Сто двадцать шесть часов

Отечественное сражение за Джержаков продолжалось сто двадцать шесть часов, сто двадцать шесть часов, в течение которых практически не прекращались рукопашные битвы, прерываемые только на пара часов, в то время, когда ночь подвешивала над горами необычно оранжевую луну. Ее рыжий свет оживлял небо феерической судьбой. Тучи были выполнены мягкостью и грацией цветов весёлых занавесей.

Данный свет плавал между вершин и чуть доходил до отечественного откоса, скрытого в глубине равнины. Мы применяли это маленькое затишье, дабы вырыть могилы в меловом, белом как известь, грунте. Мы положили в том направлении окоченевшие тела десятков отечественных товарищей, скрестив им руки, как на надгробных монументах в ветхих соборах.

У нас сжималось сердце, в то время, когда мы лопатами бросали почву, которая накрывала сперва ноги, после этого грудь, после этого исчезало лицо. Мы трудились скоро. Так как любой из этих убитых был чей-то брат, чей-то ветхий спутник, товарищ по страданию, вере и славе.

Остаток ночи мы косили кукурузу, что простиралась между отечественными позициями и лесом. Тяжелые стебли поднимались на полметра выше головы стоящего человека. Именно поэтому русские имели возможность незаметно подобраться к нам и в любую секунду застать нас неожиданно. Мы ползали в темноте, вооружившись косами и серпами. За пара ночей мы метр за метром расчистили целый участок.

Это была малоприятная работа, по причине того, что русские также гуляли в том месте. Иногда все окрестности оглашались звуками выстрелов от стычек с ними. Но с четырех часов утра нужно было укрываться в мелких бункерах. Первые зеленые проблески скользили между горами и гладили головы подсолнухов на новых могилах прошедшей ночи. В данный час в большинстве случаев уже начиналась заваруха.

***

Сопротивление под Джержаковым становилось все более ожесточенным. Мы были плохо сдавлены неприятелем, без мельчайшей возможности отхода. Нам было нужно принять решительные меры, дабы освободиться от этих объятий. Мы решили дать основной бой на юго-западном направлении, внизу, в том месте, где неприятель был самый агрессивен. Колхоз так же, как и прежде находился в зоне его атаки. Каждую ночь мы имели риск быть смятыми и стёртыми с лица земли на отечественном бугре.

Контратаковать русских, кидаясь на них сверху, означало тогда дать согласие с утратой половины батальона. И итог был бы мал, учитывая, что в ста метрах от хат, в конце кукурузного поля текла речка, за которой поднимался лес. Никоим образом мы не перешли бы реку и, основное, не имели возможность очистить данный бугор фронтальной атакой.

Мы обратились к нашим добровольцам, отличавшимся сочетанием хитрости лисы с храбростью льва. Мы, начальник Легиона и я, представили весьма наглое ответ: просочиться через северный проход, глубоко вклиниться на запад через лес, дабы выйти в тыл к русским, нападать их и отбросить на отечественные позиции под Джержаковым.

Неосуществимые атаки неизменно успешны, потому, что никто не думает о самозащите и самосохранении. Юноши из Молодежной (Юнкерской) Роты спустились в ущелье. Они прошли наискосок под деревьями. Прошло два часа, в то время, когда мы ожидали их атаки.

Она не удалась. К полудню отечественные бойцы показались удрученные: местность была очень сильно пересеченной; советские дозоры шныряли в лесу. Офицер вычислял отечественный замысел неосуществимым и по собственному праву разрешил приказ свернуть набег.

И, однако, нужно было в обязательном порядке совершить эту операцию.

Неприятель наседал все больше. В случае если мы не нанесем решительный удар по нему, его нанесет по нам он. Нужно было выбирать: попытаться либо утратить все. Я снова поболтал с добровольцами, и в полном составе мы снова послали людей в рейд. Тот офицер, убедившись в необходимости действенного удара, принял руководство. Я поболтал с ними тихо перед выступлением на дне прохода.

Глаза этих ребят сверкали воодушевленным светом. Кое-какие из них лишь утром взяли Металлические Кресты и горели жаждой воздать им честь. Они выступили. Некое время, очень мало, мы видели их в бинокль.

Снова прошли два часа. Было пять часов вечера. Красные, с целью во второй раз овладеть колхозом, ринулись в наступление со своим простым боевым кличем.

Второй крик, пронзительный, крик более узкий, ответил им. Чуть красные показались, как отечественные юные парни, ожидавшие момента, затаившись у них за спиной, ринулись в наступление! Они ринулись в воду, как настоящие львы!

Коммунисты осознали, что окружены. Большая часть, не зная что делать, побежали прямо на отечественные пулеметы либо ринулись на землю у изгородей. Многие сдались, настоящие гиганты с раскосыми глазами, похожие на горилл, их крошили прикладами отечественные мальчики с девичьей ласковой кожей.

Увы! Добрая половина из этих солдат-детей были убиты на выходе из чащи либо при переходе реки. Их щуплые тела плавали под водопадами. Мы взяли верх, но ценой данной победы была самая чистая, самая свежая кровь.

Каждый из наших юных храбрецов стоил больше, чем куча мохнатых военнопленных с желтыми и плоскими головами, с твёрдой щетиной, каковые дрожали, сидя на корточках в подвале школы.

Но данный ожесточённый контраст совершенно верно устанавливал значимость и значение дуэли: либо Европа, утонченная двадцатью столетиями цивилизации либо эти азиатские орды, дикие, звероподобные, с минами из под собственных красных советских звезд. Отечественные юные добровольцы сделали собственный выбор: они погибли кроме этого геройски, как и ветхие солдаты, за тот идеал, что сверкал в их глазах.

***

Красные, обескровленные данной операцией, откатились в лес к юго западу и-западу. Они больше не осмеливались вступать врукопашную в этом секторе, усеянном трупами их соплеменников.

Пара мерзких свиней бродили перед советскими позициями, дерзко пожирая тлетворные тела, скоро разлагавшиеся под солнцем. Русские с завистью наблюдали на этих поросят-некрофилов, копавшихся в двадцати метрах от них в зеленых кишках их собратьев. Было видно, что они горели жаждой привлечь к себе этих ужасных тварей. Наконец, им удалось схватить одного. Мы услышали их весёлый крик. Коммунистический каннибализм практиковался при помощи этого животного.

***

Мы взяли о положении этих узких любителей поросятины все недостающие подробности. Один из отечественных санитаров, некто Броэ, попал в плен, пробуя извлечь одного из отечественных раненых, упавшего на берегу реки. Красные отвели его от поста к посту. Он выучил раньше русский язык, как и много отечественных солдат. Как и они, он был ловкий небольшой. Балагур, он болтал и болтал. Наконец, его провели в тыл. Он успел установить позиции неприятеля и его численность. Темнота наступила на протяжении марша. Дорога шла на протяжении глубокой расщелины. Отечественный санитар прыгнул и покатился в пропасть. Зря красные стреляли, названный выше Броэ убежал!

Он плутал десять раз. При первых лучах зари мы заметили голову, которая вынырнула из болота, в полусотне метрах перед нами. Это был отечественный юноша! Он подполз к нам, целый в грязи, позеленевший, как нигерийский гиппопотам. С этого момента русские взяли атаку на западе, отечественная пушка обстреляла их позиции в лесу.

Оставались дубовые рощи, расположенные над нами на юго-востоке и откуда коммунистический батальон очень сильно обстреливал нас из минометов. Мы должны были укрываться от восхода солнца до ночи в отечественных окопах в меловом грунте либо около хат. Отечественный начальник, постаравшись сделать маленькую разведку, взял три минометных осколка.

Нужно было в обязательном порядке очистить эти высоты, свергнуть оттуда этих дьяволов, как говорили в отряде. Одна из отечественных рот превосходно реализовала это, отбросив русский батальон со всем его оружием.

Но мы дорого заплатили за эту атаку. Гранатой был убит национальный начальник рексистской молодежи и судья Джон Хагманс, бывший студент-коммунист в Брюссельском университете, обратившийся в отечественную веру и ставший глашатаем величия отечественных ветхих Нидерландов и эпическим проводником, страстно любимым новым поколением.

***

Джержаков был отпущен только частично. Ежедневно рейды и наши вылазки оттесняли неприятеля. Но чуть отечественные воины доходили к хатам, как пламя возобновлялся в ста метрах сзади них. Они чуть успевали укрываться в блиндажах. Соперник отступал, после этого возвращался, как какой-то аккордеон смерти. Советские снайперы засели на деревьях, похожие на ягуаров. Время от времени мы вычисляли их, шепетильно прицеливались: тело падало на землю, разламывая ветки.

Но большая часть этих снайперов-древолазов были неуловимы. Одной дюжиной они тормозили любое отечественное выдвижение. Нереально было сделать и десяти шагов на полуоткрытой местности. Джержаков был окружен этими стрелками, неординарно ловкими и весьма ценившими собственные пули.

***

Но это неприятное событие не имело возможности поменять главного: Джержаков был спасен, русским не удалось отбить данный проход, нужный для их атак.

Мы были единственными, кто сохранил выдвинутую в юго-западные кавказские леса позицию. В остальных местах везде было отступление. Джержаков остался как таран, вбитый в советские боевые порядки. Как раз тут в октябре было предпринято последнее наступление на Западном Кавказе.

Отечественная дивизия скатывалась к югу. Мы принимали участие в этом продвижении по окончании того, как нас укрепили частями дивизии СС «Викинг». В последних числах Августа в один солнечный сутки мы покинули могилы отечественных убитых и отдельными отрядами с опаской двинулись через дубравы на запад, где еще бродил неприятель. Отечественная несколько наткнулась на долгую цепь советских солдат. Их было больше, чем нас. Они прошли по гребню в нескольких метрах над отечественными головами, не догадываясь о отечественном присутствии в кустах.

Через два часа марша мы дошли до маленькой деревни, что протянулась золотистым пятном между двух громадных светло синий гор: это была станица Кубано-Армянская, громадный населенный пункт на расчищенной в кавказских джунглях и удобренной в царские времена перегноем почва одним племенем беглых армян. На бревнах перед хатами без движений сидели, похожие на необычного вида призраков мальцы со сливового цвета лицами, с мелкими головами неспокойных филинов.

Армения

Сентябрь 1942 года был месяцем затишья для дивизий, сражавшихся на Западном Кавказе. Наступление немцев во второй половине августа провалилось из-за недостаточного количества армий, нужных чтобы открыть проход и обеспечить нужный контроль завоеванных территорий в лесах, это было наступление в пустоте. Но данный легкий марш закончился. Неприятель терпеливо подождал, в то время, когда мы пройдем тысячу двести километров и завязнем в джунглях, дабы нанести ответный удар. В то время, когда мы были зажаты в ущельях и горных теснинах, отрезанные от отечественных тылов километрами мрачных лесов, вот тогда и началась ожесточённая, наглая, довольно часто невидимая и неизменно смертоносная партизанская война.

Нужно было отступать во многих местах. После этого нужно было ожидать подхода подкрепления, без которого нереально было двигаться вперед.

Вот мы и ожидали. Армянская станица Кубано-Армянская была захвачена одной из отечественных рот в тот же сутки, в то время, когда мы штурмом забрали Джержаков. Неприятель не оказал сопротивления, разрешив оттеснить себя за опушку. Фронт стабилизировался на границе леса.

Мы ни при каких обстоятельствах не видели аналогичной деревни. Избы не были приклеены к почва, как в степи. Они держались на замечательных сваях из-за боязни диких животных, что, выходя из леса зимний период, бродили и разбойничали в равнине. На высоте этих свайных построек армяне были в безопасности. Хлева были на высоте пяти метров. К домашним животным меры безопастности были громадными, чем к детям и женщинам.

С трудом скот поднимали в эти хлева, где он проводил снежные месяцы в самообладании, в то время как у подножия выли орды голодных волков.

***

Обитатели в точности сохранили нравы народностей Малой Азии. Дамы были с тёмными, как уголь, громадными глазами, вытянутыми как миндаль, как это возможно видеть на керамических изделиях острова Крит. Они жили среди миллионов мух, часами вращая пальцами ног тонкостенную вытянутую бочку, полную молока и подвешенную на веревке к потолку. По окончании полудня для того чтобы действия они извлекали из сосуда полудикое масло. Это было молоко буйволиц, медлительных спутниц огромных тёмных быков, чьи шеи висели до почвы как змеи боа.

В деревне выращивали все ту же кукурузу, блестящие початки которой крестьянки сушили на земле прежде, чем высвободить их от мягкой лиственно-волокнистой оболочки.

Пейзаж был еще более впечатляющим, чем в Джержакове. В то время, когда мы спускались с дозорного рейда на исходе дня, мы вынуждены были останавливаться раз двадцать, так гор и великолепие неба поражало нас.

Горы поднимались ярусами, у каждой был собственный цвет, переходящий от золотого и красного и от красного к пурпурному и фиолетовому. Громадные громады скал против света были уже тёмными, но какой-то мягкой черноты, похожей на бархат.

Кубано-Армянская в глубине равнины погружалась в синеватый полумрак. Белые шлейфы нескольких вечерних огней еще плавали над трубами.

Мы спускались медлительно, постоянно смотря на ослепительные цвета, что обрамляли скалы и деревню, которую окутывала светло синий тень.

Дабы дойти до КП 97-й дивизии, нужно было преодолеть километров пятнадцать по вершинам гор. Я ехал на низком русском коне, что цеплялся, как горный козел, за самые узкие выступы. Глубокие пропасти впечатляли. И в конце – завершающая панорама: огромный провал, обставленный горами в тысячу метров высотой. В самой глубине светился квадрат желтого цвета. Вот в том месте и была деревня.

Дабы добраться в том направлении, нужно было идти час. Конь впечатывал собственные копыта в горов, как крюки.

Позже мы доходили к бледно-зеленому потоку, бурному и ледяной свежести.

***

Скоро сообщение стала неосуществимой. Красные, видя, что отечественный напор дремал, перешли от обороны в наступление, но не кинув против нас целые батальоны, как в Джержакове, а просачиваясь малыми группами через дикие леса, где вековые дубы, сломанные ураганом, переплетали собственные почерневшие стволы, где чёрные заросли готовься для засад.

Отечественные дозоры еле передвигались в этом густом лесу, секреты которого не были нанесены на карты.

К счастью, местное население было настроено очень антибольшевистски. Кое-какие из отечественных армянских крестьян уходили на пятнадцать-двадцать километров от станицы: через два дня они снова возвращались, ведя нам долгую цепь воинов Красной Армии. Неприязнь, которую испытывали эти крестьяне к советскому режиму, изумляла нас: бедные, кроме того несчастные, жалкие, они должны были бы соблазниться большевизмом. Они же, наоборот, были в шоке от него и рисковали собственной судьбой ежедневно, дабы оказать помощь нам бороться с ним. Один ветхий, совсем седой крестьянин, осужденный красными на много лет принудительных работ, проявлял к нам очень фанатичную преданность: обутый в легкие сандалии из свиной кожи он пролезал везде, везде сопровождая отечественные дозоры.

Многие из отечественных армянских проводников попали в руки коммунистов и были стёрты с лица земли. Но боевой дух деревни не упал.

***

Но это не мешало ухудшению отечественного положения, становившимся все более шатким. Неприятель был нигде и везде. Мы совершали многодневные разведывательные рейды. Мы глубоко проникали в сектор размещения неприятеля, не подмечая ни одного удирающего силуэта. Но на следующий сутки на подходах к нашей станице очередь из «Паши» косила многих людей.

В итоге мы были полностью окружены невидимыми неприятелями, каковые, как кабаны забирались в логовища и жили, питаясь грабежами и дикими яблоками.

Сообщение с дивизией была сейчас лишь по радио. Сообщение с тылом потребовало регулярных экспедиций, на каковые всегда отряжали половину батальона.

Нам предстояло на собственной шкуре выяснить, что такое партизанская война на азиатский манер.

В дозоре

Численность воинов мало означала в войне засад и западни, развязанной в глубине кавказских лесов. За пара секунд трое ловцов, спрятавшись в лесных зарослях, расстреливали целый дозор. Сразу после нападения они прятались, дабы на следующий сутки поставить новую ловушку в другом месте.

Снабжение должно было идти нам от станицы Ширванской за двенадцать километров от отечественных позиций в Кубано-Армянской. Два раза в неделю пара повозок, запряженных волами, двигались от деревни Папоротники, после этого через густой дубняк еще пять-шесть километров. Дорога была узкой, заросшей. Она проходила через зажатую в горах речку, древесный мост через нее был уничтожен. Обоз спускался до каменистого русла потока и следовал по нему сотню метров, дабы снова углубиться в рощи величественных дубов и заросли кустарников.

в один раз русские, каковые были в засаде, подпустили быков до двух метров от своих кустов. Очереди свалили отечественных людей, убили животных. Лишь двое из отечественных воинов смогли ринуться в чащу, другая часть сопровождения была убита без мельчайшей возможности сопротивляться.

С того момента нам было нужно отправлять два раза в неделю половину отечественных людей навстречу обозу в Папоротники. С двух сторон отечественные люди методично прочесывали лес.

Мы ожидали в тревоге. Конвой должен был, как в большинстве случаев, прибыть к шести часам вечера. Мы не отрывали глаз от лесной просеки, через которую выходила лесная дорога.

Внезапно раздалась пальба: автоматные очереди, разрывы гранат прокатились до конца равнины. Мы видели, как выскочила одна повозка, после этого другие галопом скатились с горы. К санчасти привезли запыхавшихся раненых.

С завтрашнего дня нужно было снова идти в дозор к Папоротникам. Отказаться от данной дороги означало сдаться. Люди уже ненавидели эту чащу леса. Тогда я поднялся во главе воинов, снабжавших сообщение. Я шел в первых рядах на двадцать метров, дабы избежать ловушки для всех. С облегчением набрались воздуха мы, в то время, когда, наконец, дошли до яблоневых и сливовых садов Папоротников, спокойствия и границы изобилия.

***

Кроме того в нескольких десятках метрах от отечественных изб коммунисты часами, как кошки, выжидали собственную добычу. Мы имели возможность отдыхать лишь одетыми, с автоматами у тела. Курильщики, какими бы заядлыми они не были, не торопились пробираться к плантациям армянского табака.

в один раз днем один из отечественных поваров захотел вырыть пара картофелин на поле у леса. В ельнике залегли красные. Выстрел, и он упал с простреленной ногой. Мы слышали крики несчастного раненого. С двумя бойцами я ринулся на выручку. Эти палачи тащили его через каменистую почву и корни. В то время, когда я практически догнал их, они, должно быть, бросили его. Но в то время, когда я склонился над отечественным несчастным товарищем, он взглянуть на меня собственными прекрасными глазами, полными слез: у него изо рта булькал поток окровавленных пузырей. Коммунистический патруль, перед тем как бросить его, проткнул ему грудь дюжиной ножевых ударов. Он агонизировал. Его раны дрожали и раскрывались, как живые.

Полчаса он сопротивлялся смерти. Нам было нужно накрыть ему лицо противопожарной маской, так мухи кружились около его окровавленного рта. Последний раз содрогнулась кровавая пена, он что-то сообщил детским голосом, каким в большинстве случаев говорят умирающие.

Мы похоронили его, как и других, на вершине пригорка. Это мелкое кладбище мы обнесли здоровыми кольями, дабы обезопасисть от диких животных. Но кто были больше животные: лесные животные либо коммунисты, каковые, отказываясь от открытого боя, затаивались как убийцы, дабы выследить собственные жертвы?

***

Заканчивалась подготовка нового наступления немцев.

Ежедневно незадолго до восхода солнца сходу по тройкам прилетали советские самолеты для разведки. Их появление ни при каких обстоятельствах не продолжалось больше нескольких мин.: время от времени мы сбивали один либо два, и они огненными зигзагами падали вниз в то время, как парашютисты зависали над лесом.

в один раз утром в первых числах Октября десятки «Юнкерсов» прошли над отечественными головами и спикировали на Джержаков. Они возвращались с часовым промежутком. С громом содрогались горы. Осеннее наступление началось.

В конце дня 8 октября 1942 года мы выступили также. В последний раз мы заметили в глубине равнины станицу Кубано-Армянскую, в синеве первых теней приближающегося вечера. В том месте, между здоровых черноватых кольев частокола, около которого будущей зимний период будут крутиться нервные лапы и голодные морды волков, остались отечественные павшие. Зеленые горы то в том месте, то тут вздымали коричневые сполохи и красные, осенние знамёна, поблескивавшие в золотистых огоньках сумерок.

Позже настала ночь. Мы негромко продвигались до утра, под кровом величественных дубов в обрамлении серебристых танцующих огоньков миллионов звезд.

горы и Джунгли

Октябрьское наступление 1942 года на Кавказском фронте вынудило себя ожидать. Началось оно в нездоровой воздухе. Главное руководство в августе месяце решило атаковать этот массив на двух флангах: с юго-востока по реке Терек в направлении бакинской нефти и на юго-западе на отечественном участке в направлении Батума и турецкой границы.

Битва на Тереке была ожесточённой, но не принесла ощутимых результатов. Бронетанковые дивизии Рейха были остановлены под Суровым. В октябре они больше не продвинулись.

Отечественное наступление на Адлер кроме этого провалилось. Октябрьское наступление не имело цели достигнуть Грузии и Транскавказской магистрали, оно было нацелено на Туапсе, на контроль и Чёрное море над нефтепроводом к нему, к этому порту. Данный нефтепровод был толщиной не более тела ребенка, и вот за эту тёмную трубу нам предстояло биться семь дней.

Единственными неподоженными нефтяными скважинами, завоеванными Рейхом, были скважины Майкопа. По большому счету, нефтяные месторождения были находятся в Нефтегорске, между Майкопом и Туапсе. Красные заминировали сооружения. Нефть вытекала , густым потоком охватывая все ручьи, покрывая коричневым травы и камыш. Немцы своим организаторским гением ринулись восстанавливать нефтедобычу. Это были весьма богатые пласты. Они именно доходили для потребностей авиации. В то время, когда мы прибыли утром 9 октября в Нефтегорск, мы были полностью поражены, видя, что за полтора месяца сделали германские инженеры. Просторные, с иголочки, кирпичные сооружения были полностью закончены.

Но нужно было дополнить эту работу, захватив нефтепровод до Туапсе для того, чтобы миллионы литров полезной жидкости смогли систематично вливаться в танкеры на Черном море. Это было делом воинов. Осеннее наступление должно было бы стать операцией как военного, так и экономического значения. Это был не первый и, без сомнений, не последний раз, в то время, когда тысячи воинов погибнут за одно нефтяное месторождение.

***

железнодорожный путь и Большая дорога от Майкопа до Туапсе пребывали под замечательной защитой красных, они кроме этого прекрасно, как и мы, осознавали важность этого нефтепровода. На заслоны Советов в первых числах Октября 1942 года были брошены бронетанковые части Рейха, но они не смогли их преодолеть. Тогда Главное руководство кинуло лучшие дивизии, к каким относились и мы, в одну весьма умно задуманную операцию: через поросшие лесом горы, что возвышались на тысячу метров и более и были без всяких дорог, десятки тысяч пехотинцев, подтянувшиеся с юга и востока, прорубят просеку топорами; они неспешно обойдут неприятеля позади и соединятся у него за спиной, на дороге в Туапсе, в двадцати, после этого в сорока и пятидесяти километрах за Нефтегорском.

Отечественная дивизия егерей, специализировавшаяся на горных операциях, увлекла нас за собой. Мы покинули нефтяной бассейн под проливным дождем. По окончании двух часов марша, в грязевой топи мы подошли к громадным горам, снова позолоченным солнцем.

Фантастически заросшие леса складывались из величественных дубов, каковые никто ни при каких обстоятельствах не вырубал, и миллионов диких яблонь, распространявших прекрасный кисловатый запах.

Мы пробрались к вершинам. У красных был в том месте громадный лагерь, еще усеянный трупами. Через просветы мы видели внушительную панораму дубовых лесов, так же, как и прежде зеленых, усеянных, как мухами, золотой листвой диких яблонь, побежденных в осеннюю пору.

Мы пошли по склонам. Лошади скользили копытами десять-пятнадцать метров. Мы держались за корни. Расположились на отдых в палатках на мелком хуторе со забавным заглавием Травалера. Свыше сотни воинов погибли в атаке за эти пара затерянных хижин. Это был последний хутор. По окончании него лес поднимался на многие десятки километров, дикий, как джунгли Конго.

***

В первую очередь, армия вести войну топорами, заступами и пилами. Передовые отряды выслеживали и километр за километром теснили неприятеля. За ними много саперов прямо в горах пробивали дорогу, мощеную из всего, что было среди самых помех и трудных препятствий. Это было поразительно. Эта дорога была вымощена десятками тысяч кругляка и прицеплена к карнизам над головокружительными пропастями. Самые замечательные гусеницы имели возможность применять данный путь на многие километры впредь до вершин. Через каждые двести-триста метров террасы делали изгиб, дабы обеспечить разъезды.

По мере продвижения использование автомобилей выяснилось затруднено, и от него отказались. Всё, включая питье, навьючили на пояснице людей. Цепи носильщиков сновали ночь и день.

Отечественная дивизия привезла с собой огромное количество ослов, красивых вьючных животных. Сами мы сохранили нескольких лошадей. Но наверху не было никакого горного пастбища. У нас не было больше ни охапки фуража, ни единого зернышка овса. Не в состоянии кормить животных, поводыри кормили их ветками берез. Топоры непрерывно стучали по стволам. Сотнями падали красивые деревья, лишь только чтобы у них обрубили ветки и сучья. Животные жадно поглощали эти связки зеленого хвороста. Но их бока вваливались с каждым днем все больше.

В то время, как саперы пробивали эту дорогу к Туапсе, погонщиков ослов и тысячи егерей ожидали в самодельных шалашах.

Рождались настоящие лесные города. У каждого немца в сердце живет горная хижина. Кое-какие из этих мелких строений были настоящими шедеврами изящества, прочности и комфорта. Каждое имело собственный имя. Самую жалкую также крестили с юмором.

Осень была красива. Мы принимали пищу перед собственными лесными хижинами среди наскальных растений. Мы кроме этого соорудили скамейки и деревянные столы. Одно только солнце пересекало листву. Зря вражеские самолеты искали отечественные расположения. Вечером мы видели вдалеке, в глубине равнин, полыхавшие огни вокзалов ЖД ветки Майкоп-Туапсе. Поезда светились в огне на пятнадцать километров! В бинокль мы легко различали тёмные каркасы и ярко красные квадраты каждого купе. Отечественные «Юнкерсы» делали невыносимой жизнь силам СССР.

На краю леса сапёры и передовые группы добрались, наконец, до лесной дороги, через три километра соединявшуюся со известной громадной дорогой к Тёмному морю. Красные отчаянно сопротивлялись, самые высокие высоты были забраны только по окончании ожесточённых рукопашных схваток: на порыжевшей почва лежало большое количество наполовину обуглившихся от лесного огня трупов.

Вся отечественная дивизия всколыхнулась для первого удара. Мы прошли по импровизированной тропе, проложенной гением. На каждом повороте юмористические указатели, весьма талантливо нарисованные, обозначали опасности, но, очевидные и без них. Ослы, нагруженные коробками с снарядами либо кухонными котелками, скатывались по склону, катились в адскую кутерьму и разбивались о скалы в ста метрах внизу от отечественных сапог.

Мы вышли к равнине и к дороге дровосеков. Она шла прямо, как линейка, между двух скалистых холмов. Уже семь дней красные поливали огнем данный проход. Германские дозоры, постаравшиеся пробраться к вражеским позициям, были стёрты с лица земли.

Ежедневно «Штуки» громили русские упрочнения. В тот сутки эта дробилка была такой сильной, что мы смогли достигнуть вражеских траншей, перевоплощённых в страшную мясорубку.

Вечером с одним из отечественных офицеров мы дошли до скопища остатков трупов, собранных за чемь дней. Они были в состоянии ужасного разложения. Одна цепь русских, сраженная очередью, в особенности впечатлила меня. Они сложились друг на друга, как карточный домик. В собственных разложившихся, сгнивших пальцах любой держал еще собственную винтовку.

В шесть часов утра я захотел сфотографировать эту мрачную картину.

В момент, в то время, когда я наблюдал в глазок аппарата, мне показалось, что одно из тел легко пошевелилось. Определенно, тысячи ужасных желтых червей копошились на нем. Я захотел все же убедиться в собственных подозрениях. Труп, показавшийся мне ожившим, был с закрытым капюшоном лицом. Я подошел с пистолетом в руке и быстро скинул капюшон. Два обезумевших от кошмара глаза посмотрели на меня.

Это был большевистский проводник. Он уснул в этом гнилье незадолго до и черви покрыли его. При нем было завещание, в котором он информировал, что, будучи иудеем, он готовься на все, дабы отомстить за иудеев.

Страсть людская бесконечна…

***

«Юнкерсы» очень сильно, невообразимо разбили место соединения лесной и громадной дороги к морю. Много трупов советских воинов заполняли все пулемётные гнёзда и окопы. Кое-какие из них сжимали еще в почерневших руках медицинские бинты, раскрученные через чур поздно. Один офицер, раненый в ногу, лишь успел спустить штаны и упал убитый в собственном пулеметном гнезде головой вперед. Его беловатый зад, по которому ползали много кишащих гусениц, белел на поверхности почвы.

Троим молодым германским дозорным удалось в начале операции, другими словами дней на двенадцать раньше, пробраться до скалистых берегов речки между русскими упрочнениями. Их тела лежали на камнях, с обширно открытыми глазами и ласковыми рыжеватыми бородами на лицах. Высохшие ребра уже проткнули зеленые гимнастерки.

Мы дошли до пресловутой дороги на Туапсе. Деревня на перекрестке представляла собой лишь череду огромных воронок. Под линией железной дороги любой мелкий туннель, предназначенный для стока горной воды, был перевоплощён русскими в узкую больничную палату. Раненные, кинутые уже два дня назад в этих ледяных коридорах, все погибли на носилках, без медицинской помощи.

До плотины текла прекрасная речка. Я постарался искупаться, но скоро выпрыгнул из воды: в воде плавали разлагавшиеся полузатонувшие трупы, с каждым взмахом руки я наталкивался на какой-нибудь из них.

Мы совершили ночь, уснув прямо на земле среди вони этих останков, каковые, лучше чем какие-либо молитвы и клятвы, показывали нам бренность отечественных людских тел…

пропасти и Ураганы

То, что мы овладели в августе 1942 года протяженным участком дороги из Майкопа до Туапсе, было серьёзной победой. Оставалось преодолеть каких-то двадцать километров и достигнуть громадного нефтяного порта-терминала на Черном море. Мы приближались к цели.

Нам дали только одну ночь на передышку. Со следующего дня мы снова покинули громадную дорогу, дабы начать вторую операцию по обхвату неприятеля по лесам. Мы прошли пара километров по дну равнины, до диких дубовых зарослей. Ливень лил потоком. Земля, усеянная гниющими телами, стала плохо вязкой.

У нас не было никакого снаряжения, как у альпийских частей: ни маленьких курток, ни толстых подкованных башмаков. Отечественные долгие шинели тащились по грязи. Мы довольно часто падали на скользкой почва. Продвижение для нас в этих мокрых перепутанных джунглях было мукой . Люди падали в расщелины.

Добравшись до вершины одной горы, мы заметили тот самый нефтепровод. Он проходил по средней высоте с одной стороны ущелья на другую. Наоборот, на гребне гор, закрепились русские. Их линии окопов были на высотах, над нами. В то время, как одна часть отечественных людей продвигалась по изгибу ущелья, я устроился верхом с автоматом на толстой тёмной трубе и продвигался вперед небольшими толчками. В полусотне метрах подо мной разверзлась пропасть. Я благополучно достиг противоположного склона и за мной целая кавалерия добровольцев, обрадовавшихся такому виду верховой езды!

***

С наступлением вечера мы смогли уже добраться на вершины занятых неприятелем гор, на них кроме этого обрушились германские егеря. Русские был казнены на месте в собственных узких окопах.

Мы чуть успели установить палатки на этом гребне, как разразилась первая громадная осенняя гроза. Палатки представляли собой мелкие брезентовые треугольники, натянутые в середине колом, и они являлись индивидуальным плащом для взвода. Дабы поставить палатку, достаточно было приладить четыре таких брезентовых куска и зафиксировать их на колышке, покрыв пространство два на два метра. Но эти четыре куска укрывали четверых, так что вчетвером нужно было влезть на данный клочок, к тому же с имуществом. Дополнительная сложность была в том, что днем ее нужно было складывать, дабы любой имел возможность накрыться своим собственным плащом, составлявшим часть таковой палатки.

У нас не было ни соломы, ни сухих листьев, на каковые возможно было бы лечь, ничего, не считая мокрой почвы. Всю ночь выл лес; мы были именно на вершине горы. Потоки дождя, снега и града в любую секунду имели возможность снести отечественные хрупкие укрытия. Вода протекала через дырки в брезенте, износившегося за полтора года, и подтекала к лицу. В данной буре слышались крики людей, чьи палатки сносило. Промокшие до костей, они нервничали, бранясь.

***

В конце полдня на горе было окружено большое количество советских воинов. Их отправили на нас ночью. Они образовали жалкое стадо около отечественного бивака. Большей частью это были худенькие паренеки из Краснодара, около шестнадцати лет, насильно направленные в Туапсе, где они расквартировались на четыре дня, именно, дабы обучиться пользоваться винтовкой. Ноги у них были разбиты толстыми военными башмаками. Большая часть кинули их и продолжили путь босиком по грязи. Не имея ни мельчайшей хижины, где бы возможно было пристроиться, они сгрудились под ливневым дождем, промокшие, подавленные и сломленные.

С утра, с поразительным равнодушием славян они начали переворачивать во все стороны трупы собственных соотечественников, убитых поблизости. Через час тела были полностью обнажённые. Военнопленные натянули на себя не только рубахи и гимнастёрки мертвых, но и носки а также кальсоны. В то время, когда колонна военнопленных отхлынула назад, она оставила нам в компанию долгие последовательности совсем белых тел, потоками поливаемых дождем.

***

Буря продолжалась три дня. дождь и Снег смешались и валились с небес снопами. Мы постарались разжечь пламя в отечественных мелких палатках, но дрова были скверными. Получался только едкий дым, дравший нам глаза и горло. И ночь и день без передышки плакала буря, переворачивая палатки и попадая через униформу. У большинства солдат не было плащ-палаток и им приходилось забиваться во всякие дыры, прижавшись друг к другу.

В первоначальный сутки мы смогли добраться до вершин холмов на отечественных последних лошадях. Отстеганные дождем, они бросали на нас отчаянные взоры. В последнее утро, немного открыв тент, я встретился с ними на согнутых передних ногах, валившимися от страдания и изнурения…

Трупы русских были более мертвенно-бледными, чем когда-либо: низ животов начинал цвести ласковой свежей зеленью. Постоянное присутствие этих совсем обнажённых мертвецов около в финише-финишей взбесило нас: мы пинками сталкивали их с карнизов гор одного за другим; они падали плашмя на пятьсот метров вниз, в воду и грязь пропастей…

***

Отечественный изнурительный подъем, ночи и дни страданий на гребнях, сметаемых ураганом, не принесли нам полностью ничего. Мы получили приказ возвратиться на дорогу в Туапсе, дабы достигнуть лесов на юге По другому пути. Одуревшие от усталости, мы снова пересекли нефтепровод и расположились лагерем в обратную сторону в равнине.

Громадная дорога к морю была усеяна обуглившимися упряжками русских. Везде мёртвые лошади были раздавлены немецкими пушками и бронетехникой: они образовали одни только лужи, где плавали их шкуры.

Артиллерия трудилась мощно. Советские самолеты ныряли на нас, достаточно неудачно бросая собственные бомбы. Достаточно сильная река с заглавием Пшишь текла слева от нас между высоких серых и рыжих скал. Мы прошли через них на лодочках, прицепленных к плотикам, каковые привезли нас ко входу в ЖД туннель в сторону Туапсе.

27 hour timer


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: