Том рассказывает свой вещий сон

В этом и заключалась великая тайна Тома: он задумал возвратиться к себе совместно со собственными пиратами и находиться на собственных похоронах. В субботу вечером добрались они верхом на бревне до миссурийского берега, выбрались на сушу в пяти-шести милях ниже собственного города, переночевали в соседнем лесу, чуть свет пробрались задворками к церкви и совсем выспались на церковных хорах, среди хаоса поломанных скамей…

В понедельник утром, за завтраком, и тетя Полли, и Мери были очень хороши к Тому и с любовью делали все его жажды. Бесед за столом было большое количество — значительно больше, чем неизменно. И тетя Полли, кстати, сообщила:

— Видишь ли, Том, возможно, это я забавно — вынудить всех мучиться чуть не целую семь дней, только бы лишь вам, мальчишкам, было радостно, но мне весьма безрадостно, что у тебя такое недоброе сердце и что ты способен причинить мне такие страдания. Если ты имел возможность переплыть реку на бревне, дабы находиться на собственных собственных похоронах, ты имел возможность посмотреть и к себе, дабы подать мне какой-нибудь символ, что ты не погиб, а просто сбежал.

— Да, это ты имел возможность бы сделать, Том, — сообщила Мери, — и, я точно знаю, ты так и поступил бы, если бы это пришло тебе в голову.

— Действительно, Том? — задала вопрос тетя Полли, и по ее лицу было видно, что ей весьма хотелось, дабы это было как раз так. — Ну сообщи, отправил бы ты нам весточку, если бы это пришло тебе в голову?

— Н… не знаю… Так как это сломало бы всю отечественную игру.

— Ах, Том, а я — то сохраняла надежду, что ты хоть так обожаешь меня! — сообщила тетя Полли с таким огорчением, что Том невольно смутился. — Мне бы дорого было, если бы ты хоть поразмыслил об этом, не говорю уже — сделал…

— Ну, тетушка, это еще не беда, — вступилась Мери. — Том так как таковой сумасшедший; он неизменно впопыхах, ему некогда думать.

— Тем хуже! А вот Сид поразмыслил бы. Сад пришел бы и заявил, что он жив. Ах, Том, когда-нибудь, посмотрев назад назад, ты пожалеешь, что так мало думал обо мне, в то время, когда это ничего тебе не стоило… пожалеешь, но будет поздно.

— Ну, полно, тетя, поскольку вы же понимаете, что я вас обожаю, — сообщил Том.

— Пожалуй, знала бы, если бы твои слова подтверждались поступками.

— Я, право, тетя, весьма жалею, что не поразмыслил об этом, — сообщил Том, и в голосе его раздалось раскаяние. — Но я, по крайней мере, видел вас во сне, — это так как также чего-нибудь стоит.

— Допустим, это не большое количество, — так как и кошка время от времени видит сны, — но все-таки это лучше, чем ничего. Что же тебе снилось?

— А вот что. В среду вечером я видел во сне, словно бы вы сидите около кровати… вон в том месте, а Сид у коробки для дров, а рядом с ним словно бы бы Мери…

— Что же, мы так и сидели. Мы неизменно так сидим. Я счастлива, что ты хоть чуточку, хоть во сне отыскал в памяти о нас.

— Позже мне снилось, что тут была мама Джо Гарпера.

— А ведь она и в самом деле была! Что же тебе снилось еще?

— Большое количество чего! Но сейчас уже все перепуталось.

— Ну, попытайся отыскать в памяти! Неужто не можешь?

— Еще мне снилось, что словно бы бы ветер… да, ветер задул…

— Припомни, Том! Ветер задул… что же он задул?

Том прочно прижал пальцы ко лбу и по окончании 60 секунд тревожного ожидания вскрикнул:

— Отыскал в памяти! Отыскал в памяти! Ветер задул свечу.

— Господи помилуй! Дальше, Том, дальше!

— Погодите, разрешите припомнить… Ах, да! Вы наподобие заявили, что вам думается, словно бы эта дверь…

— Дальше, Том!

— Погодите, разрешите мне подумать минутку, одну минутку! Да, вы заявили, что вам думается, словно бы дверь приоткрылась…

— Да так как я как раз так и сообщила… не забываешь, Мери? Ну, что же дальше?

— Позже… позже… Ну, я не знаю, но мне думается, словно бы вы отправили Сида, дабы он… дабы он…

— Ну? Ну? Куда я отправила Сида? Куда? Куда?

— Вы отправили его, вы… да, вы отправили его… закрыть дверь.

— Боже мой! Ни при каких обстоятельствах не слыхала ничего аналогичного! Вот и не верь затем снам! на данный момент же побегу поведать обо всем Сирини Гарпер. Посмотрим, будет ли она затем болтать каждый бред о нелепости суеверий. Говори же, Том, что было дальше!

— Сейчас, тетя, у меня все прояснилось! Позже вы заявили, что я не не добрый, а лишь… сорвиголова и озорник и что с меня брать все равно, что… как это вы сообщили? — с жеребенка, что ли…

— Да-да, я как раз так и сообщила! Ах ты господи! Ну, что же дальше, Том?

— Позже вы начали плакать.

— Правильно, правильно, начала плакать! И не в впервые. А позже?

— Позже и госпожа Гарпер начала плакать и начала говорить, что Джо также хороший… и как ей жалко, что она отхлестала его за сливки, каковые сама же и выплеснула…

— Том, дух божий снизошел на тебя! Это был вещий, пророческий сон! Господи боже мой! Говори дальше!

— Позже Сид сообщил… он сообщил…

— Я, думается, ничего не сказал, — сообщил Сид.

— Нет, Сид, ты сказал, — сообщила Мери.

— Замолчите, не мешайте Тому! Ну, Том, что же он сообщил?

— Он заявил, что сохраняет надежду, что та небе мне будет лучше, чем тут, на земле. Но если бы я сам был получше…

— Вы слышите? Это его настоящие слова.

— И вы приказали ему замолчать.

— Еще бы! Само собой разумеется, приказала. Нет, тут, без сомнений, был ангел. Где-нибудь тут был ангел!

— Позже госпожа Гарпер начала говорить про Джо, как он хлопнул пистоном под самым ее носом, а вы ей поведали про Питера и про “болеутолитель”.

— Правильно! Правильно!

— Позже вы продолжительно говорили, что из-за нас обыскали всю реку и что отпевать нас будут в воскресенье, а позже вы с госпожа Гарпер стали обниматься и плакать, а позже она ушла…

— Как раз, как раз так! Это так же правильно, как да и то, что я сижу на данный момент — на этом месте! Если бы ты сам все видел собственными глазами, ты не имел возможности бы поведать вернее. А позже что было? Ну, Том!

— Позже вы, думается, молились за меня, и я видел вас и слышал каждое ваше слово. А позже вы легли дремать, и мне стало вас так жалко, что я забрал и написал на куске коры: “Мы не погибли, мы лишь убежали и стали пиратами”, и положил кору около свечки, а вы сейчас дремали, и лицо у вас во сне было такое хорошее-хорошее, что я подошел, нагнулся и поцеловал вас прямо в губы.

— Действительно, Том, правда? Ну, за это я тебе все прощаю!

И она так очень сильно сжала мальчика в объятиях, что он почувствовал себя последним подлецом.

— Все это, само собой разумеется, замечательно… не смотря на то, что это был всего-навсего сон, — увидел Сид про себя, но достаточно звучно.

— Молчи, Сид! Человек делает во сне то же самое, что он сделал бы наяву… Вот тебе самое громадное яблоко, Том! Я берегла его на тот случай, если ты когда-нибудь возвратишься к себе. И ступай поскорее в школу… Благодарение господу всевышнему, что он сжалился нужно мною и возвратил мне тебя, потому что он милосерден и долготерпелив к тем, кто верит в него и бережёт его заповеди, не смотря на то, что я и недостойна его благодати… Но, — если бы одним только хорошим он даровал собственные милости, мало нашлось бы людей, каковые на данный момент радовались бы тут, на земле, и по окончании смерти имели бы право на вечное успокоение в раю. Ну, ступайте же, Сид, Мери, Том, уходите скорее — некогда мне растабарывать с вами!

Дети отправились в школу, а старуха поспешила к госпожа Гарпер поведать ей про вещий сон Тома и сокрушить так ее неверие в чудеса. Сид не счел нужным высказывать то, что он думал, в то время, когда уходил из дому. А думал он вот что:

“Тут что-то не так. Разве возможно видеть таковой долгий и складный сон — без единой неточности?”

Каким храбрецом сейчас сделался Том! Он не шалил и не прыгал, но шествовал принципиально важно, с преимуществом, как подобает пирату, сознающему, что на него устремлены все взоры. И вправду, это было так: он старался делать вид, что не подмечает ли взоров толпы, ни ее перешептываний, но и то и другое доставляло ему величайшее удовольствие. Малыши бегали за ним по пятам, гордясь тем, что их видят в одной компании с ним, и что он терпит их около себя, — как будто бы он барабанщик во главе процессии либо слон во главе зверинца, входящего в город. Его сверстники делали вид, словно бы они и не знают, что он удирал из дому, но в глубине души их терзала зависть. Они отдали бы все на свете за его чёрный загар и за его блестящую известность. Но Том не расстался бы ни с тем, ни с другим кроме того в том случае, если бы ему внесли предложение вместо целый цирк.

В школе ученики так носились с ним и с Джо Гарпером и в их взорах выражалось такое красноречивое восторг храбрецами, что те невыносимо заважничали. Они начали говорить собственные похождения жадно внимавшим слушателям, но как раз лишь начали: с таковой богатой фантазией, какой владели они, возможно было изобретать без финиша все новые и новые подвиги! В то время, когда же они извлекли собственные трубки и принялись с самым невозмутимым видом попыхивать ими, они достигли вершины почета.

Том сделал вывод, что сейчас он может обойтись без Бекки Тэчер. С него достаточно славы. Он будет жить для славы. Сейчас, в то время, когда он так известен, Бекки, пожалуй, и захочет мириться. Ну и пускай! Она заметит, что он бывает так же холоден и равнодушен, как иные… Но вот и она. Том сделал вид, что не подмечает ее. Он отошел в сторону, присоединился к кучке мальчиков и начал и девочек говорить с ними. Не так долго осталось ждать Том заметил, что Бекки радостно бегает взад и вперед с пылающим лицом и прыгающими глазами, притворяясь, словно бы совсем поглощена погоней за подругами, и взвизгивая от эйфории любой раз, как ей удается поймать одну из них. Но одновременно с этим он увидел, что она норовит поймать тех, кто поближе к нему, а чуть поймает, исподтишка поглядит на него. Это льстило его злобному тщеславию и, вместо того дабы смягчить его сердце, придавало ему еще больше спеси и самодовольства и заставляло еще посильнее скрывать, что он видит ее. Тогда она прекратила гоняться за девочками и начала нерешительно расхаживать рядом, иногда вздыхая и украдкой бросая на Тома печальные взоры. Внезапно она увидела, что Том чаще всех обращается к Эмми Лоренс. Мучительная тоска охватила ее. Она взволновалась, встревожилась и попыталась уйти. Но вместо этого ее непослушные ноги подвели ее прикасаясь к той группе, где находились Эмми и Том. Она остановилась совсем близко и с притворной веселием обратилась к одной из подруг:

— Какая ты противная, Мери Остин! Из-за чего ты не была в воскресной школе?

— Я была. Разве ты не видела?

— Нет, вот необычно… Где же ты сидела?

— Как неизменно, в классе мисс Питерс. А я тебя видела.

— В действительности? Забавно, что я тебя не увидела. Я желала сообщить тебе о пикнике.

— Вот весьма интересно! Кто устраивает?

— Моя мама… для меня.

— Ах, как прекрасно! А мне она разрешит прийти?

— Ну само собой разумеется. Пикник — мой. Кого желаю, того и приглашаю. И тебя приглашу обязательно, еще бы!

— Ах, какая ты дорогая! В то время, когда же это будет?

— Не так долго осталось ждать. Возможно, на каникулах.

— Вот радостно будет! Ты позовешь всех девочек и мальчиков?

— Да, всех моих друзей… и тех, кто желал бы со мною дружить.

Она украдкой взглянуть на Тома, но Том сейчас говорил Эмми Лоренс про ужасную бурю на острове и про то, как молния “разбила большой платан “в небольшие щепки” именно в ту 60 секунд, в то время, когда он стоял “в трех шагах””.

— А мне возможно прийти на пикник? — задала вопрос Греси Миллер.

— Да.

— А мне? — задала вопрос Салли Роджерс.

— Да.

— И мне также? — задала вопрос Сюзи Гарпер. — И Джо возможно?

— Да.

Все задавали одинаковый вопрос и, взяв положительный ответ, весело рукоплескали в ладоши, так что в итоге напросились на приглашение все, не считая Тома и Эмми.

Но тут Том равнодушно отошел прочь, не прерывая беседы, и увел с собой Эмми. У Бекки дрожали губы, слезы выступили у нее на глазах, но она скрыла огорчение под напускной веселием и болтала . Но у нее пропал каждый интерес к пикнику да, и ко всему остальному. Она поспешила отделаться от окружавших ее подруг, ушла в укромное местечко и “выплакалась вдоволь”, как выражаются дамы, а позже сидела в том месте, обиженная, мрачная, пока не раздался звонок. Тогда она поднялась, взгляд ее засверкал местью, — она тряхнула косичками и заявила, что сейчас она знает, что делать.

На перемене Том ухаживал за Эмми Лоренс, упиваясь своим торжеством. Гуляя с нею, он все время старался отыскать Бекки, дабы и дальше терзать ее сердце. Наконец он нашёл ее — и все его счастье мгновенно потухло: она сидела на скамье за школьным домом у задней стенки вместе с Альфредом Темплем; оба разглядывали книгу с картинами и были так поглощены этим занятием, что, казалось, не подмечали ничего остального. Головами они касались друг друга. В жилах Тома заклокотала жгучая ревность. Он практически возненавидел себя: как он имел возможность отвергнуть тот путь примирения, что сама Бекки внесла предложение ему! Он именовал себя дураком и другими нелестными прозвищами, какие конкретно лишь имел возможность придумать в тот миг. Ему хотелось плакать от злобы. Они прошли дальше. Эмми продолжала радостно болтать, по причине того, что сердце ее весело пело, но у Тома как будто бы отнялся язык. Он не слушал ее и, в то время, когда она останавливалась в ожидании ответа, бормотал бессвязно “да-да”, иногда совсем невпопад. Наряду с этим он все время лавировал так, дабы опять и опять проходить мимо задней стенки и омрачать собственные взгляды этим отвратительным зрелищем. Его тянуло в том направлении против воли. И какую гнев вызывало в нем то, что Бекки (так казалось ему) не обращала на него никакого внимания! Но она видела его и ощущала, что побеждает сражение, и была счастлива, что он испытывает те же муки, какие конкретно только что испытала она.

Радостная болтовня Эмм, и стала для него невыносимой. Том намекал ей, что у него имеется дела, что ему необходимо кое-где побывать, что он и без того опоздал, но зря — девочка щебетала, как птица. “Ах, — думал Том, — провались ты через почву! Неужто я ни при каких обстоятельствах от тебя не избавлюсь?” Наконец он сказал, что ему нужно уйти — и вероятно скорее. Эмми простодушно заявила, что по окончании уроков будет ожидать его тут же, поблизости, и за это он возненавидел ее.

“И хоть бы кто второй, — сказал он себе, скрежеща зубами, — лишь бы не данный франтик из Сен-Луи, мнящий, что он так шикарно одет и что у него таковой аристократический вид! Ну, погоди! Я вздул тебя в первоначальный же сутки, чуть ты приехал в отечественный город, и вздую тебя снова. Погоди, господин, уже я доберусь до тебя! Я хвачу тебя, вот этак…” И Том начал делать такие перемещения, как будто бы он беспощадно избивает неприятеля: махал кулаками, лягался, наносил воздуху удар за ударом. “Вот тебе! Вот тебе! Что, взял? Просишь пощады? Ну хорошо! Ступай, и пускай это тебе будет наукой!” Мнимая драка закончилась победой Тома.

Наступило двенадцать часов. Он убежал к себе. Ему было совестно видеть, как признательна и радостна Эмми, и, помимо этого, страдания ревности дошли у него до последних пределов. Бекки опять принялась разглядывать картины с Альфредом, но время шло, а Том не приходил, дабы мучиться, и это омрачало ее торжество. Картины наскучили ей, она стала немногословной, рассеянной, позже загрустила. Два либо три раза она настораживалась, заслышав чьи-то шаги, но надежды ее были напрасны: Том не оказался. Под конец она почувствовала себя весьма несчастной и жалела, что завела собственную месть так на большом растоянии. Бедняга Альфред, увидев, что ей, неизвестно из-за чего, стало с ним весьма скучно, то и дело твердил: “Вот еще хорошенькая картина! Наблюдай!” Девочка наконец утратила терпение и крикнула: “Ах, отстань от меня! Надоели твои картины!” Расплакалась, поднялась и ушла. Альфред ринулся за ней, стараясь утешить ее, но она сообщила:

— Покинь меня в покое, пожалуйста! Уходи! Я тебя ненавижу!

Мальчик стоял в замешательстве, не осознавая, что он ей сделал: так как она давала слово, что всю громадную перемену будет наблюдать с ним картины, и внезапно в слезах ушла. Альфред безрадостно поплелся в опустевшую школу. Он был обижен и разгневан. Ему было нетрудно предугадать, в чем дело: девочка говорила с ним лишь чтобы подразнить Тома Сойера. При данной мысли его неприязнь к Тому, само собой разумеется, никак не уменьшилась. Ему хотелось придумать какой-нибудь метод так насолить неприятелю, чтобы самому остаться вне опасности. Сейчас ему попался на глаза учебник Тома. Вот эргономичный случай! Он с удовольствием раскрыл книжку на той странице, где был заданный урок, и залил всю страницу чернилами. Бекки именно в эту 60 секунд посмотрела со двора в окно и заметила, что он делает, но скрылась поскорее, незамеченная. Она побежала к себе; ей хотелось разыскать Тома и поведать ему про книгу. Том обрадуется, будет ей благодарен, и все проблемы кончатся. Но на полдороге она передумала: ей вспомнилось, как обошелся с ней Том, в то время, когда она сказала о собственном пикнике. Это воспоминание позвало у нее мучительный стыд и обожгло ее как будто бы огнем. “Так Тому и нужно”, — решила она. Пускай его высекут за сломанную книгу — ей все равно: она ненавидит его и будет ненавидеть всю жизнь.

Глава девятнадцатая

ОЖЕСТОЧЁННЫЕ СЛОВА: “Я НЕ ПОРАЗМЫСЛИЛ”

Том пришел к себе нахмуренный, мрачный, и первые же слова, какие конкретно он услышал от тетки, продемонстрировали ему, что тут его горе не встретит сочувствия.

— Том, я с тебя шкуру спущу!

— Тетушка, что я сделал?

— И ты еще задаёшь вопросы! Я, как ветхая дура, иду к Сирини Гарпер и пологаю, что она за мною поверит всей данной чуши по поводу твоего прекрасного сна, и здравствуйте! Оказывается, ее Джо поведал ей, что ты просто-напросто прокрался в тот вечер ко мне и подслушал отечественный разговор. Не знаю, Том, что может выйти из мальчика, что так бессовестно лжет! Мне больно поразмыслить, что ты разрешил мне пойти к Сирини Гарпер, дабы все смеялись нужно мной, как над дурой, — а также не постарался меня удержать!

Сейчас вся эта история представилась Тому в другом освещении. До сих пор его утренняя проделка казалась ему весьма милой и умело придуманной шуткой. Сейчас же она сходу потускнела, стала ничтожной и жалкой.

Он повесил хвост и в первую 60 секунд не знал, что ответить; позже сообщил:

— Тетя, мне жалко, что я это сделал… но я как-то не поразмыслил.

— Ах, дорогой мой, ты ни при каких обстоятельствах не думаешь! Ты ни при каких обстоятельствах ни о чем не думаешь, лишь о себе и собственных наслаждениях. Наверно тебе пришло в голову явиться ко мне с Джексонова острова ночью, дабы посмеяться над отечественным несчастьем! Пришло в голову морочить меня россказнями о том, что ты видел во сне, а вот пожалеть нас, избавить от горя, — об этом ты не поразмыслил!

— Тетя, я сейчас осознаю, что это было мерзко, но я не желал сделать подлость, даю вам честное слово. Да и, помимо этого… тогда вечером… я приходил совсем не чтобы смеяться над вами.

— А для чего же?

— Я желал сообщить вам, дабы вы не волновались о нас… что мы не утонули.

— Том, Том! Я возблагодарила бы господа всевышнего в самой тёплой молитве, если бы лишь имела возможность поверить, что тебе пришла в голову такая хорошая идея, но ты сам знаешь, что этого не было… и я знаю, Том.

— Было, было! Даю вам честное слово, что было! Не сойти мне с этого места, было!

— Ах, Том, не лги… не выдумывай… Это во сто раз хуже.

— Это, тетя, не неправда, это правда. Мне хотелось, дабы вы не горевали, вот я и пришел тогда вечером.

— Я дала бы все на свете, дабы поверить тебе: это искупило бы все твои грехи. Если бы это было так, я кроме того не жалела бы о том, что ты убежал из дому и натворил столько бед… Но нет, все неправда… В противном случае ты обязательно сообщил бы мне, для чего ты пришел.

— Видите ли, в то время, когда вы стали говорить, что нас будут отпевать, как покойников, мне внезапно представилось, как будет чудесно, в случае если мы проберемся в церковь и спрячемся в том месте на хорах… и, само собой разумеется, мне весьма захотелось, чтобы так оно и было. Исходя из этого я сунул кору обратно в карман и не сообщил ни словечка.

— Какую кору?

— А ту, где я написал вам, что мы ушли в пираты. Я так сейчас жалею, что вы не проснулись, в то время, когда я вас поцеловал! Плохо жалею — честное слово!

Жёсткие складки на лице тети Полли разгладились, и в глазах ее засияла неожиданная нежность.

— А ты правда поцеловал меня, Том?

— Ну да, поцеловал.

— И это правильно?

— Еще бы!

— Отчего же ты меня поцеловал, Том?

— По причине того, что я вас так обожал в ту 60 секунд, и вы стонали во сне, и мне было весьма вас жалко.

Это, пожалуй, было похоже на правду. Старуха сообщила с дрожью в голосе, которой она не имела возможности скрыть:

— Поцелуй меня еще раз, Том! И… ступай в школу, и… не приставай ко мне больше.

Только он ушел, тетя Полли побежала в чулан и вытащила рваную куртку, которую он носил на протяжении собственных разбойничьих подвигов. Забрав куртку в руки, она внезапно остановилась и сообщила себе:

— Нет, лучше не нужно! Бедный мальчик! я точно знаю, что он солгал… но то была святая неправда, святая — по причине того, что ею он думал утешить меня. Я сохраняю надежду… я знаю, что господь забудет обиду ему, по причине того, что он солгал по доброте душевной. Но мне не хотелось бы убедиться, что это неправда, и я не стану наблюдать!

Она отложила куртку и с 60 секунд раздумывала; два раза она протягивала к ней руку и два раза отдергивала; наконец решилась, подкрепив себя мыслью: “Это хорошая, хорошая неправда, — я не разрешу себе огорчаться”. И она сунула руку в карман. Через 60 секунд она уже просматривала строки, написанные Томом на куске коры, и сказала через слезы:

— Сейчас я имела возможность бы забыть обиду ему хоть миллион грехов!

Глава двадцатая

НОЧЬ в доме из Пленки Ужасный СОН Тайная на дереве 24 часа челлендж | Elli Di


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: