У истоков социального знания о журналистике

Не будет преувеличением высказать предположение, что социологичность(осознаваемая как грань, либо ракурс, анализа функционирования совокупности средств информации либо ее отдельных подразделений через призму их соотнесенности с личностью, институтами и социальными общностями) свойственна знанию не только о журналистике, но и о тех сферах деятельности, каковые сформировались до нее, а после этого развивались параллельно.

В далеком прошлом уже стала теоремой публицистики и взаимосвязь риторики, журналистики и риторики. аудитории взаимодействия и Схема оратора в определенных параметрах воспроизводится в контексте разных видов информационно-коммуникационной деятельности (не просто так последовательность авторов разглядывают риторику как неспециализированную теорию убеждающей коммуникации)1. И в случае если правомерно допустить, что начало истории социологии восходит к «Политике» Аристотеля, то столь же правомерно усмотреть социокоммуникативные элементы в его «Риторике». Она посвящена феномену, определяемому как «свойство обнаружить вероятные методы убеждения довольно каждого данного предмета»2. Причем убеждение, которое зависит от характера говорящего, от того либо другого настроения слушателей и, наконец, от самой речи. Сопоставимость данной «цепочки» с разными моделями информационно-коммуникационных процессов, как нам думается, не вызывает возражений. Не смотря на то, что прямые аналогии тут, само собой разумеется, неуместны.

Разумеется, что и в риторической практике, и в трактатах по риторике разным образом отразились требования к «образу ритора» как совокупности опытных особенностей, которыми оратор обязан владеть; зафиксировалась ориентированность ораторской деятельности на человека, небезразлично принимающего сообщение: «Сущностная антропоцентричность риторики – возможно, самое основное ее достижение»3. Вырисовалась адресованность риторики социальным группам, формирующимся в разнообразных сферах действительности.

В бессчётных трудах по риторике четко прослеживается конкретности и сочетание всеобщности, нацеленности на постижение социального назначения красноречия и выработку особых рекомендаций, каковые смогут быть использованы молодыми и ветхими, мужчинами и женщинами, в придворных салонах и в залах суда, в отвлечённых классах и в палатах парламента, на площадях и в соборах. Наконец, в русле риторики шло углубленное проникновение в тайны текста, дискурса. Со временем методически детализированный дискурсивный анализ будет передан, «возвращен» журналистике, станет одним из ответственных факторов ее предстоящего изучения.

Утверждение письменного типа культуры не означало забвения риторики: письменный текст, получая риторическую форму, насыщался новыми новым и жанровыми характеристиками социальным звучанием. Он становился хранителем не только образцов сознания элитарного, но и массового, о настоящих фактах выражения которого история имела очень смутное представление. В этом отношении свидетельством необыкновенной важности стали египетские папирусы эры заката Римской империи, не только вобравшие в себя успехи элитарной, теоретико-философской, религиозной мысли либо свод социально-регламентирующих уложений и правил, но и отразившие рефлексию, чувства и эмоции, каковые формировались у слоёв и различных групп в ходе осознания ими социальных противоречий и общественной структуры. В бессчётных жалобах, прошениях, частных письмах фиксировались представления о сословии и человеке, о труде, учебе и карьере, о служении, корысти и рабстве, о справедливости и сострадании. Публичное вывод в них получало живое, социальное, предельно конкретное насыщение. Но, в большинстве случаев, слово устное еще долго оставалось единственным средством масс и общения властей.

Обстановка изменяется с возникновением галактики и появлением «книгопечатания Гутенберга». Во время Реформации на Западе развертывается процесс чрезвычайной значимости: текст Священного Писания утрачивает собственную эзотеричность. Медлительно, но неотступно расширялся круг людей, талантливых просматривать, принимать и осмысливать печатный текст, руководствоваться его положениями в повседневной судьбе. Право на прочтение Библии, за которое шла ожесточенная борьба, не только обусловливалось религиозно-идеологически, но и было открыто связано с факторами социальными. Так, в Англии при Генрихе VIII (XVI в.) просматривать Библию для себя имели возможность богатые и купцы йомены, для других – джентльмены и лорды; не разрещаеться было ее просматривать ремесленникам, подмастерьям, поденщикам, крестьянам и слугам4.

До появления массовой просматривающей публики было на большом растоянии, но первый ход в направлении ее формирования был сделан. Следующим стало происхождение печати, пока еще элитарной, но содержащей в себе зерно демократизма, которое станет неуклонно прорастать. Со временем доступ к прессе будет рассматриваться как право на знание.

Само собой разумеется, западноевропейский опыт отнюдь не универсален, но обращение к нему оказывает помощь прояснить сущность процессов, развернувшихся и в других регионах мира.

Ученые уверены в том, что знание купило информационную форму в эру Просвещения.И не смотря на то, что массы еще не были охвачены просветительским перемещением, «популяризаторские свойства просветителей приводят к восхищению. Они не создавали больших теоретических совокупностей, но все их вычисляли естественными наставниками крепнущего среднего сословия. Ясно, что они поставили целью популяризацию собственных точек зрения, дабы сделать их действенными»5. Просвещение, как и Восстановление, владевшее интернациональным характером, стало периодом, в то время, когда приобретает признание и развитие концепт публичного мнения.

Просвещение сохраняло «закрытость» знания (к примеру, в масонских ложах). Но формирующаяся пресса упорно расширяла его горизонты, например, касающиеся усовершенствования человека и общества.

Среди основоположников политической социологии особенное место в собственности французскому мыслителю Шарлю Луи Монтескье. Для него было характерно изучение закономерностей публичных явлений с применением эмпирического наблюдения. Думая над проблемами поиска конкретных условий, при которых достижима свобода людской существования, Монтескье, как и его современники-просветители, склонен был связывать эту свободу с возможностью высказывать мнения (при соблюдении ответственности перед законом). Данный постулат зафиксирован в Декларации прав гражданина и человека (1789).

Исследователи уверены в том, что просветительское требование свободомыслия, рвение к формированию «иного направления умов» было не столько абстрактным, априорным положением, сколько итогом умелого постижения мира. В ходе оценки фактов настоящей судьбе выкристаллизовывалось представление и о необходимости свободы творческого поиска, чуждого «субъективному искажению действительности»6.

Зарождающаяся социология и набирающая силу журналистика уже в это время показали общность собственных истоков. И та, и вторая обращались к социально конкретному во всем достатке его проявлений.

В эру Просвещения начинает формироваться «образ журналиста» в единстве его профессионально-типологических черт. Французские энциклопедисты подразделяли журналистов на тех, кто живет «отраженным светом», применяя искусства и достижения науки как материал для собственной деятельности, и тех, «у кого в сердце прогресс людской разума», кто владеет талантом и готов бороться за истину7. Это положение по-различному конкретизируется в журналистской практике. Так, «Исповедание веры редактора», опубликованное Жан-Полем Маратом в его газете «Приятель народа», содержит и общепросветительские требования к личности публициста, и некие опытные ориентиры того, кто посвятил себя служению истине8. Акцентирование социальной мотивации журналистской деятельности мы находим во взорах Готхольда Эфраима Лессинга. Он считал, что для журналиста серьёзна определенность позиции в освещении публичной судьбе.

Созвучные мысли были и у российских просветителей: творческий, направленный на поиск истины темперамент, согласно точки зрения М.В. Ломоносова, свойствен журналистике как особенному виду деятельности, а сам журналист обязан сочетать в себе образованность, скромность, непредвзятость. Н.И. Новиков видел в журналисте не только распространителя знаний, но, в первую очередь, человека, владеющего критическим умом, борющегося с социальным злом. А.Н. Радищев в одном из писем именовал журналистов «историками собственного времени»9. И не смотря на то, что представление о социальной роли журналиста появится значительно позднее, в этих высказываниях ее составляющие прочерчиваются достаточно четко.

Предметом особенного интереса в то время становятся взаимоотношения издания и его читателя. Многие просветители не считали форму журналистского произведения чем-то самодовлеющим: литературное совершенство для них было серьёзным условием действия на читателя. И отечественные, и зарубежные авторы много раз обращались к данной проблеме. Суждения об обращенности формы газетно-журнального выступления к читателю возможно отыскать у Лессинга. Типологию периодики Ломоносов связывал (наряду с другими показателями) с изюминками читателей. Г. Миллер в «Предуведомлении» к первому русскому изданию «Ежемесячные произведения, к увеселению и пользе служащие» (1755) предъявлял к журналисту «требования новизны суждений, понятности и простоты изложения. Суждения о регулярности издания, краткости изложения и разнообразии содержания высказаны с учетом читательской психологии и ею обоснованы»10.

Воззрения мыслителей века Просвещения затрагивали и область взаимоотношений с разными социальными университетами. К примеру, выступая против цензуры и продолжая, так, дело предшественников (любопытно, что известная обращение Джона Мильтона «Ареопагитика» в защиту свободы печати была откликом на факты ужесточения режима прессы в Англии), британские просветители вскрывали и социально-политический, и социально-психотерапевтический, личностный, суть цензуры. Первый был связан с тем, что она превращала печать в «рабу партий», второй выражался в моральной деградации самого цензора, что имел возможность руководствоваться антипатиями и личными симпатиями в оценке рукописи, скатываясь к подкупу, всяческим злоупотреблениям и обману11. Борьба с цензурой получала особенное значение в ходе «открытия» прессы для социальной критики. В ней совершенные представления о целесообразном публичном устройстве в сочетании с осуждением социальных пороков преломлялись через призму оценки деяний настоящих лиц. В русской журналистике порок в качестве социального зла разглядывал Н.И. Новиков, для которого увеселение и польза читателя дополнялись важным и весомым элементом критики и сатиры. Аудитория его изданий получала демократические черты.

Само собой разумеется, воззрения отечественных и зарубежных журналистов и философов о социальном предопределении печати, их представления о социальной роли журналиста, характере взаимоотношений прессы и читателя не взяли в XVIII в. формы завершенной теории. Считается, что в Российской Федерации того времени самый концептуально взоры на журналистику высказывал Радищев, что в соответствии со своей философской ориентацией «весьма высоко ставит социальные перемещения человека», признавая за ним наиболее значимое, согласно его точке зрения, право – на оценку12. Они впитали элементы социального знания, достигнутого эрой, и почувствовали на себе влияние просветительской идеологии, отразившейся в публичном мнении и активизировавшей его. Критичность просветительского разума, его опора на опыт, конструктивность, оптимизм отразились в акцентировании социальных качеств журналистской деятельности. Генетическая эмпиричность журналистики не только не противоречила главным течениям публичной мысли того времени, но и дополняла, а иногда составляла с ними органичное единство. Исходя из этого связь становящегося социального знания и формирующейся теории журналистики обычно и «прочитывалась» достаточно легко. В будущем темперамент их сотрудничества усложнился, но в некоторых случаях проступал в сложном рисунке публичных отношений и связей с громадной долей очевидности.

25 столетий журналистики в одном ролике


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: