Содержательные ограничения

Положение о «содержательных ограничениях» есть ответственным. В чем его сущность? Поразмыслите о силе трения — это совершенный пример содержательного ограничения. Как бы мы ни старались от трения нереально избавиться — и оно тормозит, но, иначе, не будь трения, не было бы и перемещения. По данной формуле являет себя всякое содержательное ограничение — то, что не может быть устранено, будучи потому ограничением и в один момент средством.

Все отечественное с вами существование — это жизнь, обеспеченная и лимитированная содержательными ограничениями, причем жизнь в самом широком понимании смысла этого слова. Думается парадоксальным, но если бы я не встречал препятствий (содержательных ограничений), то я бы и не двигался. Причем необходимость двигаться — это также содержательное ограничение. Куда ни кинь — мы в плену и под защитой содержательных ограничений…

Мой психологический аппарат — это, как нетрудно додуматься, также содержательное ограничение. Я принимаю мир так, как это позволяет мне мой психологический аппарат (т. е. во времени, пространстве, модальности, интенсивности), и я не могу принимать его в противном случае — это содержательное ограничение, которое повергает меня в гносеологическую тоску, но же без этого ограничения я бы и вовсе не имел возможности ничего принимать.

Мои жажды (берем их как условную «часть» моего психологического аппарата) — это также содержательное ограничение. Избавься я от жажд, я бы избавился и от страданий — мечта блаженного идиота! Но в этом случае я бы вряд ли по большому счету имел возможность что-либо испытывать, я бы превратился в тщетный безответный кусок материи. Что ж, я должен неизменно, мучительно согласовывать собственные жажды с возможностями среды, я должен мучиться, но я могу жить.

Наконец, фактически механизмы моего психологического аппарата — это все те же содержательные ограничения. Я детерминирован инстинктом самосохранения (его личной, групповой и видовой составляющими), я все облекаю в стереотипы, каковые актуализируются приятель за втором по принципу доминанты, любая из которых представлена обозначениями и психическими состояниями (заглавиями) этих психологических состояний. Игра этих сил формирует меня, и я потому являюсь собственным содержательным ограничением.

Все это так разумеется, что этого в конечном итоге никто не подмечает. Более того, мы выгибаем колесом грудь и задираем голову, утверждая бессмысленность: содержательное ограничение возможно преодолено, необходимо лишь захотеть. Мы-то, пожалуй, и можем захотеть, да вот нельзя заставить содержательное ограничение соответствовать отечественных хотениям, нельзя заставить желать содержательное ограничение.

Содержательное ограничение не терпит аналогичного к себе отношения, игнорируя его либо хотя бы просто не отдавая ему должное, мы впадаем в допущения, каковые становятся основа отечественных действий и ошибочных суждений. Нам бы следовало не отбрыкиваться, подобно строптивой кобыле, от содержательных ограничений, а, наоборот, рачительно их учитывать, изучать, холить и лелеять. Для чего? Это весьма легко: в то время, когда я знаю, что имею дело с содержательным ограничением, которое не может быть преодолено, я не трачу сил на его преодоление. К тому же, зная содержательные ограничения, я знаю да и то, что я могу предпринять, двигаясь между зазорами, образуемыми в структуре содержательных ограничений, опираясь на найденные мною содержательные ограничения как на подножки, пользуясь ими как альпинистской страховкой.

Кому- то, быть может, все это думается проповедью пессимизма. Что ж, подобному мыслителю я могу только посочувствовать. В социальной жизни главным содержательным ограничением есть желание (либо нежелание) другого (Другого), все отечественные отношения — это отношения с этими жаждами (либо нежеланиями) вторых, которыми они нам, фактически, и являются. Желание (либо нежелание) Другого — это то, что не может быть поменяно (вменено, создано, подтасовано), он либо желает, либо не желает.

Каждый, кто вычисляет себя Господом Всевышним, талантливым оказать влияние на жажды (либо нежелания) Другого (а таких «божеств», к сожалению, среди нас большая часть), обрекает себя этим собственным заблуждением на полное одиночество.

Мы должны верно осознать идеологию понятия «содержательное ограничение» — это не ограничение отечественных возможностей, это метод заметить лежащие перед нами возможности, каковые пролегают именно меж этих рифов, а потому так их возможно заметить.

ДИАЛЕКТИКА

Диалектика, по крайней мере та диалектика, которая досталась нам от «нового времени», в то время, когда мысль о «диалоге» была подменена идеей о том, что все в собственном развитии приходит к собственному — «диалектическому» — отрицанию (это и имеется «последняя» диалектика), имеется лучшая иллюстрация той блистательной профанации, на которую способно отечественное с вами мышление. Отказ от данной диалектики был бы в данной связи очевидным свидетельством просветления отечественного рассудка либо же, на худой конец, хотя бы демонстрацией отечественной готовности к этому просветлению.

Диалектическая мысль порождена отсутствием понимания всего списка действующих в совокупности сил, и полным непониманием того, что такое сущность процесса. Все, что мы замечаем либо можем замечать в качестве процессов, — не подлинные эти процессы, каковы они в конечном итоге, т. е. в не дешёвой нам действительности. Мы видим процессы только овеществленными, получившими содержательную форму, исказившимися в данной форме, представшими в ней, дабы стать «смертными», а следовательно, мы не видим самих этих процессов. Более того, мы видим, как содержание этого процесса сходится в схватке не с другими процессами, а с содержательными воплощениями этих — вторых — процессов. Сами же процессы не находятся и не смогут пребывать в конфликте, потому что они не содержательны, а несодержательность не знает ни ограничений, ни препятствий, ни противопоставлений, ни требований, что само по себе делает «конфликт» между ними неосуществимым.

Любой процесс перерождается — это подлинная правда; в этом случае, условно говоря, не выводя на свет юродствующую тут языковую игру, диалектика не лжёт. Но происходит это перерождение процесса не вследствие того что в самом этом — любом — ходе заложена некая генетическая неточность, как убеждает нас диалектика. Никак не бывало! Гибнут с течением времени не эти настоящие процессы сами по себе, а гибнет (отмирает, редуцируется, рассасывается) их содержательная оболочка. Сам процесс, «проживший» эту собственную жизнь в данной собственной «реинкарнации», только переродился, а не провалился сквозь землю; его существо прошло этот собственный очередной пассаж в содержательности, напитавшись от случившегося и при помощи этого изменившись (в том смысле, в котором может «измениться» несодержательное).

Содержательность существует во времени, пространстве, интенсивности и модальности (содержательное ограничение, накладываемое отечественным психологическим аппаратом), как раз исходя из этого нам может казаться, что процесс «был» либо «не был», «появился» либо «погиб», находится «на пике» либо «в упадке», «силен» либо «не сильный», «оптимален» либо «нехорош» и т. п. В действительности ничего этого тут нет, что разумеется, дай мы себе труд вылущить соответствующее, упомянутое содержательное ограничение, расцени мы его, как и положено. Процессы, не имеющие «начала», «текут» не «прекращаясь», их «изменение» — это «изменение» их сущности, которое не может быть осознано как «изменение» (в привычном понимании этого слова), потому, что тут, в их настоящей несодержательной обители, нет качества.

Образно выражаясь, все, что мы видим, — это только игра волн на поверхности мирового океана, и смехотворной оказывается попытка отождествить их перемещение с динамикой существования всего и самого океана как единой совокупности. Апологеты диалектики подобны отечественным далеким предкам, полагавшим, что Солнце крутится около Почвы легко «потому», что так думается. Само собой разумеется, все их выводы нелепы, несуразны, обычно открыто абсурдны, но так как у авторов этих выводов неизменно имеется возможность сослаться на некую, никому не ведомую и никем не осознанную «диалектичность»… Содержание дает предлог для языковых игр, потому что оно и имеется, в основном, язык (в витгенштейновском его понимании).

У содержания имеется одна ужасная черта, которая, при помощи языковых игр, путает все карты, и, возможно, именно это заставляет моих оппонентов верить в собственные неточности. Только один иллюстративный пример: как раз языковая игра содержательности допускает существование «нуля» — тут имеется содержание («натуральное число»), а тут нет содержания («ноль»). Но не требуется, возможно, быть семи пядей во лбу, чтобы выяснить, что «ноль» — это фикция, в природе не может быть «нуля», не может быть «нуля» стульев, потому, что «ноль» стульев — это то же самое, что и «ноль» столов, «ноль» помидоров и «ноль» идиотов. Но содержание допускает а также предполагает в каком-то смысле существование «нуля», наряду с этим значительно чаще данный «ноль» (и это уже вовсе никуда не годится!) теряется диалектиками…

Это диалектика заставляет нас ходить «по спирали», это диалектика лишает нас возможности видеть единое поступательное перемещение судьбы, в которой нет и не может быть ни повторов, ни ремейков. Диалектика пробует убедить нас в том, что мы возвратимся к тому, с чего начали, что мы уходим в том направлении, откуда пришли, как будто бы бы мы уходим такими же, какими мы приходили. В случае если мы уходим вторыми, разве мы можем уйти В том же направлении?… Подобные рассуждения кажутся мне как минимум необычными. Но кроме того в случае если с нами все происходит как раз так — из пепла вышел и в пепел обратился, — это не убеждает меня в том, словно бы бы все, что я делаю, лишено по большому счету какого-либо смысла.

Скорее я готов признать, что все происходившее со мной было только иллюзией, что ничего в действительности со мной не происходило, нежели соглашусь с тем, что ничего благодаря происходившего, не изменилось, а вдруг изменилось, значит, было чему изменяться. Пускай я, пребывая в содержательности, принимаю все во времени и пространстве, пускай я ни при каких обстоятельствах не определю настоящего, настоящего, базы баз, но необычно было бы думать, что это незнание отменяет то, что я не смог определить, а если оно имеется, то и я имеется, а вдруг этого нет, то и я только галлюцинация. «Перемещение», «изменение» и т. п. — это лишь метафоры, но такими же метафорами являются «рождение» и «смерть», «взлёт» и «падение», «заблуждение» и «истина». Я могу позволить себе жить в списке последних, т. е. я могу доверить себя иллюзии, но что это даст?

Для чего нам диалектика, если не чтобы умолчать, пропустить, не подметить, сделать вид, что мы не подмечаем отсутствия у нас достаточных знаний об играх содержательности? Диалектика, так, нужна, с тем дабы сохранить хорошую мину при плохой игре. Иначе, содержательность, эта нам в символах (словах), вправду, не смотря на то, что в этот самый момент только частично, «подчиняется законам диалектики», потому что слова (символы) ведут «собственную игру», которая неизбежно диалектична: начинаем где желаем и приходим куда желаем (сама логика «слова», как феномена, предполагает возможность ассоциирования одного слова с другими словами). Но в этом смысле роль диалектики — это растолковывать самою себя, т. е. дать фиктивное обоснование фикции.

Диалектика — это то, что попирает достоверность, а без достоверности все теряет каждый суть. И не требуется упрекать меня в непоследовательности, порочна сама диалектическая мысль, не смотря на то, что процессы имеется, они взаимодействуют своим овеществленным существом с другим содержанием, так что мы видим перемещение, но обрисовывать его диалектически — значит допускать неточность.

СТЕНКИ ЯЗЫКА

Как Жаку Лакану по большому счету пришла в голову такая превосходная формулировка — «стенки языка»?! Она дорого стоит! Но прекрасно ли мы понимаем суть данной формулировки? С кем либо с чем разделяет меня язык?

Разумеется, что он разделяет меня с другими людьми, потому, что то, что говорю я, «дословно» ясно лишь мне самому. Каждое из произносимых мною слов предполагает что-то, это «что-то» — лежащее за этим словом его значение, но это значение имеется итог моих (и лишь моих) собственных взаимоотношений с окружающим миром. Ни у кого другого нет того психотерапевтического опыта, что образовывает меня самого, у меня нет психотерапевтического опыта, что образовывает кровь и плоть «psycho» другого.

Применяя слова, я пробую передать собственному собеседнику мой опыт, по факту же я информирую ему лишь его личный, поскольку за словом, которое я послал ему, у него стоит его, а не мое значение! Мы лишь играем в игру называющиеся «согласие», а в конечном итоге мы — любой из нас — жонглируем личным опытом: мы, внимая второму, пользуемся своим собственным «стройматериалом» и громоздим им неестественные модели действительности, следуя, как будто бы чертежу, чужому высказыванию.

Таковы ли границы «стенки языка»? Нет, непременно. Имеется еще окружающий меня мир, но что я знаю о нем? Все, что я знаю, — это слова. Все, что жадно либо квело хватает мой взор, — это предметы, каковые для меня имеется слова. Я не вижу легко «что-то», я вижу конкретные предметы — то, что выделено языком в отдельные слова. Предмет (просматривай: слово) — это то, что я использую, то, что я использую в соответствии с свернутой в слове инструкции.

На «стуле» сидят — это метод применения предмета, что я именую «стулом»: «стул» — это то, на чем сидят. «Сидят» — это метод применения ягодиц (в то время, когда ягодицы довольно изолированно находятся на довольно горизонтальной поверхности). Довольно часто сидят за «столом», где «стол» — это то, что употребляется для письма, множества и еды другой работы, каждое из которых, но, со своей стороны имеется также инструкция, предписывающая функцию этого дела, последние делают «стол» «столом». В конечном итоге все это — целый окружающий меня мир — имеется совокупность взаимосвязанных названий, каждое из которых имеется свернутая функция, предписывающая мне правила игры (правила применения того, что наречено тем либо иным словом). «Стеной языка» я исключен из мира, потому, что он дается мне искривленным моим языком.

Все ли на этом? Разве не хватает того, что я не могу сказать с другим о себе так, дабы он имел возможность услышать меня? Разве не достаточно того, что мир предоставлен мне не живым перемещением, а какой-то некрасивой фотографией, посмертным слепком живого существа? Разве же всего этого не хватает?! Выясняется, что нет. «Стенки языка» пролегает не только между мной и вторым, между мной и миром, но между мной и мной…

Что такое мой опыт — эти значения, каковые я предполагаю за каждым сказанным мною словом? Это мои ощущения от сотрудничества с той либо другой гранью действительности, т. е. это не действительность (намерено уточню это), а ощущения от сотрудничества с действительностью. И эти ощущения — я сам. Я — это множество моих ощущений — появившихся и запечатленных. Но они появились от моих собственных конструкций, созданных мною же по чертежам, данным мне высказываниями вторых, от «предметов», каковые имеется слова, то бишь от применения руководств.

И это не все! Я сам именую себя, соответственно, мое я — это также некая инструкция о том, как мне направляться применять самого себя. Другими словами я — это фикция, потому что как я могу применять самого себя, чем отличается эта авантюра от попыток небезызвестного барона вытащить себя за волосы из болота?! И так как я еще говорю с самим собой, так, как будто бы бы нас большое количество и нам имеется что обсудить между собой. Как мне смешно, в то время, когда люди с кошмаром говорят о раздвоении личности! Боже праведный, они и не воображают, как совершенно верно это отражает их собственную «здоровую» сущность!

Я уничтожен, порван, размолот жерновами языка. «Стенки языка» пролегает во мне, в каждой, самой мизерной пяди меня. Она, как нож гильотины, держит собственный путь между двумя оконечностями (забавная фраза!) моей шеи — «оконечности и» головной «оконечности телесной». И понимаете, что самое ужасное?… Это не лишает меня жизни, более того, это самовоспроизводящаяся субстанция! Она черпает себя из себя самой, порождая великую мистификацию судьбы идея.

Житие преподобного отца отечественного Сергия, Радонежского чудотворца. (АУДИОКНИГИ ОНЛАЙН) Слушать


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: