Спаси меня на краю пропасти

Письмо Клары

«Она погибла, врач Твелви»…

Пальцы судорожно сжали конверт, порвав край узкой бумаги. Сидящий в плетенном кресле мужчина закурил. Напрягая глаза, щурясь кроме того в очках, он пробовал рассмотреть прыгающие, ставшие внезапно неровными, как будто бы сошедшие с ума, строки. Вот и все. Он качал головой, раскачивался, как будто бы маятник, не в силах поверить в произошедшее. Но уже в следующее мгновение замер. И выдохнул разом целый воздушное пространство в груди. Подошел к окну, открыв его. Не обращая внимания на сильные порывы октябрьского ветра, он не ощущал холода. Вот где понадобилось умение отвлечься от действительности, коим он овладел за всю собственную жизнь с неподражаемым талантом и таким мастерством, что возможно было позавидовать этому.

Уже успокоившиеся, но все еще ледяные руки, поднесли к глазам мятый листок письма и он начал читать дальше, уговаривая себя поверить в написанное.

«Она погибла, врач Твелви. 10-го октября, утром. Но, думаю, она ушла раньше, двумя днями раньше. Восьмого, поздним вечером ей стало совсем не хорошо, она попросила воды и осушила практически что залпом целый кувшин, что я принесла. Я лишь на миг отключилась, всего на мгновение, а в то время, когда пришла в себя, больше не смогла ее дозваться. Я кричала, выкрикивала ее имя, и, возможно, кроме того вы в собственном Лондоне должны были слышать мой крик. Чтобы выяснить, что она все еще дышит, мне пригодилось пара невыносимо продолжительных секунд. Она дышала, но я знала – это финиш. Сейчас уж совершенно верно. Любой, кто заметил бы ее в ту секунду, поразмыслил бы так же. Но рядом была лишь я…».

Он до боли трет покрасневшие глаза. Опять укол в груди, перерастающий в какое-то спазматическое нытье, опять тёплая обида разлилась по телу. Чертов слабак, сейчас он неизменно обречен упрекать себя за то, что не держал ее за руку в ее последнии секунды. За то, что сбежал, как самый последний трус. От ветра свет мигает, возможно, опять необходимо чинить проводку. Он клацает по выключателю, зажигает свечи в светильнике. Забавно, раньше он ни при каких обстоятельствах не пользовался светильником и единственное назначение этого предмета было в том, дабы собирать пыль. Он кроме того желал его выкинуть, как горькое напоминание о бывшей жене, да все рука не поднималась. Сейчас уже совершенно верно никуда не сможет его деть, поскольку благодаря не сильный свету от свеч в этом громоздком предмете роскоши различает аккуратные круглые буквы письма. И открывает рот, как будто бы рыба, чуть превозмогая желание кричать от боли.

«Она совершила так целые дни, самые ужасные и страшные в моей — и в ее — жизни. Я опасалась отойти от ее кровати хоть на пару секунд, опасалась набраться воздуха, по причине того, что это имело возможность ее потревожить, опасалась кроме того моргать, по причине того, что казалось, что, чуть я сделаю это, она уйдет окончательно. Я не плакала. Она не обожала этого, в случае если вам известно. Мне казалось, что слезы пробудят ее и приведут к недовольству, а я не желала, дабы она ушла обиженной. Вы спросите, осознавала ли я, что это финиш, безотносительное завершение? Да, само собой разумеется осознавала. Сложно было этого не осознавать, не смотря на то, что признавать я это отказывалась. Мое сознание противилось факту ее скорого ухода, и чем ближе он был, тем посильнее бунтовала моя душа. Все эти невыносимо продолжительные дни, показавшиеся мне бесконечностью, я раз в тридцать минут вытирала ее пересохшие губы ватным спонжем, которыми она пользовалась, накладывая макияж. Я желала, дабы она выпивала, по причине того, что больше ее измученное тело не было ни на что способно. И еще это был единственный метод убедиться, что она все еще жива, хоть и находится где-то на большом растоянии от меня, возможно, на другой планете, в второй Вселенной. Любой раз, в то время, когда я обтирала ей губы, она легко приоткрывала рот, и это было подтверждением того, что в ней все еще имеется жизнь. Дыхания практически совсем не было слышно, оно было таким не сильный, что, лежа на ее груди, я едва-едва улавливала его, в промежутках между завываниями ветра. Ветер на островах неизменно сильный, но в тот сутки разразилась настоящая буря. Я всегда держала ее за руку и время от времени все же ощущала не сильный, чуть уловимые удары ее пульса. Ночью терпеть это стало совсем невыносимо. Я выбежала из домика, где мы жили, и кричала, как безумная. Ни разу я не испытывала таковой боли. Я постоянно знала, что у меня нет никого дороже ее, роднее и ближе, что она заменила мне мать, и, кем бы она не была для остальных, для меня постоянно являлась матерью. И тогда, ночью, под звездным небом Кей-Колкера, маленького острова в Карибском море, я с полной неизбежностью полностью почувствовала, что я ее теряю. Я не хочу вам когда-либо ощутить хоть что-то примерно похожее. Потому что кроме того сгореть в Аду по окончании для того чтобы – высшее милосердие, врач. Я кричала до хрипа, но мне, само собой разумеется, не стало легче. А также сейчас, в то время, когда ее столько времени нет рядом, мне не делается легче. Я наблюдаю на звезды любой вечер и думаю: может, среди всех звезд мерцает где-то и она? Вы же так не делаете, правда?».

Нет, он так не делал. Но он опасался ночей, панически опасался уснуть, по причине того, что с неизменной постоянностью видел ее лицо и ярко накрашенные губы, и острые скулы, каковые все желал потрогать, но – просыпался. Неизменно просыпался как раз в эту 60 секунд.

У него также была собственная боль, и выражалась она, первым делом, в полной неосуществимости уснуть. Он плотнее закутался в домашний халат и читал дальше.

«Я возвращалась в отечественный маленький домик с одной единственной мыслью: пускай она будет жива. Это было серьёзнее всего, что когда-либо было принципиально важно для меня в жизни. Она дышала, но что-то изменилось. Сейчас в ее дыхании я слышала музыку хрипов. Понимаете ли вы, врач Твелви, какой это ужасный звук? Самый тяжёлый на свете.

Это была агония. Я хватала ее за руки, словно бы бы была способна задержать ее, замедлить ее уход. То ли вследствие того что тогда же спрятались все звезды, то ли от безграничной усталости, упавшей на меня за пара последних дней, мне показалось, что на ее щеках игрался румянец. Возможно, это были только игры изможденной психики, но я предпочитаю думать, что он был настоящ. Возможно, вы поразмыслите, что это только плод больного воображения, либо станете в мыслях спорить со мной, обосновывая, что это был предсмертный румянец, какой не редкость у большинства в последнии секунды их жизни. Я все же останусь при собственном – это был такой же румянец, как у человека, совершившего продолжительное время на свежем воздухе, в полной мере здоровый.

Возможно, это принесло мне некое успокоение, по причине того, что я уснула. В первый раз уснула без ужасных кошмаров, в которых она уходила.

Уром меня разбудило что-то необыкновенное. Сперва я поразмыслила, что это мне думается, но она вправду гладила мою руку.

Я практически подпрыгнула в постели, не зная, как растолковать это чудо. Она сидела, опираясь руками о постель, гладила мою руку, свисавшую на пол, и радовалась. Мне показалось, что случилось чудо. В какой-то момент я кроме того начала думать, что все это, вся ее ужас пережитого и смертельная болезнь – лишь плохой сон, что, наконец, закончился. Во мне проснулась надежда, что, возможно, произошло чудо, в которое обязаны верить все хорошие христиане, и она исцелилась.

Улыбаясь , она сообщила практически что простым своим голосом, разве что он был чуть тише, чем неизменно: «Щеночек, отправимся гулять. На улице солнце светит».

взглянуть в окно, я вправду заметила солнце. На этом маленьком острове практически не бывает нехорошей погоды, о дожде все вспоминают лишь на протяжении сезонных штормов, потому и светило солнце. Но сейчас оно было особенно броским и теплым, по причине того, что дул теплый ветер. Словно бы бы не октябрьское утро нас встречало, а летняя прекрасная пора.

То, что она уже в следующую 60 секунд встала и, опираясь на трость, которая в последний месяц стала ее постоянным спутником, подошла к шкафу, где лежали отечественные вещи, убедило меня в ее прекрасном исцелении. Казалось, еще мало – и она опять станет прошлой, таковой, как неизменно. Я так свято верила в это, как религиозные фанатики верят в приход Мессии. По причине того, что в то утро, собственный последнее утро, она вправду смотрелась практически совсем здоровой».

Он налил коньяка из стоящей рядом бутылки в граненный стакан и залпом выпил его без остатка. Бедная женщина обрисовывала предсмертную агонию, последний всплеск судьбы в умирающем теле как чудо исцеления. О, как бы он не желал на данный момент поверить в ее сладкие речи, а все же был доктором и совершенно верно знал, о чем говорят обрисованные ею симптомы.

Сердце сперва застучало, забилось, как свирепое, а позже остановилось. Казалось бы, его профессия должна была научить его принимать смерть нормально, как необратимый процесс. Но то, что эта самая необратимость добралась и до нее, его убивало. Как яд – медлительно и по капле. И хоть старомодное письмо в несложном бумажном конверте еще не торопилось заканчиваться, он знал – на данный момент будет самая нехорошая часть ее рассказа. И приготовиться к ней, увы, было легко нереально, как бы он не старался.

«На большее ее сил не хватило. Она попросила меня дотянуться ее любимое фиолетовое платье, сообщив, что желает отправиться на прогулку. Я не сдержалась, стала ее обнимать. Мне хотелось танцевать и петь, как глупой девчонке, меня не имело возможности не радовать энтузиазм с ее стороны. Так как пережитая нами ночь была таковой тяжелой и я думала, что утро для нее уже ни при каких обстоятельствах не наступит. Исходя из этого я с удовольствием выполнила ее просьбу, а она не просто надела платье, но и попросила зеркало, дабы взглянуть, как выглядит. Замеченное ей не пришлось по нраву, я думала, она захочет, дабы я сделала ей макияж, но она предпочла ограничиться лишь помадой. Все то время, пока я наряжалась для отечественной прогулки, она наблюдала на меня и радовалась. А позже заявила, что у меня прекрасные скулы. Уникальная дама – уникальный комплимент. Не смотря на то, что, мы с ней обе знали, что самые прекрасные скулы были у нее.

Мы вышли гулять. Любой ход ей давался не легко, она опиралась на собственную трость, забрав меня под руку, и, без оглядки на задремавшую ненадолго боль, старалась держать осанку. Для нее это было неизменно архи-важно, кроме того в последние мгновения судьбы.

Мы то и дело останавливались, и, конечно же, игрались любая собственную роль. Она – что налюбоваться солнцем, городом, играющими детишками, мороженщиком на углу, зычным голосом зазывающим клиентов. Я – что верю ей, не смотря на то, что я знала: обстоятельство постоянных остановок в том, как ей поразительно сложно, не легко ходить. Дабы она не испытывала еще более сильного неудобства от того, что боль согнула ее фактически пополам, я делала вид, что и этого не подмечаю, подбадривая ее, в то время, когда она, храбрясь, старалась держать осанку. Смею заявить, врач, что она оставалась такой же упрямицей, как была неизменно, кроме того в эти прощальные мгновения.

Я не задавала вопросы ее, куда мы идем, по причине того, что замечательно знала маршрут. Она вела меня к океану, как и в каждый сутки в течении последних 40 дней, совершённых нами на острове. Она обожала океан, в особенности – плескаться в нем. В особенно ветреную погоду старалась хотя бы смочить ноги. Сказала, что, будучи маленькой девочкой, больше всего на свете желала заметить море, и что вы давали слово ее в один раз в том направлении свозить».

О, да. Он улыбнулся. Он сообщил ей о море, чуть они лишь познакомились. Он воровал вишни в ее саду и в ответ на ее возмущенное: «Эй, что ты делаешь?», ответил: «Меня не должно тут быть, легко черешни такие вкусные». Она осмотрела его сверху вниз внимательным взором и, увидев забавного матроса на его футболке, заляпанного грязью, сообщила: «Я бы желала заметить море». И он не раздумывая, выпалил, что в обязательном порядке отвезет ее. Действительно, в то время, когда вырастит и ему не требуется будет задавать вопросы папу, перед тем как куда-то уйти.

Он опять возвращается глазами к все еще прыгающим строкам и сладость детских воспоминаний прерывает боль, что сквозит в каждом слове письма.

«Но в то утро она обошлась только наблюдением за океаном, что был бурным по окончании ночного ветра и шумел страно звучно. У нее не осталось сил находиться, я думала поставить раскладную скамеечку, которую мы всегда забирали на прогулку, но она отказалась. Легко села на песок в собственном любимом фиолетовом платье, оправив его полы, дабы не появилось складок и замерла, всматриваясь в океан.

Не знаю, о чем она думала, по причине того, что мы редко делились между собой отечественными мыслями (она считала, что чужие мысли угнетают, а мои были через чур невеселыми, дабы озвучивать их при ней), но радовалась, и лицо ее было наполнено умиротворением. Ветер мало успокоился, но не через чур, так что игрался с ее волосами, донося до меня запах ее шампуня и духов. Говорят, в то время, когда люди блики к смертной казни, изменяется их запах, но у нее не было ничего аналогичного. Возможно, вследствие того что она всегда была через чур особой, не таковой как все и, думается, просто не принадлежала этому миру.

Она наблюдала на раскатистые волны океана, а я наблюдала на нее. Я старалась запомнить каждую ее черточку, считала, что справилась, но на данный момент осознаю – прошло так мало времени, а оно уже уносит от меня ее образ. Я пробовала запомнить ее таковой… страно прекрасной и умиротворенной. Возможно, в этом океане был покой, которого она всю жизнь искала.

Внезапно, легко развернув ко мне голову, она улыбнулась. Ничего не говоря, мне и протянула руку, которую я схватила так, как утопающий хватается за спасательный круг. Мне хотелось обнимать ее, схватить в охапку, не отпускать от себя и кричать, дабы осталась со мной. Я как будто бы обезумела, хоть продолжалось это только доли секунды. Она же оставалась поразительно спокойной, словно бы бы устроилась в ракушке, свернувшись в том месте калачиком. Не смотря на то, что, быть может, виной тому был морфий.

Она забрала мое лицо в ладони, каковые были холодными и сухими и, улыбаясь , сообщила:

— Ну что ты, щеночек, не нужно. Не трать собственную жизнь на негатив, он убивает. А ты еще такая юная! Лучше живи и радуйся судьбе. Давай слово мне, что будешь радоваться!

Я давала слово. Обессиленно кивнула, по причине того, что в тот момент не была способна ни на что большее. В действительности я не знала, как жить, где отыскать силы жить без нее, но что еще я имела возможность сообщить ей тогда? Мы договорились в один раз ни при каких обстоятельствах не лгать друг другу, но последнее время любая занималась ложью во благо второй.

Это было единственное, что нам оставалось.

Она замерзла и дрожала, и я также. Оставаться у океана больше было нельзя, тем более, опять начал дуть шквальной ветер. Я протянула ей руку, помогая подняться, и мы пошли обратно. Она ни при каких обстоятельствах не оборачивалась, уходя, если вы это понимаете, но обернулась пара раз, прощаясь с океаном. Думаю, она также знала, что больше ко мне не придет. На берегу было большое количество ракушек, я желала забрать одну, дабы она имела возможность слушать океан, дабы хоть так наслаждалась им, но она только покачала головой. Ей это было не требуется.

У нас ушло три с половиной часа на поход к океану и обратно, в то время, когда мы возвратились к себе, уже был обед. Солнце палило нещадно, но ей было холодно. Я желала надеть ей ее пальто, но она попросила ваш пиджак, что вы покинули ей, в то время, когда удирали. Она укрывала себя вами и, возможно, считала, что обнимает вас».

Это было совсем невыносимо. Он взлохматил руками волосы и яростно потер глаза, отгоняя слезы. Нет. Он еще наплачется сейчас, но не на данный момент. Он обязан дочитать письмо. Он обязан его дочитать.

«Мы молчали. Я не знала, что сообщить, а она, думаю, сказать не желала. Все слова, что было возможно, она уже сообщила и умирала без звучно, смотря в окно, замечая, как поднимающийся ветер колышет ветви деревьев. Так прошел еще час, я просматривала книгу, зря пробуя отвлечься, а она все так же без движений сидела на постели, кутаясь в ваш пиджак. Лишь сейчас наблюдала на маленькие часы на тумбочке.

Я, как выяснилось, опять уснула. Меня разбудил ее негромкий стон и, чуть открыв глаза, я заметила, как она бесполезно борется с апельсином, пробуя очистить его от корочек. Я желала ей оказать помощь, но она отказалась. Желала победить собственный последний бой сама. И победила.

Я ни при каких обстоятельствах еще не видела, дабы она ела с таковой жадностью и с таким наслаждением. Я повязала ей салфетку, дабы она не заляпала соком одежду, по причине того, что знала, что для нее это принципиально важно. Но, она справилась без салфетки. Последнюю дольку она не осилила, внесла предложение мне. Но я отказалась, думая, что она захочет еще со временем.

Больше она не захотела. В то время, когда я уезжала из этого, а ее тело отправляли в Нью-Йорк, в том направлении, где похоронена ее мать, эта последняя долька все еще лежала на тумбочке. Словно бы бы ожидала, что она обязана ее доесть.

Полакомившись апельсином, она легла на постель. Пиджак я помогла ей снять, но она не покинула его. Она вцепилась в вашу одежду, как кое-какие дамы цепляются в собственного любовника, жаждая, дабы он не оставлял их. Мне оставалось лишь замечать, как она гладит ткань и, клянусь, она воображала, возможно, вашу кожу, таковой у нее тогда был взор.

Она дышала нормально, сообщила кроме того, что чувствует себя значительно легче. Скоро ей удалось уснуть, все так же обнимая пиджак. Я читала , по причине того, что опасалась дремать по окончании всего пережитого прошедшей ночью, не смотря на то, что дремать хотелось так очень сильно, что кроме того вылитое на себя ведро прохладной воды не помогало. Я впала в необычное оцепенение, но точно знала, что приду в себя чуть ей что нибудь пригодится.

Поздней ночью меня снова разбудил звук ее шагов. Она стояла среди помещения с куском хлеба в руках, пробовала его имеется, но не имела возможности прожевать корку. Тогда я начала отламывать мягкую часть и давать имеется. Ей пришлось нелегко глотать и по окончании каждой таковой попытки она выпивала воду. У нее дрожали руки, я желала забрать чашку, но она не дала. Она медлительно жевала хлеб, отказываясь возвратиться в постель а также сесть. Вид у нее был совсем больной и, потрогав ее лоб, я обнаружила, что у нее лихорадка. Лоб был липкий и мокрый, одежда, выясняется, также пропотела. Я знала, что ей необходимо в туалет, по причине того, что она начала ерзать и принесла судно. Считала, что хоть сейчас, обессиленная в финиш, она все же меня послушает и не будет тратить столько упрочнений, дабы дойти в ванную и обратно, но она была непреклонна. Она все же фантастически упрямая дама. Как раз об этом я думала, ведя ее в туалет и обратно, и мне все еще казалось, я все еще сохраняла надежду, что у нее имеется шанс выкарабкаться, кроме того без оглядки на лихорадку.

Возвратившись в постель, она приняла лекарства в этот самый момент же уснула. Правильнее, отключилась, как весьма утомившийся человек. Не смотря на то, что, как раз таковой она и была – утомившейся и изможденной, хоть и старалась ни за что не показывать этого.

Она пожаловалась на жесткость подушек (единственное, пожалуй, на что она мне когда-либо жаловалась) и, как я не взбивала их, хоть они были весьма мягкие сами по себе, из лебяжьего пуха, ей все равно не нравилось. Но, кое-как ей все же удалось улечься.

Я сидела подле ее кровати и просматривала книгу, какой-то дурной женский роман, валявшийся в домике еще до отечественного приезда. По всей видимости, кто-то из прошлых постояльцев его тут забыл, а, может, намерено покинул. Она заявила, что желает послушать мой голос, потому я просматривала данный абсурд вслух. На четвертой странице она не выдержала.

— Фу, какая омерзительная пошлость. Ничего они в любви не смыслят, эти глупые писатели!

Эта фраза рассмешила меня, я не стала читать дальше, а лишь сидела около нее, держа за руку и гладя тёплую кожу. Лихорадка мало дремала, она успокоилась».

У него невыносимо разболелось сердце. Опять оторвавшись от чтения, он забрал пилюли в верхнем коробке стола и залпом выпил сходу две. Оставалось неполных два страницы, и самое дорогое послание для него – от нее. И он ощущал, что может не выдержать.

«В три часа ночи она опять проснулась, проспав всего чуть больше часа. Она поднялась, я думала, она опять желает ходить, либо в туалет и подхватилась следом, не смотря на то, что у меня уже все конечности болели. Она направилась к окну, по причине того, что последнее время довольно часто наслаждалась предрассветной мглой. Знайте, врач Твелви, я все еще ругаю себя за то, что не ринулась за нею следом, и мне ни при каких обстоятельствах не отделаться от эмоции вины. Чувство того, что я виновата, что это из-за меня она израсходовала собственные последние силы, не покидает меня, не смотря на то, что, я и знаю, что это не так. Она дошла до подоконника и, опираясь на него, начала смотреть на блистающие в вышине, звезды. Она радовалась и, клянусь, была страно, умопомрачительно прекрасна в ту 60 секунд. Лишь на ее лице больше не было таинственной ухмылки, скорее, мечтательная. Мне показалось, как будто бы она высматривает в небе какую-то планету, откуда пришла, поскольку, как мы оба знаем, она была существом совсем необыкновенным, неординарной дамой. Марсианкой.

Я наблюдала на нее, на ее страно ровную пояснице и не имела возможности налюбоваться. Равно как и не имела возможности поверить в то, что эта дама находится на пороге смерти. Мне опять казалось, что все в порядке, что она выкарабкается, что сможет победить ужасный болезнь. Так как разве было для нее что-то неосуществимое? Но уже следующие ужасные мгновения продемонстрировали мне, что это не верно. Как я глубоко и плохо заблуждалась!

Внезапно она вскрикнула и присела. Ее словно бы перегнули пополам. А в то время, когда я подбежала, дабы оказать помощь, она уже лежала на полу, задыхаясь, и кусая губы от невыносимой боли, терзавшей ее. Но не издавала тишина, боролась из последних сил.

Я кое-как сумела дотащить ее до кровати и уложить, вколола очередную дозу морфия, и больше не помню четко, что происходило. Лишь ее метания, лишь как она царапала простынь, не зная, куда себя деть, мучаясь от очередного приступа. В окна уже бил восход солнца, что она старалась не пропускать, каждую ночь наслаждаясь им, но ей было сейчас не до этого».

У него задрожали руки и, если судить по неровности строчек, у писавшей это девушки также. Сейчас он просматривал быстро-быстро, практически подгоняя себя, как будто бы бы в конце его не ожидало свидание с ее смертью.

«Она позвала меня:

— Клара! Дай руку!

И протянула мне собственную ладонь, чертовски холодную и потную, которую я схватила, не успев она договорить до конца. Я сжала ее ладонь до хруста и рисковала сломать, но ее мучила боль посильнее моих отчаянных прикосновений.

Это была агония, врач. От ее ерзания кровать жалобно скрипела, а разбушевавшийся ветер додавал данной ужасной картине ужасного кошмара. Но она умирала стойко, не издав ни единого крика, лишь не сильный стоны. И, кроме того зная, какой сильной она всегда была, я все еще не могу осознать, откуда в ней тогда взялись силы – в человеке, измученном изнурительной болью и долгой болезнью.

Я снова схватила ее за руку, я целовала ее покрытый испариной лоб и глотала злости и слезы отчаяния от того, что ничем не могу оказать помощь, от того, что не знаю иного выхода, не считая как смерть, из того положения, в котором она оказалась.

Она посмотрела на меня и я без слов осознала, что этим взором она просто напоминает мне о собственных последних распоряжениях: что ее необходимо похоронить рядом с матерью, в Нью-Йорке, и что я обязана написать вам это письмо. Больше ей ничего уже не было необходимо.

Она вскрикнула и внезапно – затихла. Она еще дышала, ровно, нормально, глубоко.

Я думала, все прошло, опять затаилось и, может, у нас еще есть немного времени, но его больше не было. Она протянула куда-то руки, я думала, в вакуум, но, проследив за ее взором, осознала, что она наблюдает на дверь. Словно бы в том месте кто-то стоял.

— Мой врач… — тихо сказала она. – Клара, наблюдай, мой врач пришел!

Она набралась воздуха. И погибла. Радуясь.

И, само собой разумеется, уже не слышала, что я плачу, закрывая ей глаза в последний раз.

взглянуть на часы по окончании того, как все закончилось, я поняла, что уже совсем утро. Была добрая половина шестого.

… На следующий сутки я уехала к себе. Ее тело везли на корабле в металлическом коробке, как она и договаривалась несколькими месяцами раньше. Я выполнила ее основную просьбу – она похоронена на центральном кладбище Нью-Йорка, рядом со своей матерью.

Я так же делаю еще одну ее просьбу – шлю вам ее последний привет. Знайте – она ни при каких обстоятельствах не расставалась с данной фотографией, но, в то время, когда я задала вопрос, что с ней делать, в то время, когда я останусь одна, она сложила ее в конверт, в котором вы видите это письмо, и приказала послать вам вместе с описанием того, как мы жили последние ее дни. Она желала, дабы вы это знали.

Быть может, мне не нужно писать вам того, что я на данный момент сообщу, но я бы покривила душой, если бы смолчала. Потому прочтите и мои окончательные слова вам.

Вы кроме того представить не имеете возможность, до какой степени она вас обожала. Я думала, такая любовь не редкость лишь в романах великих, но нет. Я видела ее в глазах данной необычной дамы, которая несла собственный громадное чувство к вам с самого детства и до собственной смерти. В то время, когда я еще не знала ее тайны, в то время, когда не была знакома с вами, считала, что, должно быть, вы человек воистину неординарный, раз уж такая необычная дама смогла вас полюбить и столько лет жила этим эмоцией. Она ни при каких обстоятельствах о нем не сказала, отрицала, но, что означают слова, в случае если действия им противоположны?

Она обожала вас – забавного врача с кустистыми бровями.

Встретившись с вами, я осознала, что вы вправду неординарный. Неординарный слепец. Вы ничего не видели дальше собственного носа, вы, как трус, сбежали, испугавшись эмоций, что родом из детства. Вы не против были пользоваться ее телом, в то время, когда она предлагала, но отвергли ее душу, испугавшись того, что ощущали к ней.

Вы были слепы не в то время, когда не определили девчонку из собственного детства, в чьем саду крали вишни. Вы ослепли, в то время, когда не видели, что она смертельно больна. За столько времени, совершённого с нею, вы предпочли не подметить болезнь, разъедающий ее изнутри. Вы, врач, не осознали, что она уходит, и не вследствие того что она не показывала вам этого, принимала вас лишь тогда, в то время, когда прекрасно себя ощущала, а вследствие того что вы не споcобны заметить правду. Она считала вас всевышним, врач, но вы не всевышний, а просто человек, которому нет ничего, что окажет помощь избавиться от собственной душевной слепоты.

Доктора заявили, что ее убил рак желудка последней стадии, что она страдала им продолжительных четыре года. Но я знаю правду – ее убил не рак, а вы, мелкий, слепой щенок с опущенным грустным хвостом. Вы опасаетесь любви и опасаетесь судьбе и любой, кто оказывается с вами рядом, заражается данной вакциной, а вдруг нет – вы удираете, прыгаете в собственную мнимую будку и бежите.

Врач Твелви – человек, что бежал всю собственную жизнь и бежит .

Но сейчас вы понимаете ее самый главный секрет – она сильно вас обожала. И с этим вам жить.

P.S. Высылаю вам ее последний презент, конечно адрес, где находится ее могила на тот случай, в случае если все же вам в один раз захочется прийти посетить ее.

Клара Освальд

29 октября 2013 год

Лишь сейчас он дотянулся из конверта самое дорогое его содержимое – мелкий клочок бумаги с адресом кладбища, где она отыскала собственный последний приют, и ее презент.

Самое драгоценное, что ему когда-нибудь дарили. Фотографию.

Ему вовсе не требуется было наблюдать на фото, чтобы выяснить, что в том месте нарисовано. Но, перевернув на другую сторону, он нашёл ее последнее «прощай».

«Мой дорогой врач!… Ты все знаешь сам»

Он держал привет от нее в руках, остановившись, как будто бы статуя. А после этого разрыдался, упав на стол всем телом.

В то время, когда он, наконец, прекратил, в окна уже стучалось утро. Кое-как умывшись, он надел пальто и клетчатый шарф, закрыл двери кабинета, замкнул квартиру и вышел на улицу в первый раз за три дня, что сидел над письмом, вечно его перечитывая и любой раз делая это как словно бы в первый раз.

Ему пора было на работу.

Осколки лета

29 марта 1993 год

Она поменяла ему.

Он приобрел билет на утренний поезд и мчал, как сумасшедший, практически прыгал по кочкам ЖД станции, чуть поезд добрался до Нью-Йорка. Старомодный до колик, без оглядки на юный возраст, он ненавидел автомобили, новинки техники, каждые усовершенствования, терпя их лишь из крайней необходимости. Но на данный момент он зашел в магазин электроники, дабы приобрести громоздкий фотоаппарат лишь вследствие того что о нем так в далеком прошлом грезила Джуди. И это кроме того сделало его радостным. И ему кроме того понравился фотоаппарат. Он держал его в руках, как другие держат новорожденного, с заботой и нежностью неся к себе.

Он приобрел букет цветов. Ее любимые белые лилии, от запаха которых его постоянно тошнило, но не на данный момент. Он нес громадный букет в руках, чуть замыкая кольцо из пальцев от огромного размера, терпя удушающий запах, который считал откровенным зловонием и летел к себе.

Он перепрыгивал как будто бы мальчишка по три ступени на лестничной клетке, приближая себя к ней. Живость фантазии рисовала ему ее пухлые губы, узкую матовое золото и линию шеи волос, ее курносый, чуть вздернутый носик щеки, на которых неизменно горел румянец. Он не привык расставаться с ней так на долгое время. Они были привычны тринадцать лет и самая громадная их разлука продолжалась восемь дней. В течении которых она выплакала все глаза, а он чуть не сошел с ума.

Они оба доходили к порогу тридцатилетия, его юбилей должен был состояться послезавтра, ее – тремя месяцами позднее, но все еще были влюблены приятель в приятеля, как дети. Как в тот самый сутки, в самую первую встречу, в то время, когда случайно столкнулись в только что открытом студенческом кафе.

Он внезапно отыскал в памяти, что не привез ей ничего сладкого, как она просила и как постоянно ждала по его приходу с работы, кроме того с ночных дежурств и, будучи на последних ступенях лестницы, практически рядом с дверью собственной квартиры, развернулся, помчав обратно в магазин, съехав по перилам, как лихой мальчишка, и испачкав штаны.

Он покинул фотоаппарат и букет охраннику, благо, они в далеком прошлом уже были хорошими друзьями, и помчался, как сумасшедший, в погоне за апельсинами, по пути сгребая с полки коробку ее любимых маффинов и еще что-то, думается, киви, он не рассмотрел. Расплатившись и не забрав сдачу на кассе, он бежал к себе со скоростью света, промочив ботинки в грязи и лужах. Она постоянно ругала, но на данный момент не будет, по причине того, что они так в далеком прошлом не виделись, какая чертова отличие, нечистый ли он пришел с дороги, и как выглядит его обувь.

Он бежал к себе, на ходу поздоровавшись с мисс Патрик, соседкой, и взъерошив косматую голову соседского пса Пигги, одарившего его вместо триллионом слюны.

Он практически оторвал замок, на эйфориях не в состоянии совладать с ключом, открыл дверь, как многие страдающие по весне распахивают дома окна первого марта. Он бежал к собственной жене, к даме, что в руках несла целый свет сходу.

Он не видел ее два месяца и все о чем смел лишь грезить сейчас – поскорее упасть в ее объятья, жадно ища тёплые губы губами.

Он желал ее в ту 60 секунд так, как никого и ни при каких обстоятельствах до этого и никого по окончании.

Он вошел в спальню, практически сгорая от желания поскорей прильнуть к ней в долгом поцелуе, осыпая ее этими проклятыми лилиями, что до смерти ненавидел. Пакеты с едой остались на кухне, он зашвырнул их на стол, быть может, оставил у дверей – какая отличие? Он спешил к ней, бежал, летел. Пришел.

… Джуди лежала в кровати. Ему бы на данный момент прильнуть к ее ароматному, пахнущему мятой телу, зарыться бы в ее пушистые волосы, взглянуть в небесные глаза. Ему бы на данный момент обласкать ее на данной постели, поскольку он умирает от жажды… Но ему в данной постели места нет.

Джуди лежала в кровати, закрывая обнаженные участки тела тоненьким одеялом, из-под которого все равно было видно напряженно торчащие соски, такие, какие конкретно (он знал) бывают у нее по окончании оргазма. В ее небесно-голубых глазах застыл немой вопрос: для чего? Она задавала вопросы его – для чего он приехал?

Он желал заявить, что приехал к себе, но почувствовал, как данный дом выгоняет его, сквозя ветром со всех щелей, что еще прошлым летом он замазывал.

Он был одиноким человеком. Без дома.

Ее любовник, совсем еще юнец, сопливый небольшой, с первыми пробивающимися кустистостями на лице, подарив ему наглый взор, вышел, потряхивая гениталиями, не удосужившись кроме того завернуться в полотенце.

Он стоял, как громом пораженный, и держал в руке не лилии – нет. Обрывавшуюся ленту собственного счастья.

Юнец возвратился. Не сдержавшись, он ударил его в лицо. Позже по участнику, скрытому под трусами и кое-как надетыми джинсами с расстегнутой ширинкой. Он просто осатанел. Он лупил его, как бойцовскую грушу. Сладенький мальчик Джуди ограничился тем, что разбил ему очки на переносице и был послан в нокаут, а после этого, сопровождаемый его истеричными воплями и гневным кличем Джуди, выставлен за дверь кубарем по лестнице.

… Они сидели в кухне, куря сигарету за сигаретой. Опухшая уже от удара щека болела, но еще острее была боль в сердце, что он испытал. Его белые восходы солнца стали тёмными. Он словно бы стал мальчиком опять, утратившим дорогу к себе – на собственную планету.

Он осознал, что балкон открыт, лишь в то время, когда она сама закрыла его, ежась от холода. Он превратился в бесчувственного робота, не талантливого почувствовать ничего, не считая тупых клинков, загоняемых под кожу – ее предательства.

Она сказала. По окончании пяти сигарет, три из которых кроме того не докурила, швыряясь ими в пепельницу в виде слоника, привезенную со свадебного путешествия в Индии.

— Полгода – это весьма долго, осознай. Я не желала, просто так… Так оказалось, Питер.

Ему было плевать на все, но отчего-то отчаянно хотелось определить сейчас имя соперника. Он закрыл лицо руками, разражаясь хохотом, в котором слышались всхлипывания. Он замер, запрятав лицо в кулак, целый превратившись в слух. Она все сказала, по причине того, что (так ему постоянно казалось) с полуслова понимала его жажды.

— Кевин – мой студент. Он берет у меня уроки музыки трижды в неделю. в один раз мы попали под ливень, ты тогда лишь уехал, месяца не прошло, и я пригласила его на чай. Мы до нитки… Я не осознала, как это случилось, ну и линия с ним! – она внезапно начала хохотать, как безумная. Осатанела.

Практически подорвавшись со собственного места, забегала по кухне, а по сути – по кругу, совершая что-то подобное ведьмовской пляске, и практически рвала на себе волосы.

— Ну желаешь бей меня? Желаешь? Ну случилось так – и что сейчас? Уходить? Разойтись по окончании стольких лет? Бросить меня решил, да? Либо нет – я же знаю, как ты поступишь, врач Твелви, мой дорогой супруг. Ты прыгнешь в очередной собственный светло синий автобус и убежишь от меня. На какую-то конференцию, в какую-то командировку. Врач Твелви – человек, бегущий , правда? Да?

Он не понимал ее, не имел возможности осознать, чего она желает, о чем кричит. Это было похожим абсурд чокнувшейся от сознания вины дамы, а не на ее неизменно здравые рассуждения.

Он лишь сейчас взглянуть на нее, внезапно поразившись тому, как она на данный момент некрасива. Рот перекошен, искривлен набок, на лбу залегла глубокая складка морщин, глаза вылезают из орбит, волнистые волосы, в которых он постоянно купался руками, похожи на вороново гнездо. Она была некрасива, она была чужой. Сейчас – во всех смыслах. Он наблюдал на нее, не отражая никаких чувств на лице. В бурлила буря, она внезапно протянула к нему руки, и – сюрреализм, не в противном случае! – полезла обниматься.

Нет. Он знал – она просто хочет запрятать лицо, словно бы это способно оказать помощь ей запрятать ее неправда. Он больше не доверял объятьям.

Он сейчас не обожал обниматься.

Он без звучно отошел к двери, прислонившись спиной о косяк. В голове какими-то математическими подсчетами пронеслось, что для лилий, отравляющих его обоняние, нет подходящей вазы, что он пока не снял с карточки командировочные, что день назад была дата платежки за вооду, что он забыл в поезде солнцезащитные очки, без которых практически не имел возможности обходиться в виду не сильный зрения, он поразмыслил о том, что нужно бы накормить кота, но нет корма, перед тем как отыскал в памяти, что и кота нет – ветхий приятель Чарли умер уже давно.

Бьянка — Вылечусь (Премьера видеоклипа, 2017)


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: