Так как никто не пожелает себе жизни без друзей,

Глава четвертая.

Дружба — самое нужное для жизни,

так как никто не захочет себе жизни без друзей,

кроме того в случае если б он имел все остальные блага.
(Аристотель)

Узник храмовых застенков, ликкиец Варрон немыслимым упрочнением понудил себя сползти с кресла и, стоя на коленях, рьяно молился перед трепещущим желтым огоньком масляной лампы. В данной неудобной позе парень совершил пара часов, отчего спина и ноги затекли. По болезненно-серому лицу сбегали слезы. Обескровленные губы чуть шевелились, беззвучно повторяя заученные еще в раннем детстве слова «Гимна Туросу».

Снаружи – на улочках и площадях, около мостов и виадуков[1], в аллеях и садах – кипела жизнь, наполненная страстями, надеждами и разочарованиями, промахами и успехами. До тех пор пока одни изнемогали от непосильных тягот, нищеты и голода, другие наслаждались изобилием, праздностью и роскошью, но все они в той либо другой мере владели полезнейшим из достатков – свободой.

Лишь на данный момент убийца Клавдия, закрытый по чужой мрачной воле в четырех стенках, понял, как много он имел, как высоко встал и чувствовал всю безвыходность ситуации . Варрон утратил счет времени: ему казалось, что оно стало крупицами пыли, застрявшими в огромной нарисованной паутине.

В то время, когда дверь помещения распахнулась, парень задрожал и постарался отползти в дальний угол. На пороге стоял одетый в траурную мантию с серебристым подбоем понтифекс ктенизидов, невозмутимый и властительный Плетущий Сети.

– Поднимись и иди за мной, – приказал Руф не терпящим возражений тоном.

Он приблизился к ликкийцу, забрал его за локоть и помог встать. на данный момент медлительно последовал за храмовником на негнущихся от страха ногах. Понтифекс и пленник продолжительно поднимались по винтовой лестнице. Посох Руфа мерно ударял о ступени, и любой раз, слыша данный резкий звук, взысканец нечайно зажмуривался. Маленький переход на самом верху строения вел к широкому балкону с балюстрадой, обращенному в сторону Трех площадей.

Выйдя на него, Варрон почувствовал, как закружилась голова, и в тот же час вцепился в мраморные перила, дабы не упасть. Он не выяснял Рон-Руан. Все три площади – Дворцовая, Храмовая и Форумная были полны народа. Масса людей озверело галдела, грозные выкрики и брань сливались в необычный, пугающий рокот, подобный гудению растревоженного пчелиного роя. На улицах появлялись драки, рабы и свободные люди швыряли приятель в приятеля камни. Тёмные столбы дыма поднимались над кварталами, растворяясь в затянутом свинцовыми тучами небе.

У подножия храма Паука цепью находились вооруженные легионеры в золотых плащах и долгих кольчужных рубахах поверх туник. Пехотинцы выставили перед собой копья, никого не подпуская к обители ктенизидов. Декан в высоком, гребнистом шлеме что-то кричал своре бродяг, угрожающе размахивая клинком. На мгновение Варрону показалось, словно бы в столице война, но так оно и было.

– Тебе прекрасно видно? – сухо задал вопрос понтифекс, показывая жезлом на столпотворение около храма.

–Да, – медлительно сказал парень, так же, как и прежде находящийся в сильном душевном смятении.

Он ощущал, как глубокое потрясение сменяется печалью, и терзался муками совести.

– Все это – деяние твоих рук, – хмуро увидел Руф, положив ладонь на перила.

– Я не хотел ничего аналогичного… – честно согласился Варрон.

– Знаю. В противном случае еще тогда разрешил бы умным ублюдкам кинуть тебя на растерзание озлобленной толпе.

– Меня… обязан делать выводы новый Владыка, – ликкиец жадно сглотнул. – Лисиус либо Фостус.

Плетущий Сети испытующе взглянуть на пленника:

– Как вычисляешь, из-за чего ты до сих пор жив?

Варрон безрадостно улыбнулся:

– Это ясно кроме того последнему дураку. Ты желаешь угодить будущему зесару, бросив меня к его ногам как трофей.

Он поднял лицо к необъятным небесам. Первая, робкая капля дождя пролилась на сжатые губы, и взысканец торопливо слизнул ее, хотя вкусить чистой, медовой жидкости.

Через чур много опробований выпало на долю шестнадцатилетнего юноши. Неизмеримо громадно было напряжение в последние дни, и сейчас он видел путь – на зло неприятелям оставаться стойким до конца. Варрон сделал вывод, что больше ни при каких обстоятельствах не разрешит себе показать слабость, как на протяжении допроса, учиненного легатом. В случае если рассудок уступает страху, шагни ему навстречу, собрав в кулак мужество и всю волю, и одолей, как бестиарий[2] – чудовище.

– Я поведаю тебе то, что было известно только мне и Клавдию, – устало прикрыв глаза, промолвил Руф. – На нем лежало тяжёлое бремя летальной заболевании, именуемой среди нобилей «Поцелуем Язмины». Зесар чуть ли дожил бы до будущей весны. Около него плели заговор сановники наибольшего уровня и мне практически удалось выйти на след предателей. Владыка хотел, дабы венец взял его сын, кровь от крови Первого Дома, но до совершеннолетия законного наследника, править, под моим надзором, долженствовал ты. Открыто говоря, эта выдумка сходу не пришлась мне по душе. Через чур многих она бы возмутила, и прежде всего – родню Богоподобного. Лисиус – хитрый игрок и опасный противник. Во дворце имеется подкупленные им люди, для которых будет очень просто лишить тебя жизни. Увы, я должен событиями иметь дело с мальчишкой, привыкшим делать выводы поверхностно и не талантливым трезво оценивать последствия идеальных поступков. Выходка на пиру – красивое тому подтверждение. Ты одним опрометчивым деянием положил финиш продолжительной усердной работе, проводимой мною и Клавдием, убив его и подставив под удар себя. Утешает только идея, что мальчики скоро вырастают в мужчин. Надеюсь, впредь ты будешь сдержаннее и попытаешься обучиться слушать более умелых людей, перед тем как принимать какие-либо решения.

– Я… кроме того не думал… – пораженный услышанным, Варрон еле искал подходящие слова. – Что… имел возможность бы стать зесаром.

– Ты им станешь, – нормально увидел понтифекс. – Необходимо уладить кое-какие дела и подождать, пока Зданиям надоест безлюдная грызня. Мне нужно будет залатать сотворенную тобой брешь в Сети, а Восьмиглазому – отсечь лишние нити. Похороны Клавдия подкинут дров в пламя, и котел интриг забурлит с новой силой, но непременно он либо выкипит, либо прогорит полностью.

– Что вселяет в тебя такую уверенность? – настороженно спросил парень. – На венец хватает претендентов, а я не имею никаких прав ни по рождению, ни по завещанию, и окончательно заклеймен как убийца зесара. Дома не забудут, не забудут обиду этого.

– Кто посмеет осудить Богоподобного? Ты еще не приехал во дворец, в то время, когда Клавдий приказал затащить ослов на лавки Громадного Совета и взахлеб смеялся над ошеломленными таким зрелищем сановниками. Венец дарует не только бесконечную власть, но и ореол непорочности в глазах толпы. Посмотри, как много людей явились ко мне из любви к погибшему Владыке. на данный момент они клянут твое имя, но скоро с тем же пылом начнут восхвалять.

– Вычисляешь, Лисиус так легко отойдёт? Не захочет отомстить мне? Либо Алэйр? Он многим обязан Клавдию…

– Пускай это тебя не заботит, – процедил Руф. – Я только желаю, дабы ты до тех пор пока оставался в храме и направил помыслы на благо простых граждан и Империи. Сановники опустошили казну, нобили погрязли в ростовщичестве, легионы на грани смуты. Геллия требует расширения привилегий, а Эбиссиния прекратила поставки зерна в Итхаль, что угрожает нам голодными бунтами. Для восстановления порядка потребуются важные национальные преобразования. Клавдий растолковывал тебе очень многое, касательно новых законов, но ему не хватало смелости и сил претворить их в судьбу. К счастью, ты юный, деятельный и в меру наглый, дабы заткнуть рты всем рабулистам[3] из Совета. Для меня это достаточно веское основание одеть венец на твою голову.

–Я могу уйти из этого? – задал вопрос Варрон.

– Тут дом Всевышнего, а не колония. Дверь в молельную жрецы не закрывали. Этериарх[4] Тацит дал тебе успокоительную настойку, а легат Джоув, по моей просьбе, отправил солдат для охраны, действуя только в твоих заинтересованностях и в интересах Империи. Не забудь поблагодарить этих людей при встрече. Думаю, ты прекрасно осознаёшь, что на данный момент уход из храма – равносилен смерти. Покажи благоразумие, откажись от спонтанных наглых выходок, и будешь вознагражден не только судьбой, но и венцом.

– А вдруг я не хочу надевать венец? – мрачно посмотрел исподлобья Варрон. – На нем чуть ли запекся пролитый мною ихор. Совершивший правонарушение заслуживает честную кару. Чего желаешь добиться, силой вынуждая меня идти дальше по кровавой дороге, дабы незаконно овладеть троном, возведенным на людских костях? Сперва Клавдий порвал мне сердце, сейчас ты вынимаешь душу, покинув временное тело существовать без смысла и цели. Им легко руководить, как будто бы тряпичным паяцем в кукольном театре. Не потому ли так стремишься сделать меня зесаром? Я так как прав, Плетущий Сети? Ты хочешь владеть венцом, но не я!

Понтифекс со злобой сверкнул глазами:

– Глупый мальчишка! Ты носишься со собственными проблемами, как словно бы серьёзнее их нет ничего на свете, и проявляешь лишь нехорошие черты — упрямство, малодушие и привычку себя жалеть. Неужто не осознаёшь, что рушится Империя?! Ты убил одного, а сейчас готов погубить много тысяч! Да, я имел возможность бы взойти на трон и начать реформы, но через чур стар, дабы их закончить. какое количество, по-твоему, я проживу? Для глубоких преобразований потребуются годы, как минимум, полтора-два десятилетия. Ты можешь поднять страну с колен и привести ее к процветанию. А вместо этого разводишь дрязги, как будто бы базарная торговка!

– Прекрасно, – мало помолчав, сдался Варрон. – Я согласен стать зесаром, но при одном условии.

– Ты не в том положении, мальчик, дабы диктовать мне условия, – раздраженно ответил Руф.

– Тогда вычисляй это моей просьбой.

– Скажи.

парень поймал ртом еще одну маленькую каплю до сих пор не решившегося пролиться на взбудораженный город дождя:

– Я желаю, дабы ни ты, ни кто-либо второй из твоих культистов, более ни при каких обстоятельствах и никогда ничего не подмешивали мне в питье и пищу.

– Необычная просьба. Неужто ты полагаешь, что мы желали отравить тебя?

– Нет, я так не думаю. И все же, выполни ее. Это так как совсем не тяжело.

– Даю слово, – твердо сказал понтифекс. – Нам обоим нужно будет научиться обоюдным уступкам. Хотя бы в мелочах.

Варрон кивнул, но думал в тот момент совсем о втором. Он думал, что чем посильнее жертва, угодившая в паутину, тем больше у нее шансов вырваться из цепких паучьих лап и, быть может, кроме того расправиться со своим мучителем. Из не сильный восьмиглазый хищник выпьет все соки до последней капли.

парень привык жить в зависимости и подчинении, но внутренне довольно часто противился этому. Будущее давала ликкийцу шанс попытаться себя в новой роли и он решительно принял вызов.

Священный для геллийцев и эбиссинцев розмарин отцвел более месяца назад. Сейчас данный пышный вечнозеленый кустарник тянулся вверх под жарким солнцем вошедшего в зенит лета, окаймляя тропинку к роднику. С противоположной стороны живой изгороди, в низине, на ковре долгих трав Мэйо присмотрел укромное место для плотских утех. В соответствии с поверьям, розмарин был растением любви и богини красоты, красивейшей Аэстиды. Юный нобиль честно рассчитывал на ее заступничество, в случае если его тут все-таки найдут.

Сейчас отправившись к источнику за водой для лошадей, поморец умудрился соблазнить не рабыню, а младшую дочь лобастого надсмотрщика, фигуристую, замужнюю жеманницу.

Осознавая, что времени у них мало, отпрыск сара до минимума сократил прелюдию и сходу перешел к действию. Пелэгия не возражала, с радостью прогибаясь, дабы ускорить наступление кульминации.

Распутница негромко постанывала, в то время, когда руки Мэйо то очень сильно сжимали ее бедра, то властно разводили их. Глаза девушки с туманной поволокой сумасшедшего жажды практически просили о ласках. Чуть немного открытым блаженной мукой ртом она жадно хватала тёплый воздушное пространство, обжигающий горло.

Перемещения поморца были резкими и стремительными, как будто бы он продолжительно копил силы для этого момента, близкого к исступлению, в то время, когда эмоции так обостряются, что пронзающее счастье охватывает полностью, без остатка. С хищной ухмылкой овладевшего дичью охотника нобиль наслаждался близостью трепетного женского тела, податливого и ласкового, приобретая удовлетворение от безотносительной власти над ним. Надавив на затылок Пелэгии, Мэйо заставил ее уткнуться носом в почву, а сам, запрокинув голову, наслаждался чистейшим южным небом.

Издав победное рычание, сын Макрина выгнулся, как тугой лук с натянутой тетивой. Опустошенный и обессиленный он провалился в пучину сладострастной истомы.

Отдыхая на траве, поморец следил через неплотно прикрытые веки, как женщина одергивает нижнюю тунику и расправляет столу[5] с широкими оборками.

– Ты не подаришь мне прощальный поцелуй? – требовательно намекнул нобиль.

Пелэгия присела и легко коснулась губами шеи Мэйо.

– Мой рот истосковался по медвяным сокам… – он ухватил прелестницу за плечи.

Как возможно?! – с негодованием вскрикнула женщина. – Я – замужем, а ты – помолвлен!

– Невеста на большом растоянии… – сын Макрина изобразил глубокую скорбь. – Тоска по ней терзает мою душу… О, сжалься, милосердная, и утоли скорее эту жажду!

– Ты так страдаешь по любимой… – восхищенно и сочувственно сообщила Пелэгия.

– Разлука с ней делается иногда невыносимой… – вдохновенно соврал поморец.

Растроганная красивая женщина уступила настойчивым просьбам. И не пожалела об этом. Мэйо в совершенстве обладал мастерством эбиссинского поцелуя: его язык с проворством пустынной змеи заскользил по краешкам зубов Пелэгии, потерся о них и, трепетно подрагивая, начал исследовать внутреннюю поверхность ее щек.

Увлекшись приятным занятием, поморец жадно содрогнулся, в то время, когда услышал за спиной голос Нереуса:

– Мой господин!

Раб сошел с тропинки и стоял на склоне бугра, придерживаясь рукой за низко свисающую ветку магнолии.

– Да как ты смеешь прерывать мою беседу с данной милой нимфой?! – рявкнул нобиль. – Иди ко мне, негодник! Я проучу тебя!

Геллиец упал на колени, воздев над головой скрещенные в запястьях руки.

Мэйо коршуном подлетел к нему, схватил за ворот туники и потащил в ближайшие кусты.

– Я буду колотить тебя, покуда лицо не превратиться в мякиш!

Удалившись на приличное расстояние, поморец отпустил невольника и будто бы ничего не случилось задал вопрос:

– Что произошло?

– Ты передумал меня бить?

– Я и не планировал! Сообщил так для отвода глаз, хотя поскорее отделаться от шлюхи.

– Шлюхи? Ты знаешь, чья она дочь?

– Кретина, по вине которого мы пачкались в навозе. Сперва я отдеру всех его дочек, после этого присуну в зад жене.

Нереус покраснел:

– А вдруг о том определят?

– Обязательно! Ты и поведаешь каждому привычному, добавив крепкое словцо и красок.

– Папа кличет тебя. Я слышал, в доме суета. Велят складывать вещи к отъезду.

– Мои?

– И твои также. Из порта прибыли за лошадьми. Двенадцать лучших жеребцов загрузят на корабль. Мальчишкам приказано ловить Альтана.

Мэйо помрачнел. Альтан был его любимым конем, которого готовили не для скачек, а как боевую лошадь под будущего Наездника.

– Ясно, – процедил нобиль. – Мы едем в Рон-Руан. Папа – на совещания Совета, а я – в проклятый легион.

– Но тебе же нет шестнадцати!

– И что? Его это тревожит? Стремительнее выдворит из дома – чище совесть и мигом поубавиться забот.

– Мой господин…

– Не тревожься, я не забываю о твоем освобождении.

Геллиец закусил губу. Поразмыслив, он сообщил с непоколебимостью и пылом:

– Свобода – это высшее из благ, броская звезда на небосклоне судьбы, и свет ее манит в любое время, но разве право владеть таковой призом заслуживает тот, кто в тяжёлый час только о себе печется? В то время, когда страдает ближний, как я могу отворотить лицо? Ты будешь в том месте один, среди чужих людей, с другим рабом, которого не знаешь! А вдруг наживешь неприятелей, его подкупят и тогда сумеют учинить любую каверзу. Поразмысли об этом!

Добропорядочный парень молчал.

– Забери меня с собой, прошу! – островитянин желал упасть к его сандалиям, но Мэйо не разрешил – остановил маленьким жестом.

– Рабов в Империи с избытком. Коль нехорош один, реализуй, приобрети еще, – поморец сделал перерыв. – А вот друзей, проверенных бедой, кротких, независтливых и честных, пожалуй, найти тяжелее, чем тёмный жемчуг.

– Твои слова являются согласием?

– Я давал слово, что дам тебе свободу и, держа слово, даю свободу выбора. Ты волен поступить, как захочешь.

– Болтают, словно бы нет ничего краше зесарского дворца. Желаю посмотреть на это чудо света. И на храм Туроса. И на Арену меченосцев.

– А я, — подхватил Мэйо, – желаю попасть в бордель «Хмельной сатир», после этого наведаться к гетере Мелии и посетить публичные термы. А по окончании нанести визит жене почтенного советника…

– Наставить рога Компанию?

– Само собой разумеется! Он – коротышка а также не увидит, что будет легко ближе к потолку!

Представив скупца в образе получеловека-полуоленя, Нереус посчитал для того чтобы кевравра поразительно некрасивым и богопротивным. Но, Компаний не пришолся по нраву рабу и в собственном простом виде, исходя из этого островитянин нежданно для самого себя поддержал идею Мэйо еще раз выставить сановника дураком.

Книжная культура Империи пребывала на пике процветания. В каждой провинции было минимум по одной национальной публичной библиотеке, а частные исчислялись сотнями. Их фонды складывались из секций, посвященных афарской, эбиссинской, геллийской и срединноземной литературе, и подразделялись на специализации.

залы и Портики публичных книгохранилищ имели возможность свободно посещать все граждане. Многие предприимчивые нобили занимались торговлей отдельными целыми и редкими книгами собраниями произведений. Коллекции пополнялись не только подлинниками, но и искусно выполненными копиями, каковые создавали намерено обученные рабы-скрипторы[6]. Громадной популярностью пользовались трактаты о хранении и выборе исходников. Кроме того вольноотпущенники, разбогатев, обязательно обзаводились хотя бы одним книжным стеллажом.

Сатирики жестоко высмеивали знать, превращающую библиотеки в шикарные украшения домов, забывая об подлинном предопределении этих сосредоточий всемирный мудрости. Философы обличали скудоумцев, каковые, имея несметные кладовые свитков, не удосуживался прочесть кроме того их заглавия.

В эру Клавдия собирание книг стало модой. При библиотеке дворца открылась мастерская, где трудились не только писцы, но и знатоки филологии, сверщики текстов, антикварии[7], кожевники и художники. Данный культурный центр употреблялся кроме этого с целью проведения встреч и ученых бесед грамматиков, философов, писателей. Отдельные залы вмещали госархив. Книгохранилище дворца складывалось из девяносто двух тысяч произведений. Всем этим управлял вольноотпущенник зесара, возведенный в чин прокуратора. Ему помогал раб-магистор, а за порядком в огромных помещениях следили невольники-либрарии.

Снаружи прямоугольное строение имело три входа с портиками и лестницу во всю ширину фасада. По бокам проходили долгие узкие внешние коридоры. Постоянная циркуляция воздуха в них предохраняла стенки от сырости. Изнутри они были пробуравлены тысячами глубоких квадратных ниш, похожих на мраморные соты. В том месте хранились свитки из папируса, драгоценных металлов и проклеенной ткани, покрытые воском кипарисовые досочки, книги и пергаменные кодексы из слоновой кости. Очень дорогие экземпляры размещались в шкафах.

Библиотеку украшали мраморные колонны, бюсты, картины и статуи муз, созерцание которых содействовало приподнятости мысли. Полы читальных комнат устилали плиты из чёрного камня, дабы броские цвета не отвлекали и не злили гостей этого настоящего храма наук.

Кроме того на протяжении разрастающейся смуты Руф не хотел отказывать себе в наслаждении посещать дворцовую библиотеку. Он занял эргономичное кресло у стенки и слушал, как раб-анагност[8], взобравшись на подий[9], просматривает рассуждения «О равенстве».

– Равенство справедливо лишь для однообразных по преимуществу, – читал невольник. – Физический труд – удел рабов, каковые, не смотря на то, что и люди, поскольку владеют речью, но все же имеют тела замечательные, наилучшим образом подходящие для исполнения трудных работ. Свободные граждане держатся прямо и не могут к несению для того чтобы рода нагрузок, но наделены живым, могучим умом. Для одного человека полезно и справедливо быть рабом, для другого – его хозяином. Невольника направляться разглядывать собственного рода одушевленной и отъемлемой частицей господина. Их отношения более тесные, домашние, нежели национальные. Хозяин не должен злоупотреблять собственной властью, потому, что интересы его и раба совпадают…

Заметив идущего по коридору легата Джоува, понтифекс жестом прервал и отослал прочь юного чтеца. Поздоровавшись, полководец сел в кресло наоборот Руфа.

Какие конкретно слышны вести? – нахмурился Плетущий Сети.

– Нерадостные, – отозвался брюнет. – Компаний что-то задумал. Его человека видели около дома Олуса.

– Коротышка голосовал за Лисиуса. Их альянс для нас очень нежелателен.

– Любой родственник Клавдия, взяв мерило, приговорит меня к смертной казни, – не легко набрался воздуха легат. – Ужасный просчет! Мы ожидали провокации от заговорщиков и, казалось, готовься отразить любое наступление на зесара… Увы, самонадеянность обернулась катастрофой.

– Ты в этом не виноват. Я допустил неточность. Не учел, что ликкийский блудник может так рано и жестко показать темперамент. Он отправился в деда, которого сравнивали с медноклювым грифоном.

– Мальчик оправился от потрясения? Думается, ночью я легко зашёл слишком далеко.

– Ничего ужасного, урок отправится ему на пользу, – мимолетная ухмылка раздвинула губы Руфа. – Желаю предложить тебе посетить Варрона.

Для чего? – неподдельно удивился Джоув.

– В твоих заинтересованностях заручиться его благосклонностью и обезопасить себя от нападок родни Клавдия. Польза ликкийца – обретение защитника и нового друга. А мне полезно знать все о настроениях, планах и желаниях будущего зесара.

– Не уверен, что гожусь для аналогичной роли. Мальчик злопамятен, а я ударил его в присутствии Восьмиглазого.

Понтифекс сплел пальцы на животе:

– У меня нет лучшего кандидата. Ты занимаешь большой пост, много раз доказал преданность Пауку и отдаленно похож на Клавдия в юности. Варрон ни при каких обстоятельствах не подпустит меня к своим тайнам. До тех пор пока ты нянчишься с кинэдом, я займусь крикунами из Громадного Совета, а Тацит через молитвы испросит указаний для собственной этерии. Так, любой из нас принесет пользу неспециализированному делу.

– В конце месяца состоится смотр кандидатов во Наездники.

– какое количество их по перечням?

– Триста пятьдесят юнцов.

– Через полгода из них и лояльных квиритов возможно организовать новый первый легион под твоим руководством.

– В случае если Эбиссиния не возобновит поставки зерна, нужно будет выводить больше половины пехотинцев в Срединные почвы, – кисло изрек Джоув. – В обязательном порядке подними данный вопрос на Совете.

– Очевидно. У меня имеется, о чем побеседовать с наместником. Он ненавидит Компания и слывет давешним привычным сара Таркса, также громадного ценителя лошадей. Конфликт между Макрином и пронырливым рогоносцем сыграет нам на руку.

– Забавно, но я видел в обновленных перечнях Мэйо из Дома Морган и племянника Именанда – Сефу Нехен Инты.

Плетущий Сети настороженно обронил:

– Не пологаю, что это случайность… Кто занимается предварительным распределением кандидатов?

– Мой ассистент – Креон из Дома Литтов.

– Дай ему распоряжение включить Мэйо и Сефу в одну турму[10] – Руф совершил пальцами по подбородку. – Вне всякого сомнения, подобным ты угодишь и наместнику, и сару.

– Что-нибудь еще?

– Партия Неро не так сильна, а Эйолус – эта ветхая коряга – в обязательном порядке начнет смущать умы людей предсказаниями и придуманными им самим наставлениями Всевышних. У него имеется полномочия созвать коллегию фламинов[11] и таскать их на все совещания Громадного Совета.

– Кого поддерживает первожрец?

– Калеку Лукаса. Мне уже видится кошмар наяву: наивный праведник, окруженный сонмом желающих почестей и золота мнимых боголюбцев.

Легат махнул рукой, как будто бы желал прогнать назойливого комара:

– Хочу этому сну не сбываться! В чем потребуется моя помощь?

Плетущий Сети согнулся вперед:

– Ты уже слышал историю о появлении в Тарксе Веда?..

Большая часть имперцев принимали морские путешествия как что-то затратное, страшное и некомфортное. Только островитяне и жители Поморья испытывали восхищение от чарующей красоты рассекающих волны судов, взмахов весел, соленых брызг.

Поморцы с радостью посещали Ликкию, где били целебные источники. Собиравшиеся овладеть ремеслом доктора плыли в Эбиссинию. ораторов и Философов завлекала Геллия. Любители правильных наук устремлялись вдоль западной части береговой полосы в порты Пилемоны и Крависса. За предсказаниями оракулов люди направлялись Агрентину – город в Итхале, расположенный восточнее Рон-Руана.

Но, любой уголок Империи имел возможность похвастаться достопримечательностью – будь то место почитания Всевышнего, храбреца, священная роща либо могила прославленного ученого, мыслителя, пиита, атлета, меченосца. Иногда, сочиненные местными легенды не имели ничего общего с настоящими историческими событиями, но додавали важности всяким малозначительным объектам: придорожным камням, закинутым руинам, неприметным родникам.

В порту Таркса были сооружены громадные пристани. За волнорезами на неестественной насыпи высился маяк. Рядом от причалов пребывали склады товаров, широкие зернохранилища, торговые дома. Везде сновали ремесленники, торговцы, грузчики, моряки и разнорабочие. У выхода в город размешалась статуя русалки, символизировавшая Морскую Успех.

Гавань занимали огромные разнообразные военные и транспортные корабли суда. Макрина ожидала богато отделанная актуария[12] со свернутым голубым парусом-артемоном. Боевой таран в виде трезубца сиял бронзовым блеском, натертый смесью из муки, крупной соли и уксуса. Декоративная корма – акростоль – имела вид завитка раковины. На смотровой площадке размешались маленькие надстройки, где ночевали богатые и капитан путешественники. Моряки отдыхали, устроившись около высоких бортов галеры. Хуже всего приходилось рабам. Дремать на судне им было негде, исходя из этого актуария следовала через прибрежные воды, дабы до темноты она имела возможность причалить в ближайшем порту.

Невольников сара Макрина рассадили вместе с гребцами на узких скамьях, именуемых банками. Нереус осмотрел второй по высоте балкон-кринолин: тут имелось пять долгих весел с наполненными свинцом валками. Найдя свободное место, геллиец устало плюхнулся на лавку около четырех крепких парней в грубо пошитых туниках.

Пробурчав небрежное приветствие, парень уперся ногами в брус и обнял ладонями ровную рукоять весла.

– Домашний? – задал вопрос островитянина сосед-итхалец.

– Да.

– И как тебе живется под крылом у столь серьёзной птицы?

– Я – собственность молодого господина Мэйо, – понуро ответил Нереус. – Наследника сара.

– Того курчавого парнишки? – улыбнулся гребец. – Слыхал, он не сильный умом и шаловлив руками.

– Ты желаешь получить от меня подтверждение этих нелепых измышлений либо затеять спор?

– Золотая серьга! – вмешался в их разговор кто-то с соседней банки. – Вот, что не дает ему спокойствия.

– Чепуха! – огрызнулся итхалец. – Я ни в жисть не стал бы ублажать блудливого недоумка для какой-то вещи.

– Пой громче, – заржал сидящий ближе к уключине мужчина с располосованной шрамами головой. – В случае если нобиль прикажет, ты под ним волчком завертишься, лишь бы угодить. Запомни, дурья голова, рабов со сладкими и смазливыми рожами дырками без счета, но золото достается единицам. Покинь в покое его хозяина и мальчишку…

– Не так долго осталось ждать отплываем, а в том месте не до болтовни будет, – гребец помоложе звучно высморкался. – До тех пор пока заметим Стангирский маяк, сто потов со лба скатится.

– Разве мы плывем не в Рон-Руан? – изумился Нереус.

– В Стангир, кроха, – быстро отозвался итхалец. – Без паруса. Против течения. Помолись, дабы твои руки сейчас трудились не хуже, чем задница в кровати сарачонка.

– Да отправился ты, дядя… – процедил островитянин.

– Подняться! – рявкнул ассистент комита[13] и невольники покорно поднялись на ноги. – Полный движение!

Визгливый свисток резанул по ушам.

Актуария покидала порт Таркса на всех двадцати веслах. Рабы гребли нормально, размеренно, без спешки. Следуя примеру более умелых в морском деле невольников, геллиец старался расположиться эргономичнее, применяя упор для ног и медлено вытягивая руки вперед. Начинался продолжительный и тяжелый путь на восток.

Нереус пробовал совместить дыхание с ритмом гребли и ни о чем не думать. Постоянные, монотонные перемещения изматывали. В голову, против воли, упрямо лезли отрывочные воспоминания…

…Была поздняя осень, его десятая осень и первая на вилле Морганов. Погода стояла пасмурная, дул море и прохладный ветер потемнело в предчувствии будущих штормов. Нереус и еще два мальчишки-невольника гуляли по пляжу, сопровождая Мэйо. Они бросали камни в воду, контролируя, кто закинет округлый булыжник дальше вторых. на данный момент геллиец не имел возможность припомнить, с чего начался разговор о плавании и кто первым внес предложение устроить состязание по нему.

– В моих жилах – кровь зесаров! Сам Вед будет держать меня на воде! – хвастливо заявлял поморец. – Я поплыву стремительнее вас и без того на большом растоянии, как никто не заплывал!

Не раздумывая, мальчишки разделись и с разбега прыгнули в нахлынувшую на берег волну. Они плыли вразмашку, борясь с течением и отфыркиваясь, в то время, когда соленые брызги попадали в носы.

Выросший на море Нереус ощущал себя в нем, как рыба: маленькие волны поднимали и медлено опускали его, а под более большие он подныривал, делая глубочайший вдох. Островитянин был чуть сзади Мэйо, стараясь не обгонять нобиля. Два вторых невольника, мальчики помладше, еле барахтались, безнадежно отстав от них.

Юный хозяин начал сопеть, выбиваясь из сил, но упрямо грёб , вскидывая руки над водой. Нереуса охватило беспокойство. Он обернулся и заметил, что полоса пляжа стала чуть различимой, а головы соперников напоминали маленькие точки – рабы возвращались, решив без предупреждения прекратить соревнование.

– Хозяин! – позвал геллиец. – Они сдались!

– Значит, битва один на один! – выплевывая воду, отозвался поморец.

Как ни желал бы Нереус продемонстрировать собственный превосходство, рабу надлежало проявлять осторожность, соперничая с господином, поскольку призом за победу имела возможность стать смерть. В Геллии невольники имели больше прав и обеспечений, чем в каждый части Империи. В том месте предпочитали воспитывать, прививая уважение, а не ужас. В Тарксе дела обстояли по-иному. Носивший ошейник считался хуже скотины, и хозяин имел возможность поступить с ним как вздумается – обидеть, ударить, нанести увечье либо лишить жизни.

Скоро Нереус устал бороться со стихией и искал эргономичный предлог, дабы закончить состязание. Его не на шутку тревожил усиливающийся большое расстояние и ветер, которое нужно будет преодолеть на обратном пути. Гребни волн поднимались все выше, создавая белую клубящуюся пену.

Нежданно Мэйо закричал и с головой ушел под воду.

– Господин! – островитянин со страхом шарил взором около, ища его.

Вынырнув, поморец зашипел от боли, он был бледен и на грани паники:

– Моя нога! Она горит огнем!

– Вас ужалила четырехпалая?

– Кто?!

– Слюдяная медуза!

– Не знаю! Не могу пошевелить ногой! – сердце мальчика неистово колотилось, он начал задыхаться, охваченный безотчетным страхом. – Я тону! Тону!

Нереус подплыл к нему:

– Хватайтесь за мое плечо!

– Я тону!

– Нет, господин! Прошу вас, господин!

Поморец как будто бы не слышал мольбы раба. Отпрыск сара колотил руками по волнам, развернувшись к ним боком. Не выдержав, геллиец решился на отчаянный ход и обратился к нобилю по имени:

– Мэйо! Все прекрасно! Успокойся!

– Мне больно…– его губы посинели и дрожали.

Ногти хозяина впились в плечо Нереуса с таковой силой, что он непроизвольно поморщился.

– Необходимо возвращаться. Держись прочно, я тебя извлеку!

Собрав волю в кулак, невольник поплыл к берегу. Его мускулы ныли от усталости и напряжения. Не осилив и трети пути, геллиец лег на воду и повернулся лицом к господину:

– Как ты?

– Все болит… И голова кружится… – узкие пальцы поморца ни на миг не отрывались от загорелого плеча раба.

– Потерпи чуть-чуть. Я отдышусь и мы поплывем опять. Тебе нужен лекарь.

– Еще так на большом растоянии до почвы…

– Вед окажет помощь нам. Ты сам сказал. Он не позволит тебе умереть.

Мэйо в первый раз за пара месяцев их знакомства взглянуть на Нереуса с теплотой:

– До тех пор пока мне помогаешь один ты. В случае если утонешь, я недолго протяну.

– А вдруг утонешь ты, меня распнут на кресте.

Щека поморца жадно дернулась.

– Я думал, невольник обязан обожать хозяина и по кличу сердца защищать его от опасности.

– Мое тело в собственности тебе, дух – всевышним, а сердце – отчизне.

Волна накрыла мальчишек с головой.

– Ты обожаешь меня? – звучно задал вопрос поморец, кашляя и отхаркивая воду.

– Нет!

– Из-за чего?

– Плывем! – отвернулся геллиец.

– Ответь! Я приказываю!

– Я не покину тебя. Ты – хороший господин. Но произойди со мной беда, на чью помощь рассчитывать мне?

Мэйо не ответил. Он замерз и стучал зубами.

До суши оставалось не меньше двух полетов стрелы, в то время, когда силы совсем покинули раба.

– Держись, сколько сможешь, – тихо сказал он. – И забудь обиду мою наглость.

– Нереус!

– Необходимо бороться, Мэйо. До конца. До тех пор пока борешься – ты не проиграл.

– Нереус, – нобиль поглядел вдаль. – Я вижу людей! Они торопятся к нам по берегу. Наблюдай!

Глаза светловолосого раба были закрыты. Он чуть дышал.

– Наблюдай же! Мы спасены!

Невольники с виллы сара достали мальчишек из воды. Сына мэра аккуратно отнесли до дороги и уложили в громадную открытую повозку, укутав покрывалом. Геллийца выволокли под руки. Надсмотрщик приблизился к нему и грубо схватил за шею, что-то выспрашивая.

– Нереуса… ко мне… – Мэйо ткнул указательным пальцем рядом с собой.

Рабы с большим удивлением переглянулись, сделав вывод, что юный хозяин бредит.

– Скоро! – выкрикнул он, срываясь на визг.

Островитянина в тот же час привели и уложили на рэду[14] около господина. Нобиль поделился с ним покрывалом и обнял с нежностью, характерной мелким детям, прижимающим к груди любимую игрушку, которая дарит им безопасности и чувство защищенности.

Две лошади, подгоняемые бичами, пошли рысью, и от тряски боль в ноге Мэйо усилилась. Он жалобно всхлипывал, не хотя отпускать от себя Нереуса. Раб, как мог, успокаивал господина, держа его за руку и пробуя согреть своим телом.

Они забыли обо всех условностях и говорили на равных, радуясь, что живы, что под покрывалом тепло и что в доме не так долго осталось ждать обед. Это счастье, наивное и хрупкое, сплотило их, связало узами необычной недозволенной дружбы, которую приходилось скрывать от окружающих. Тогда Нереус в первый раз определил иного Мэйо. При множестве недочётов поморец владел яркой отзывчивым сердцем и душой…

От авторов: Глубокоуважаемые читатели, благодарим за показанный интерес к циклу и книге «Империя Зверей»! Подготовка глав отнимает у нас большое количество времени и сил. К сожалению, их совсем не остается на рекламу. Прошу вас, в случае если вам нравится отечественное творчество — поведайте о нем приятелям, напишите комментарий либо поставьте «лайк». Это заберёт всего 60 секунд, но, поверьте, ваша помощь крайне важна! Для тех, кто желает оказать проекту необязательную финпомощь – номер счета 4276 6300 1565 4273. Благодарю за внимание и приятного чтения!

Песня о приятеле — Высоцкий


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: