Специфика гуманитарного познания

Проблему специфики гуманитарного знания мы будем разглядывать отри помощи сопоставления его со знанием, поставляемым науками о природе. Она зависит от методов и предмета познания. Текстовая природа гуманитарных наук обусловливает кое-какие особые показатели, характерные для всех гуманитарных наук и являющиеся одновременно отличительными показателями, несвойственными естественным и публичным наукам. К таким показателям относится принципиальная невозможность изъятия текстов из мира культуры, вне которого они теряют собственную значимость. Гуманитарное явление существует лишь в мире культуры, как вещь для нас. Помимо этого, предмет гуманитарного знания генетически зависит от человека, но, будучи создан, он владеет свойством к объективации, может противостоять человеку как вещь, внешняя по отношению к нему (и в этом смысле она ничем не отличается от природных предметов и может изучаться средствами естественных наук).

Но употребляться как внешние вещи в нормально устроенном обществе объективированные предметы гуманитарного творчества не смогут, поскольку они становятся художественными, историческими и научными сокровищами. В них в знаково-символической форме зафиксирована психотерапевтическая, эстетическая, историческая, этическая и научная информация. Они являются особенные тексты (лишь в частном случае ими являются письменные языковые источники), своеобразные для каждого вида гуманитарной деятельности. Но везде они — совокупности знаково-символической природы и исходя из этого требуют особенных способов изучения.

И все же все программы выделения специфики гуманитарных наук, каковые основываются на противопоставлении их способов способам естествознания, оказываются методологически несостоятельными. В гуманитарных науках ограниченно употребляются кое-какие проверки и эмпирические методы исследования научных данных. Способы естественных наук кроме этого не смогут быть всецело обособлены от гуманитарных средств анализа. «Наблюдения и экспериментальное изучение являются историческими, потому, что исследователь соотносит определенные события с другими, использует гуманитарные способы.

В случае если же мы читаем сообщение об исследовательской экспедиции финиша прошлого века, то мы не можем оторвать ее значение* от историчности географических, зоологических и ботанических описаний. Естественник не имеет возможности обойтись без для того чтобы рода «исторических» сообщений. Но вместе с тем для него поднимается неприятность понимания собственных источников (книг). Естествоиспытатель не обходит историков и центральную задачу филологов о понимании. В так называемых «правильных» науках используемые понятия определяются как правило операционально. Их значение характеризуется и проверяется при помощи операций и действий. Неприятность понимания сводится тут к так называемой семантике…» [104, с. 27]. Семантика же в простом значении этого термина есть разделом лингвистики, которая является классическим примером гуманитарной науки.

направляться подчернуть, что положения, принимаемые в гуманитарных науках, зависят от социально-культурных условий, результаты же естественных наук не зависят от них, поскольку познание природы направлено на постижение ее независимо от социокультурных факторов и имеет целью получение объективно-подлинного знания. «Любой новый культурный контекст не просто «принимает» созданные в прошлом художественные творения, но интерпретирует их в собственном духе, преломляет через собственные социально-психотерапевтические, идеологические, философские и т. п. призмы; что же касается положения научного наследия в «теле» новой культуры, то оно живет тут по иным законам — ни теорема Пифагора, ни закон земного притяжения, ни периодическая совокупность элементов, ни закон прибавочной цене не подлежат интерпретации, потому что они содержат объективно-подлинное знание, остающееся таковым — в той мере, в какой оно объективно независимо от культурного контекста, в котором оно выяснилось» [38, с. 35].

В гуманитарных науках оценка научных положений есть комплексным образованием, зависящим не только от верного отражения действительности, но и от этических, моральных установок; от экономических, политических и национальных условий, в которых было создано данное научное положение и дается его оценка; от субъекта оценки и мировоззрения автора. Аксиологическая оценка в гуманитарном познании выдвигается на передний замысел. Вопрос об истинности возможно поставлен отнюдь не для любого положения в гуманитарном познании. В естественных науках вопрос об истине есть главным, аксиологическая же оценка отодвинута на второй план. Но сообщение с истиной не может быть прервана, их сотрудничество диалектически предполагает обе стороны, каковые являются неразрывное единство. «Ценностные суждения в науке, касающиеся логической структуры знания, аксиологического базиса методологических отношений и норм в научного сообщества по крайней мере в одной из этих сфер, в равной мере свойственны не только социальным и гумани-

тарным наукам, где они попросту неустранимы, но и естествознанию, потому, что они попадают в него кроме этого через методологический базис и философскую ориентацию. И в этом смысле возможно заявить, что нет науки, свободной от сокровищ. Иначе, то, что познавательная деятельность аксиологически ориентирована, не лишает содержания знания объективности» [81, с. 325].

В большинстве случаев специфику гуманитарного познания усматривают в применении герменевтических приемов изучения. Представляется, что подлинному положению дел соответствует более эластичная позиция. Суть ее содержится в том, что в гуманитарном познании активно применяются герменевтические приемы изучения, в естественнонаучном познании они находят менее широкое использование, но все же глубокого водораздела между осознающими и растолковывающими способами не существует. И объяснение, и познание смогут использоваться везде. Возможно сказать только о преобладании герменевтических способов в гуманитарном познании. «Естественники кроме этого не смогут обойтись без исторических и по большому счету методов и гуманитарных высказываний. Такое положение делается самые отчётливым в тех изучениях, каковые не являются строго экспериментальными. Уже астрономия не есть такая наука. Закономерности, лежащие в ее основе, являются закономерностями физики. Вместе с тем в ней используются высказывания об определенных событиях в определенном месте и в определенное время. К примеру, высказывание о затмении Солнца, которое наблюдалось в определенное время в определенном месте поверхности Почвы. Настоящее наблюдение, благодаря которому создаются сообщения, кроме этого есть историческим событием… Любая естественная наука имеет собственную историю, от которой ни при каких обстоятельствах не имеет возможности избавиться. А так как естествознание не имеет возможности стать только суммой задач, снабжающих познание, т. е. безлюдным учением, а есть, по существу, изучением, то оно не имеет возможности избавиться от собственной истории. В принципиальной предварительности его результатов… выражается та историчность, тот самый процессуальный темперамент всех естественных наук» [104, с. 25—26].

Следующее свойство, к рассмотрению которого мы обращаемся, самый рельефно, как представляется, специфицирует гуманитарный идеал научности. Гуманитарное познание принципиально диалогично. Познавательный интерес ученого-естественника направлен на явления и предметы действительности, существующей вне и независимо от человека. Диалогичность как свойство гуманитарного познания была в первый раз распознана Ф. Шлейермахером, а в методику гуманитарных наук введена M. M. Бахтиным. В собственных набросках «К методологии гуманитарных наук» M. M. Бахтин пишет: «Правильные науки — это монологическая форма знания: интеллект созерцает вещь и высказывается о ней. Тут лишь один субъект — по-

опытный (созерцающий) и говорящий (высказывающийся). Ему противостоит лишь безгласная вещь. Любой объект знания (а также человек) возможно воспринят как вещь. Но субъект как такой не имеет возможности восприниматься и изучаться как вещь, потому что как субъект он не имеет возможности, оставаясь субъектом, стать безгласным, следовательно, познание его возможно лишь диалогическим» [12, с. 363]. Возможность гуманитарного познания заложена в том, что человек (его поступки, внутренний мир, его творения), являясь объектом изучения, предстает перед познающей личностью, во-первых, как совокупность текстов, каковые составляют объективную сторону познания. M. M. Бахтин по этому поводу писал: «Текст — первичная данность (действительность) и исходная точка всякой гуманитарной дисциплины. Конгломерат разнородных методов и знаний, именуемых филологией, лингвистикой, литературоведением, науковедением и т. п.» [12, с. 292]. И во-вторых, субъективная сторона познавания, от которой нереально отвлечься, определяет диалогическую природу гуманитарного познания. «Изучение делается беседой и спрашиванием, другими словами диалогом. Природу мы не спрашиваем, и она нам не отвечает. Мы ставим вопросы себе и в некотором роде организуем наблюдение либо опыт, для получения ответа. Изучая человека, мы везде ищем и находим символы и стараемся осознать их значение» [12, с. 292].

Диалогическая природа гуманитарного познания, диалог как принцип, раскрывающий внутреннюю сущность понимания, диалогический темперамент интерпретации текстов — актуальнейшие неприятности методики гуманитарных наук, на данный момент не хватает созданные. «Мы подходим тут к переднему краю философии языка и по большому счету гуманитарного мышления, к целине» [12, с. 298]. На мой взор, характерной изюминкой гуманитарного познания есть кроме этого то, что в гуманитарных науках его адекватности истинности и проблемы знания поделены, истинности знания и критерии адекватности не совпадают. В естественнонаучном познании знание, являющееся адекватным отражением действительности, считается подлинным знанием. Свойства «быть адекватным отражением» и «быть подлинным» совпадают между собой по смыслу. В гуманитарном познании объективно-подлинное знание образовывает как бы ядро, есть главным стержнем. Чтобы стать адекватным, ему еще необходимо «получить» знанием о многих сопутствующих моментах, каковые для естествознания несущественны. От них последнее сознательно отвлекается, поскольку его целью есть достижение объективной истины. К таким моментам относятся культурно-исторический контекст, языковые характеристики, психотерапевтические, мировоззренческие, жизненные установки его исследователя и автора текста и другие условия, выбор которых предопределен задачами конкретного изучения.

Задачей гуманитарного познания какого-либо определенного текста есть построение его модели. Громаднейшую трудность воображает построение моделей таких текстов, каковые удалены от нас во времени. Модель представляет собой теоретическую реконструкцию текста с целью самоё точного воспроизведения смысла текста, положенного в него автором (объективно-подлинная интерпретация), и придания ему дополнительного (нового) смысла. Новый суть, привносимый в реконструкцию текста интерпретатором, есть нужным моментом «интерпретатора» и сотворчества автора. Сохранение объективно-подлинного ядра модели текста есть нужным условием адекватной интерпретации. Но оно все еще не есть достаточным. Адекватной интерпретация делается тогда, в то время, когда интерпретатор «вдохнет жизнь» в созданную им модель, в то время, когда она будет воспринята современниками интерпретатора как произведение-оригинал. Роль интерпретатора содержится в преодолении временной расстоянии между текстом-современностью и оригиналом.

Познание текстов неизменно основано на определенных моделях. Модели автора текста, современников автора, современников и интерпретатора интерпретатора разны. Различие их основано на принципиально различном восприятии одного и того же текста. Все четыре модели есть в праве быть отнесенными к одному тексту (как раз его моделями они смогут быть названы), по причине того, что все они имеют объективно-подлинное ядро. Наличие этого ядра снимает вероятные обвинения в неустойчивости, «текучести» гуманитарного познания. Это понятие позволяет утверждать, что существуют равноправные адекватные модели одного и того же текста. Множественность моделей есть хорошим фактом лишь при условии, что любая из моделей, которая признана адекватной, опирается при собственной разработке на совокупность правил интерпретации. Термин «совокупность» употреблен тут принципиально. Ни один элемент, входящий в совокупность, не может быть удален из нее без трансформации всей совокупности в целом. Эффект системности (получение знания более полного, чем суммарное знание, полученное при помощи каждой части совокупности в отдельности) срабатывает лишь при одновременном применении всех правил, входящих в совокупность. Никакое подмножество правил не имеет возможности привести к построению адекватной модели.

В каждом конкретном случае совокупность правил интерпретации текста (=построения модели) возможно различной. Для построения же неспециализированной методологии гуманитарного познания возможно сформулировать совокупность неспециализированных правил, каковые употребляются в любой личной совокупности правил, предназначенной для анализа конкретного текста. Выделение совокупности таких правил есть достаточно тяжёлой задачей, относящейся к проблематике методики науки.

В советской философской литературе к методике гуманитарного познания в целом обратились недавно, но уже имеется большое число работ как критического, так и теоретического замысла. Хотелось бы разглядеть кое-какие из них.

Во второй половине 70-ых годов двадцатого века была издана книга M. M. Бахтина «Эстетика словесного творчества», в которую были включены два наброска. Их возможно было бы назвать философскими размышлениями по поводу, методологии и предмета гуманитарного познания. В работах M. M. Бахтина «Неприятность текста в лингвистике, филологии и других гуманитарных науках. Опыт философского анализа» [12] и «К методологии гуманитарных наук» [12] содержится изложение прекрасно продуманной (но эскизно набросанной) уникальной концепции.

Намечая подход к методике гуманитарных наук, M. M. Бахтин выделяет объект изучения в гуманитарном познании, которым есть, согласно его точке зрения, социальный (публичный) человек, и предмет изучения — текст. Текст есть той своеобразной изюминкой, которая выделяет человека как объект гуманитарного познания. Тексты смогут быть настоящие и вероятные. Для текстов значительно то, что они являются знаковыми совокупностями. Символы без отношения к людской деятельности сущность материальные предметы. Будучи предназначены для передачи информации, они становятся символами в собственном смысле слова. Лишь человек способен наделить символы значением. Символы необязательно являются языковыми, но любой символ принципиально возможно выражен в языковой форме, представлен как текст. Познание в гуманитарных науках неизменно направлено на постижение значения (смысла) знаков.

Главной задачей гуманитарных наук есть постижение «глубинного смысла» текста. Уже в несложной обстановке понимания отдельного высказывания появляются узнаваемые трудности. Всякое высказывание представляет собой «данное» и «созданное». Данное в высказывании представлено как отражение внешнего (по отношению к мышлению и языку) положения дел (мышление о действительности) вместе с выражением этого же положения дел языковыми средствами (языковое значение). Созданное в высказывании есть, с одной стороны, отношением к субъекту (к говорящему). Оно неизменно окрашено новыми оттенками, высказывающими отношение говорящего к положению дел и к собственной мысли о нем. Иначе, созданное в высказывании имеет отношение к сокровищам (истина, добро, красота, справедливость и пр.).

«Глубинный суть» высказывания неизменно пара завуалирован, скрыт. Тем более это положение будет честным по отношению к совокупности высказываний — к тексту. Глубинный суть нельзя свести к чисто логическим либо чисто предметным отношениям [см.: 12, с. 300]. Исходя из этого нужно воспользо-

ваться особенным приемом изучения: «выходом за пределы осознаваемого» (принцип вненаходимости).

Критерием адекватного понимания в концепции M. M. Бахтина есть его «глубина», постижение глубинного смысла.Главным способом для того чтобы постижения есть «восполняющее познание», направленное на постижение бессознательных мотивов творческого процесса автора текста (перевод их в замысел сознания интерпретатора) и на усвоение «многосмысленности», на «раскрытие многообразия смыслов» текста.

Точность в гуманитарных науках M. M. Бахтин связывает с «преодолением чуждости чужого без превращения его в чисто собственный» [12, с. 371]. «Преодоление чуждости чужого» вероятно при помощи применения приема «вживания». Вживание в чуждую культуру, анализ произведения с позиций данной чуждой культуры недостаточны для полного понимания смысла произведения. В случае если остановиться лишь на таком способе, то вероятно только дублирование, которое ни при каких обстоятельствах не было истолкованием, поскольку не несло в себе элемента новизны. «Вживание» («переселение») в чуждую культуру есть нужным, но недостаточным условием понимания. Творческое познание, согласно точки зрения M. M. Бахтина, не должно отказываться от современности, от собственной культуры. Эта точка зрения коренным образом отличает концепцию Бахтина от герменевтики Шлейермахера. Осознание нахождения исследователя в настоящем времени, в современной ему культуре позволяет взглянуть на предмет интерпретации со стороны (еще одна точка вне-нахождения). Точность в гуманитарном познании связана не только с проникновением в глубинные пласты и постижением их с позиций «чуждой» культуры, но и с значительным ограничением. Субъективный фактор устранить в гуманитарном познании запрещено. Именно он определяет диалогическую природу гуманитарных наук. Но нельзя превращать трактуемый текст в «чисто собственный». Абсолютизация субъективного фактора ведет к релятивизму и в итоге к агностицизму, выхолащивает понятие объективной истины совершает его неприменимым в гуманитарных науках.

M. M. Бахтин выделяет три этапа диалогического перемещения понимания. На начальной стадии исходным моментом есть этот текст. Правильнее было бы заявить, что перенесение исследуемого текста на данный момент (вероятно кроме того его перевод на современный язык) есть исходной точкой перемещения понимания, поскольку тексты постоянно принадлежат прошлому, сколь бы небольшой временной отрезок ни отделял их от настоящего. Содержание второго этапа образовывает перемещение назад — изучение данного произведения в прошлых контекстах. Третий этап характеризуется перемещением вперед, рвением к «предвосхищению будущего контекста». Познание имеется синтез многих интерпретаций на всех трех этапах. Полнота произведения раскрывается лишь в «громадном времени» [И, с. 239].

Тяжело переоценить значение идей, предложенных M. M. Бахтиным. Они определяют целостную программу изучений в области гуманитарного познания и оказывают большое влияние на работы в данной области.

Разглядим еще одну теорию интерпретации текстов. Ее создатель ставит себе еще более узкую задачу: изучить виды интерпретации научного текста. Речь заходит о концепции уровней осмысления текста и классов интерпретации, соответствующих классической и нетрадиционной истории знания, Вик. П. Визгина. Создатель данной концепции отмечает неоднородность текстов, наличие которой ведет к разной степени понимания их отдельных частей. Имеется места в тексте, каковые не требуют громадных упрочнений для собственного постижения, и имеется места, на каковые должно быть в первую очередь обращено внимание исследователя, — «узкие», «проблемные» места, как говорит Визгин. На эти места и направлена в первую очередь интерпретация. Интерпретацию создатель определяет следующим образом: «Интерпретация, либо истолкование, свидетельствует придание четкого смысла «молчащему» без соответствующей работы историка тексту» [19, с. 320].

Вик. П. Визгин предлагает три уровня осмысления текста, каковые, с одной стороны, соответствуют исторически преходящим подходам в истории знания, отражают главные линии его генезиса, а иначе, синтез всех трех уровней может рассматриваться как необычная логика интерпретации для современных изучений. Логическая реконструкция конкретного исторического текста (литературного либо научного) обязана базироваться на генезисе всей истории знания в том смысле, что модель постижения смысла текста (его проблемных мест) обязана в снятом виде учитывать методику и технику интерпретации, каковые были выработаны на всех трех уровнях осмысления текста.

Первый уровень понимания текста связан с осмыслением его как неотъемлемой части всей совокупности текстов автора в целом. «В плане таковой подхода и интерпретации суть понимается как отражение в разбираемом историком фрагменте единой авторской концепции, как выражение некоторой целостности и элементов учения и взаимосвязанности частей либо «совокупности» мыслителя. Нахождение для того чтобы смысла образовывает задачу систематической интерпретации. Характерным моментом таковой интерпретации есть абстрагирование от вероятной эволюции исследуемой совокупности либо учения в рамках творческой биографии автора» [19, с. 320].

На втором уровне осмысления текста ставят задачу обнаружения смысла при помощи исторической интерпретации, которая возможно внутренней и внешней. Предметом внутренней исторической интерпретации есть эволюции идей и объяснение изменения автора на базе его собственных текстов. «Трактующим полем» в этом случае выступает собрание сочинений автора. Как раз оно есть контекстом данной интер-

претации. Внешняя историческая интерпретация учитывает более широкий исторический контекст, она пробует понять суть конкретного текста, связав его с текстами предшественников, последователей, учеников, критиков автора. Тут осуществляется попытка отнесения автора к определенному направлению, включения его в определенную традицию. «В плане для того чтобы подхода базу осмысления исследуемого фрагмента образовывает обнаружение в нем присутствия традиции. Несовпадение между данными в традиции наличными и концепциями у исследуемого автора допускается и обыгрывается, включаясь в историко-научное описание. Эффект осмысления при таком подходе появляется за счет локального отражения в исследуемом фрагменте текста целой исторической традиции либо ее какой-то части, включая внутреннюю историю концепций и текстов ученого» [19, с. 321].

Третий уровень осмысления текстов опирается на вненаучные эти, внешние по отношению к научным текстам факторы. «Осмысление исходного текста при таком подходе свидетельствует, что текст истолковывается через определенного рода связи в социоисторического комплекса деятельности людей. Суть тут появляется как отражение в исследуемом фрагменте текста частичного среза всей социокультурной тотальности. Интерпретацию научного текста, вычитывающую в нем «внетекстовые» и вне-культуры и научные значения практики, мы именуем схематической интерпретацией. Это наименование высказывает нацеленность интерпретации и такого анализа на определенного типа схемы, являющиеся в конечном счете схемами деятельности» [19, с. 322].

Для каждого из уровней, в соответствии с концепции Вик. П. Визгина, должны быть сформулированы собственные особенные модели. Для систематической интерпретации характерно познание текста как творения данного автора. Для исторической интерпретации принципиально важно изучить текст как соотнесенный с определенной школой либо направлением, т. е. «знание в плане для того чтобы подхода истолковывается уже как продукт творчества многих личностей, действовавших в известной степени когерентно и образовавших именно поэтому традицию, научную школу либо направление» [19, с. 324]. Главным отношением в модели схематической интерпретации есть отношение между схемами культуры «и текстом». Анализ научного текста тут осуществляется при помощи изучения внешних по отношению к науке факторов, воздействующих на становление, развитие и борьбу научных идей. Усмотрение же этих внешних факторов должно опираться на текст. Исходя из этого внешняя интерпретация помогает исполнению задач, каковые ставит перед собой внутренняя интерпретация.

Серьёзное место в концепции Вик. П. Визгина занимает принцип актуализации эпистемогенеза, что постулирует возможность воспроизводства знания о прошлом в современной

культуре. «Актуализирующий способ замыкает собой последовательность способов понимания текста, начатую, как мы видели, с его систематической интерпретации и продолженную в· его исторической интерпретации. Знание, которое для меня, как его историка, выступает сперва только как феномен чуждого мне прошлого, благодаря возможности его регенерации на схемах и благодаря моему актуальному подключению к нему как человека современной мне эры делается, наконец, понятным для меня. Познание имеется неизменно в итоге акт приобщенного познания, акт воспроизводства тут и по сей день того, что считается лишь бывшим в том месте и тогда. «Отвлеченное» (для нас как представителей второй эпохи и культуры) мышление прошлого делается так «привлеченным» мышлением самого настоящего. Принцип актуализации эпистемогенеза обосновывает возможность понимания мышления прошлых эр, а тем самым задача историка науки делается в принципе разрешимой» [19, с. 330—331].

К этому направляться еще добавить, что актуализация текста, относящегося к прошедшей культуре, неизбежно связана с привнесением интерпретатором в смысловое содержание текста некоей новой информации, вероятно кроме того искажающей «первичный», подлинный суть объекта истолкования, а , если объект интерпретации есть литературным произведением, в итог истолкования новый суть привносится сознательно, поскольку исследователь тут решает не только его постижения реконструкции и проблему текста, но и вопросы, которые связаны с восприятием реконструкции определенной просматривающей публикой. Исходя из этого ответственной проблемой интерпретации текстов есть неприятность выработки параметров оценки ее результатов, т. е. неприятность адекватности интерпретации.Нужно, дабы критерии оценки реконструкции текста были в один момент параметрами выбора верной (либо верных) реконструкции из множества соперничающих предложений.

Что возможно было бы очень выделить в разглядываемой концепции? Особенного внимания заслуживает, как представляется, применение принципа актуализации, понятия модели и подчеркивание системного характера интерпретационной деятельности. Примечательно кроме этого, что Визгин не обходит одну из непростых неприятностей, в частности интерпретации соотношения и проблему истины (действительно, данный вопрос только ставится, но не решается, но и это есть заслугой автора, поскольку в большинстве случаев эта неприятность ). Ставится автором и неприятность вненаходимости интерпретатора по отношению к изучаемой культуре. Она осмысливается как неспециализированный методологический принцип. Что касается понятия модели, то, по всей видимости, без ответа вопросов о том, как возможно включить в интерпретацию понятия объективной истины и каковы критерии оценки интерпретации, это понятие ввести тяжело. Так как в данной концепции не планируется существование на всех трех

уровнях объективно-подлинного содержания (по крайней мере, очевидно оно не введено), то и появляется мысль применения трех различных моделей (по одной на каждом уровне осмысления текста). Возможно, лучше было бы сказать об одной модели (так как интерпретируется один текст), которая, сохраняя объективно-подлинное ядро (принцип соответствия смысла реконструкции смыслу текста), развивалась бы по мере продвижения от одного уровня осмысления текста к второму.

По всей видимости, таковой движение мысли разрешил бы явным образом вскрыть диалектику исторического и логического применительно к проблеме интерпретации текстов. Структуралистский подход, убеждение в существовании общезначимого смысла текста, — смысла, что не зависит от внеязыкового контекста, и другие антиисторические концепции решения проблем интерпретации текстов являются по собственной сути односторонними, метафизическими. Кроме того анализ конкретного текста в окружающих его контекстах, применение, казалось бы, системного подхода будут внеисторическими, а значит, ненаучными (приближенными к обыденному знанию), если не используется значительным образом системно-исторический подход, сущность которого была раскрыта К. Марксом и Ф. Энгельсом еще в «Германской идеологии» и последовательное использование которого в теории интерпретации текстов (а следовательно, и в гуманитарном познании по большому счету) делает ее научно обоснованной. И действительно научный подход будет обеспечен только при, в то время, когда интерпретация текстов будет рассмотрена как неприятность истории произведения (история его «жизни») в зависимости от тех материальных предпосылок, каковые детерминировали его происхождение, т. е. в зависимости от истории судьбы людей, его создавших либо участвовавших в его трансформации, и в конечном итоге от истории общества. Данные о социальной обусловленности гуманитарного познания мы приобретаем через изучаемые тексты, учитывая комплекс знаний об условиях их развития. Эти знания снабжают учет материальных предпосылок, детерминирующих развитие текстовой предохраняют от односторонних ошибок и решений.

Еще раз хотелось бы выделить принцип актуализации. Ему отводится громадная роль. Актуализация есть предпосылкой (очевидно, не единственной, но одной из наиболее значимых) и определяет возможность понимания научных и литературных произведений (как прошлых культур, так и настоящих) современниками интерпретатора. Она кроме этого является условием «приобщения» познающего индивида к культуре прошлого. Принцип актуализации, помимо этого, требует «до-интерпретации», так как историческая интерпретация постоянно является неполной. Эти свойства актуализации имеют громадное значение при сопоставлении данной концепции с другими подходами в теории интерпретации. К примеру, сравнение подхода Визгина по это-

му основанию с концепцией Шлейермахера позволяет заключить, что они противоречат друг другу, поскольку Шлейермахер не ставил прошлой связи культуры и проблемы современности и видел возможность полного постижения смысла монумента. Кроме того более того, интерпретатор, согласно точки зрения Шлейермахера, может осознавать автора и его текст лучше, чем сам создатель осознавал себя и собственный творение.

Итак, задачей гуманитарного познания есть постижение смысла текстов, их познание. Познание, как мы полагаем, осуществляется при помощи построения моделей (реконструкций), в каковые смогут быть включены как приёмы объяснения и естественнонаучные методы исследования, так и своеобразные гуманитарные приемы истолкования текстов. Любая модель имеет объективно-подлинное ядро, которое снабжает соответствие смысла текста смыслу интерпретации, и оценочное знание о ядре, снабжающее адекватность гуманитарного знания. Адекватность модели имеется, следовательно, синтез конкретного, объективно-подлинного знания со знанием оценочным. Любой из двух компонентов модели опирается на собственную совокупность правил, причем для каждой конкретной интерпретации возможно выстроена модель, опирающаяся на правила, характерные лишь для нее. Но так как нас интересует в первую очередь философское изучение текстов, то должна быть сформулирована совокупность таких правил, каковые являются неспециализированными для любой конкретной модели. В случае если такая совокупность правил будет отыскана, то она может делать неоднозначную роль. С ее помощью, с одной стороны, возможно выстроена объективная реконструкция текста, а с другой — эта совокупность позволяет оценки уже произведенных ранее интерпретаций какого-либо текста.

Итог интерпретации в обязательном порядке обязан носить системный темперамент. Интерпретация есть неадекватной, в случае если при ее проведении не был использован какой-либо принцип (либо их подмножество) из совокупности правил и в случае если его восполняющее применение ведет к трансформации результата прошлой интерпретации (впредь до несоответствия). Итак, критерием адекватности интерпретации есть соответствие ее результата (в смысле когерентности) совокупности правил (неспециализированных, конкретных и оценочных) интерпретации. Эта совокупность правил делает оценочную и методологическую функцию. Она играет роль методологического и мировоззренческого регулятива при построении методики гуманитарного познания.

При таком подходе одной из самых основных неприятностей есть неприятность формирования «ядерного» знания. Разглядим ее по отношению к текстам, каковые являются монументами и смогут быть исходя из этого прослежены в развитии. Для текстов, не имеющих развития, эта неприятность более несложна и возможно взята в качестве частного случая. По окончании создания памятно

шика автором (либо коллективом авторов) он начинает собственную «жизнь» во времени от момента собственного создания до последнего изданного варианта. Он может подвергаться разным трансформациям переписчиками, издателями, редакторами, комментаторами, переводчиками — от малых отклонений от текста оригинала до фальсификаций. В разных текстах одного к того же произведения появляются не согласующиеся между собой места, вероятны кроме того несоответствия и совсем несовпадающие места. На объяснения как раз таких мест и нацелена прежде всего интерпретационная деятельность. Такие места Вик. П. Визгиным были названы «проблемными». Д. С. Лихачев именует их «текстологическими фактами», каковые получали такое значение только по окончании их объяснения.

Имеется кроме этого подход, опирающийся на введенное ,Д. С. Лихачевым положение о совокупности фактов: «Серьёзны не столько отдельные факты, сколько их сочетание, их совокупность» [49, с. 51]. Изучение совокупности таких фактов должно быть ^комплексным. Эта установка Д. С. Лихачевым была названа принципом комплексности, что был использован в текстологии еще А. А. Шахматовым. Но Д. С. Лихачев придает

«Ядерное» знание должно быть конкретным, объективно-подлинным знанием о смысле произведения, о истории его развития и о материальных условиях, воспроизводящих настоящую историю бытия этого произведения. Оно формируется под действием совокупности правил. В «Текстологии» Д. С. Лихачева вводятся правила: применения лишь растолкованных фактов; индивидуальности фактов, системности фактов; комплексного изучения фактов, совокупностей фактов и всего произведения

А 3.1 Социально-гуманитарное знание — Философия науки для аспирантов


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: