Структура самоотдачи: ii

Возвратимся к нашим главным понятиям. Основное различие, проводимое в теории самоотдачи,- это различие между переживаниями, каковые испытываются нами легко как страдание либо наслаждение, и переживаниями, которым характерна некая активность. Всякого рода хаотичные, судорожные перемещения нельзя признать деятельностью, но все, что обнаруживает тенденцию к достижению некоего результата, нужно считать такой, не имеет значение, идет ли наряду с этим обращение о каких-либо телесных перемещениях либо же лишь о мысли. Лишь деятельность возможно неудачной, и любая деятельность чревата риском неудачи. Верить во что-то — значит осуществлять мысленное воздействие. Вы не имеете возможность верить, либо не верить, только пассивно переживая; из этого направляться, что вы имеете возможность верить лишь в то, что в принципе может оказаться фальшивым. Таков, кратко говоря, мой тезис; сейчас я разверну его в некоторых подробностях.

В самом широком смысле любой жизненный процесс, включая кроме того жизнь растения, может потерпеть неудачу. Но потому, что тут меня интересуют только вопросы, относящиеся к методам нахождения истины, я ограничусь процессами сознательного успехи знания. Однако мне все-таки придется тут пара дополнить сообщённое мной в прошлом параграфе по поводу научного открытия описанием того, как приобретается знание на более низких уровнях, именно на уровне восприятия и неартикулированного научения. Это описание включит все активное, эпикритическое, знание, но исключит чисто пассивное, протопатическое, сознание, которое я классифицирую как субъективное.

Любой акт фактуального познания предполагает кого-то, кто считает, что он знает то, что ему (как он думает) известно. Это лицо берет на себя смелость что-то утверждать, по крайней мере молчаливо, о чем-то таком, что считается реально существующим вне его. Любой предполагаемый контакт с действительностью неизбежно претендует на всеобщность. Если бы я, оставшись один во всем мире и сознавая себя в этом качестве, поверил бы в некий факт, то я все еще претендовал бы на его общее принятие. Каждый акт фактуального знания имеет темперамент самоотдачи.

Потому, что самоотдача имеет два соотнесенных между собой полюса, личностный и общий, возможно высказать предположение, что они взаимосвязаны и появляются в один момент из некоего предшествующего состояния субъективности, лишенной я. Вправду, как раз так обрисовывают психологи раннее интеллектуальное развитие ребенка. Поведение детей в раннем детстве говорит о том, что они не выполняют различия между вымыслом и фактом либо между собой и другими. Они живут в мире, созданном ими самими, веря, что и все другие живут в нем же. Эту стадию детства Э. Блейлер именовал аутистической, а Ж. Пиаже эгоцентрической; но размытое различие между я и не-я, лежащее тут в базе детского сознания, возможно было бы с таким же успехом обрисовать как лишенность я. До тех пор пока, либо потому, что, внешний и внутренний миры личности не сталкиваются между собой, между ними не может быть и конфликта, а потому не может быть предпринята и попытка избежать для того чтобы конфликта, открыв верный метод интерпретации мира. Не может быть и какого-либо риска, что человек берет на себя, стремясь к такому открытию. И только тогда, в то время, когда мы отделяем себя от окружающего нас мира, мы можем достигнуть состояния личности, талантливой сознательно вверять себя чему-то, и подвергать себя тем самым риску доверия. Аутистические мечты смогут тогда уступить место актам обдуманного суждения.

Личность, которая появляется на этом уровне самоотдачи, — это до тех пор пока что только некое я, могущее различать, но не имеющее важных суждений. Но ниже мы заметим, что кроме того на этом уровне индивид, столкнувшись с тяжёлой проблемой, может оказаться введенным в замешательство впредь до нервного срыва. Вся его личность попадает в плен данной неприятности; выход вовне, к действительности требует упрочнений, каковые уже на этом уровне предполагают самопринуждение с целью привести себя в соответствие с действительностью.

Восприятие в большинстве случаев протекает машинально, но время от времени смогут представиться ситуации, в которых все органы эмоций напрягаются до предела, дабы различить два либо больше способов видения. В случае если мы после этого решаем видеть вещи только одним определенным методом, то исключаем сейчас любое другое видение. Экспериментальная психология дает нам примеры неоднозначных изображений, между которыми отечественное восприятие вольно выбрать один из вариантов. На таковой картине изображение лестницы возможно воспринято и как изображение нависающего карниза; два обращенных друг к другу людских профиля, расположенных слева и справа, возможно воспринять и как изображение вазы. Глаз способен переключаться (по желанию) с одного метода видения таковой двузначной картины на другой, но он не в состоянии зафиксировать собственную интерпретацию, остановившись между ними. Единственное средство избежать вовлеченности в одну из двух других интерпретаций — не обращать внимания. Это соответствует выводу, к которому я раньше пришел в собственной критике сомнения: дабы избежать веры, нужно прекратить думать.

Итак, мы видим, что кроме того столь несложный немногословный акт, как восприятие, может реализоваться на базе выбора, на протяжении поиска истины в той области, которая покинута на его усмотрение и в рамках которой он вытесняет еще более простые, т.е. основанные на меньшей информации, психологические предрасположения. Вправду, существует полная преемственность между перцептивным процессом и суждением, при помощи которого мы на протяжении научного изучения производим те убеждения, за каковые мы отвечаем. То согласие, в котором оформляется знание, и в том и другом случае всецело обусловливается компетентными интеллектуальными упрочнениями, преодолевающими неоднозначность наличной обстановке. Итог этих упрочнений возможно и ошибочным, но это наилучшее, что возможно сделано в данных событиях. Потому, что всякое фактуальное утверждение в принципе может оказаться ошибочным, оно в принципе возможно кроме этого и исправлено; но компетентное суждение не может быть улучшено тем лицом, которое его выносит, в момент самого его вынесения, потому что данное лицо уже сделало в этом отношении все, что имело возможность.

Мы не сможем избежать данной логической необходимости, предположив, что нужно откладывать интеллектуальный акт до того времени, в то время, когда его основания будут рассмотрены полнее. Потому что любой обдуманный интеллектуальный акт должен быть своевременным. Риск предстоящих колебаний должен быть взвешен в сравнении с риском поступить быстро. Окончательный баланс по необходимости зависит от событий в той мере, в какой они известны лицу, принимающему ответ. Исходя из этого тот, кто (в пределах собственной компетенции и с учетом сложившихся событий) осуществляет некий мысленный акт, в момент действия уже не имеет возможности корректировать ни его своевременность, ни его содержание. Откладывание ответов на основании их вероятной ошибочности неизбежно окончательно заблокировало бы все решения по большому счету, в следствии чего риск, который связан с колебанием, возрос бы до бесконечности. Это было бы равносильно тому, дабы добровольно обречь себя на умственное действие, ликвидирующее как веру, так и заблуждение.

Строгий скептицизм должен был бы прийти к отрицанию собственной правомочности защищать собственную теорию, потому что последовательное ее проведение на практике предполагало бы отказ от применения языка, смысловая сторона которого подвержена всем злополучным подвохам индуктивного рассуждения. Но строгий скептицизм имел возможность бы по крайней мере проповедовать собственный идеал, признавая одновременно с этим его недостаточность, либо же оправдывать несовершенства собственной теории, прибегнув к защите неких регулятивных правил, каковые он открыто признает, не принимая их в качестве подлинных. Он может тем самым сохранить чувство собственного интеллектуального превосходства над теми, кто подобно мне, открыто признает собственную приверженность изначальному доверию, не полагая его только временным несовершенством.

Я не стану спорить с таким скептиком. Мои личные взоры не разрешили бы мне ожидать, что он откажется от законченной совокупности собственных убеждений из-за каких-то частных трудностей. Помимо этого, на данной стадии отечественного рассмотрения будет уже светло, сколь далеко идущие сдвиги в мировоззрении необходимы, по моему точке зрения, чтобы обосновать прочную альтернативу объективистской позиции. В данной книге я могу сохранять надежду только представить кое-какие возможности таковой альтернативы, возможности, каковые люди, мыслящие сходным образом, возможно, захотят изучить.

Исходя из этого я сейчас мое фундаментальное убеждение в том, что (не обращая внимания на целый риск, что с этим связан) я призван искать истину и утверждать мною отысканное. Принять самоотдачу как схему, в рамках которой мы можем верить, что что-то есть подлинным, — это и значит задать границы риска данной веры; это значит установить определенную концепцию правомочности, которой мы облекаем каждый основанный на отечественном внутреннем доверии выбор, совершаемый в определенное время как выбор взвешенный и неизбежный, как наилучший из тех, на что способна личность. Парадокс самоустановленности норм устраняется, потому что в компетентном акте индивид вовсе не делает то, что ему хочется, но убежденно принуждает себя функционировать так, как (он верит) он обязан функционировать. Большего он сделать не имеет возможности, и он уклонился бы от собственного призвания, сделав меньше. Возможность неточности имеется нужный элемент любой веры, имеющей отношение к действительности; а воздерживаться от веры вследствие этого риска неточности — значит порвать каждый контакт с действительностью. Возможно высказать предположение, что результаты компетентного доверительного акта будут неодинаковы для различных лиц. Но потому, что такие различия происходят не благодаря какого-либо произвола со стороны этих лиц, универсальная интенция их конфиденциальных актов выбора остается оправданной. Потому, что любой из них пытается осознать определенный нюанс действительности, все они смогут сохранять надежду, что в итоге их открытия совпадут между собой либо будут друг друга дополнять.

Исходя из этого имеется лишь одна истина, не смотря на то, что любой человек может верить в истинность чего-то другого если сравнивать с остальными. Данный тезис возможно обосновать следующим образом. Функция слова подлинный — сделать законченными такие высказывания, как р действительно, каковые эквивалентны акту одобрения (типа я верю в р). Одновременно с этим вопрос о том, подлинен ли этот конкретный факт, к примеру написал ли Дрейфус бордеро, есть вопросом о том, заберёт ли личность на себя ответственность за подобный акт утверждения. Если он направлен не мне, а вторым либо же исходит от меня, то вопрос об истинности данного акта для меня не появляется. ответы и Вопросы, которыми обмениваются другие люди, являются для меня легко фактами, касающимися только как раз этих людей, но вовсе не того предмета, о котором идет обращение. Составить собственное вывод об этом предмете — вот единственный суть, в котором я могу сказать об относящихся как раз к нему фактах. Поступая так, я могу надеяться на существующее согласие точек зрения, как на ключ к истине, либо же придерживаться другого мнения, руководствуясь собственными основаниями. Но и в том и в другом случае мой ответ будет иметь универсальную интенцию, потому что он будет сказать о том, что, как я полагаю, есть истиной, а следовательно, и о том, каково должно быть неспециализированное вывод. Это единственный суть, в котором я могу сказать о некоей данной истине, и, не смотря на то, что я единственное лицо, которое может о ней сказать в этом смысле, это и имеется то, что я имею в виду под данной истиной. Задавать вопросы, что я вычислял бы в этом случае фактами, если бы я был кем-то еще, свидетельствует , что вычислял бы таковыми некто второй.

Эта позиция не есть солипсистской, потому что она основана на вере во внешнюю действительность и подразумевает существование вторых лиц, каковые также будут приближаться к той же действительности. Не есть эта позиция и релятивистской; это разумеется уже из прошлого параграфа, а в более формальных терминах оно возможно выражено следующим образом. Концепция самоотдачи постулирует отсутствие каких-либо различий, за исключением различий в произнесении между заявлением Я верю в р и заявлением р — действительно. В обоих обстановках в различных словах находит собственный эмоциональное выражение моя проникнутость личностным доверием, которое вкладывается мною в утверждение р в качестве факта. Это наделение доверием имеется что-то свершаемое мной как раз в самом акте произнесения указанных тут в кавычках слов, и этим произносимое мною отличается от всех моих сообщений о том, что я либо кто-то второй делали такие заявления в прошлом либо на данный момент, в случае если речь заходит не обо мне. Информируя, что на данный момент;Я верил в р либо X верит в р, я сейчас не связываю себя обязательством верить в р, а потому и нет для того чтобы акта произнесения, что бы соединял р с истиной в соответствии с моими заявлениями; из них не вытекает какого-либо утверждения предложения р в качестве подлинного, будь то в отношении моего прошлого опыта либо в связи с мнениями вторых людей. Так что остается одна истина — та, о которой говорят. Это все, что я могу на данный момент сообщить по поводу релятивизма.

Полани М. Личностное знание: На пути к посткритической философии. М., 1985. С. 299-304, 312-326.

Evolution Fast-forward — Part 2 — Integral Yoga of Sri Aurobindo


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: