто[:122]номии данного явления… То, что кем-то считается моральным, в большинстве случаев изменяется в зависимости от его заинтересованностей» [69, с. 217–218].

Суммированные в приведенной цитате неспециализированные доводы относятся и к науке, это возможно проиллюстрировано еще одним обращением к открытию пульсаров. В то время, когда во второй половине 60-ых годов XX века группой кембриджских радиоастрономов была опубликована первая работа о пульсарах, со стороны соперничающих групп последовали бессчётные обвинения в засекречивании информации. Говорили, что кембриджская несколько чрезмерно задержала публикацию, что опубликованных данных не хватает, дабы разрешить вторым группам выполнить дополнительные изучения, что кембриджцам следовало бы еще до публикации сказать имеющиеся у них результаты родным сотрудникам из соседних лабораторий, что такое засекречивание не позволило кембриджским ученым приобретать полезные рекомендации от вторых экспертов и что их действия создавали предпосылки для замедления прогресса науки. Но члены кембриджской группы смогли сослаться на разные правила, оправдывающие их действия. Во-первых, они заявляли, что в целом они были полностью вправе избегать передачи информации, могущей привести к предвосхищению их открытий вторыми учеными. Во-вторых, секретность оправдывалась тем, что она дала исследователям время для проверки их подготовки и результатов высококлассной работы, содействуя тем самым свободному формированию научного знания. В-третьих, утверждалось право группы удостовериться в том, что серьёзные результаты улучшили ее ее шансы и репутацию на получение исследовательских фондов. В-четвертых, говорилось кроме этого, что ученые были в праве защищать первое достижение молодого ученого и право экспериментаторов первыми постараться трактовать собственные результаты. В-пятых, заявлялось, что при с пульсарами нужно было принять меры против ошибочной интерпретации этого большого открытия в прессе. Как мы и имели возможность бы ожидать в свете всего этого запутывающего разнообразия расплывчатых и перекрывающихся правил, кое-какие участники изучения по большому счету отрицали, что имели место [:123] какие-то чрезмерные задержки с публикацией первых наблюдений пульсаров.

В уникальном социологическом изучении, из которого заимствован данный материал, выводы, касающиеся релевантных для распространения данных исследований действующих правил, суммированы следующим образом: «По-видимому, но, не существует общей преданности этим правилам, равно как нет и четких процедурных правил, регулирующих распространение результатов. В итоге следствиями того, что одними рассматривается как секретность, а вторыми — как в полной мере законный контроль над распространением научной информации, оказываются время от времени недовольство и непонимание» [47, с. 250]. В связи с говорившимся выше о том, что конформность по отношению к социальным нормам несущественна чтобы получить вознаграждения, стоит подчернуть, что те жаркие споры, каковые велись на протяжении открытия пульсаров о правомерности действий кембриджской группы, не помешали двум ее участникам взять через шесть лет Нобелевскую премию, присужденную в первую очередь как раз за это открытие[53].

Так, в науке мы имеем дело со сложным языком морали, что, по-видимому, концентрируется на нескольких повторяющихся темах либо спорных вопросах: к примеру, на коммуникационных процедурах, месте рациональности, предпочтений и важности беспристрастности и т. п. Но в случае если только что обрисованные примеры репрезентативны, а предшествующие рассуждения корректны, то ни одно из конкретных ответов неприятностей, порождаемых для самих участников изучений этими вопросами, не являются прочно институционализированным. Вместо этого те стандартизованные словесные формулировки, каковые смогут быть найдены в научном сообществе, снабжают некий репертуар либо словарь, что ученые смогут применять очень эластичным образом чтобы по-различному категоризировать опытные действия во множестве социальных контекстов. Как подмечает Гоулднер, как раз [:124] интересы либо цели ученых, а не что-то второе, в первую очередь воздействуют на выбор ими тех либо иных словесных формулировок. Возможно высказать предположение, что интересы данного ученого либо группы исследователей будут изменяться от одного социального контекста к второму. Так, в приведенном выше примере исследователи, возмущенные явным нежеланием собственных сотрудников опубликовать полученные теми серьёзные результаты, тяготели к выбору правил, говорящих в пользу всеобщности знания, потому что эти правила оправдывали выдвигавшиеся ими обвинения и придавали дополнительный вес их собственным побуждениям. Наоборот, те ученые, каковые совершили открытие, были в состоянии отыскать правила, каковые говорили в пользу персонального обладания научными результатами. В иных событиях выбор правил отдельным лицом либо группой возможно всецело противоположным. Быть может, варьируется не только выбор формулировок отдельным ученым, пробующим идентифицировать оценочные характеристики разных действий, вместе с тем и использование к одному и тому же действию в разных социальных контекстах разных формулировок. К примеру, возможно «оправдывать» сохранение каких-то результатов в тайне на том основании, что обратные действия нанесли бы ущерб первым попыткам молодого ученого; но это не мешает потом, в то время, когда воздается признание либо распределяются награды, заявлять, что в этом контексте вклад данного ученого направляться признать малым.

Ни за что не нужно хоть на миг воображать себе дело так, что я каким-то образом обвиняю ученых в намеренной нечестности либо в меньшей по сравнению с другими социальными группами моральности. Я точку зрения, в соответствии с которой сотрудничество в довольно независимого сообщества, занимающегося научными изучениями, подобное тому, что в конечном итоге имеет место в большинстве областей социальной судьбе, не может быть адекватно нарисовано как выражение какого-либо одного либо нескольких комплектов институционализированных нормативных правил либо выведенных из таких правил [:125] своевременных правил. По-видимому, более верно изображать «нормы науки» не как определенные, четкие социальные обязательства, которым ученые в целом соответствуют, а как эластичные в собственном потреблении словари, применяемые участниками в их попытках договориться о подходящих значениях (смыслах) собственных собственных и чужих действий в разных социальных контекстах. Подробности этих процессов социальной динамики науки еще не через чур прекрасно осознаны. К примеру, быть может, что ученые, талантливые осуществлять контроль доступ собственных сотрудников к имеющей сокровище информации, приобретают громадные шансы на то, дабы добиться принятия как раз той категоризации, которая есть для них предпочтительной. В какой-то степени это возможно верным для случая с открытием пульсаров. Но, пока мы не отойдем от классического описания научного этоса, мы чуть ли сможем понять, что подобные демонстрации влияния играются в научном сообществе какое количество-нибудь большую роль. До сих пор феномены этого рода исследовались мало. Однако, не смотря на то, что анализ дискуссии условий применения социальных категорий в науке все еще пребывает в младенчестве [101], что вправду светло, так это полная ошибочность рассмотрения расплывчатого репертуара стандартизованных вербальных формулировок в качестве нормативной структуры науки либо защиты той точки зрения, что данный репертуар вносит какой-то яркий вклад в прогресс научного знания.

Данный последний момент возвращает нас к дискуссии, с которого был начат данный раздел. Отказываясь от классической чёрта научного этоса, мы снимаем любое явное несоответствие между социологическим философским норм анализом и анализом науки научного знания. Но это образовывает ощутимую брешь в социологической интерпретации науки. Дело в том, что, не смотря на то, что классическая концепция научного этоса и избегала любого яркого изучения самого научного знания, все же она как минимум вправду создавала некоторый метод неспециализированного описания его генезиса: он представал как нужный побочный продукт обширно распро[:126]страненной конформности по отношению к предполагаемым нормам науки. Но тогда разумеется, что коль не так долго осталось ждать эта точка зрения на социальные источники научного знания должна быть отвергнута наравне с классической идеей научного этоса, то требуется другой социологический анализ производства научного знания. В следующем разделе я планирую подвергнуть изучению последовательность новейших ситуационных изучений (case studies[54]) развития науки, завлекающих внимание к изюминкам, ничем не напоминающим те, каковые предполагались ортодоксальным социологическим анализом, и лежащим значительно ближе к выводам новой философии науки. Но у меня нет намерений постараться осуществить полный формальный анализ социального производства научного знания.

Судебная риторика


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: