В день, когда мне стукнет пятнадцать, я сбегу из дома, уеду в далекий город и стану жить в маленькой библиотеке.

Мураками

Харуки Мураками КАФКА НА ВЗМОРЬЕ Роман Copyright (c) Haruki Murakami 2002 Перевод (c) Дмитрий Коваленин 2003 В формате Word: Kafka01-05.doc

ЮНОША ПО КЛИЧКЕ ВОРОНА

— Значит, с деньгами ты разобрался? — уточняет юноша по кличке Ворона. Как в большинстве случаев, чуть растягивая слова. Словно бы только что проснулся, и мускулы рта еще через чур тяжелы, дабы сказать. Но это, само собой разумеется, напускное. Его глаза вдумчивы и подвижны. Как и неизменно.

Я киваю.

— какое количество? — задаёт вопросы он.

Я опять прокручиваю цифры в голове.

— Четыреста тысяч наличными. Еще могу снять кое-что с депозита в банке. Я, само собой разумеется, не говорю, что этого достаточно. Но для начала должно хватить.

— В общем, хорошо, — говорит юноша по кличке Ворона. — Для начала, само собой разумеется…

Я киваю.

— Как я осознаю, их тебе не Санта Клаус на Новый год подарил? — задаёт вопросы он.

— Нет, — отвечаю я.

Юноша по кличке Ворона оттопыривает нижнюю губу и обводит глазами пространство.

— Что же, конфисковал у кого-нибудь, дабы смотаться из этого?

Я молчу. Он знает, что это за деньги. И ходить вокруг да около нет никакой потребности. Все его расспросы — лишь дабы меня подразнить.

— Хорошо, — говорит он. — Деньги тебе необходимы. Весьма необходимы. Исходя из этого ты их забрал. Взаймы либо окончательно, с возвратом либо без — сам решай. Это так как твоего отца деньги… Само собой разумеется, четырехсот тысяч — либо какое количество в том месте — на первых порах хватит. Но что позже? Бумажки в кошельке не растут, как грибы в лесу. Придется что-то имеется, где-то дремать. А деньги кончатся.

— Кончатся — тогда и придумаю, — говорю я.

— Кончатся — тогда и придумаешь? — повторяет он, словно бы взвешивая мои слова на ладони.

Я киваю.

— Что, к примеру? Работу отыщешь?

— Возможно…

Юноша по кличке Ворона качает головой.

— Не хорошо ты знаешь жизнь. Какую работу может отыскать пятнадцатилетний мальчик далеко от дома? Ты кроме того школу не закончил. Кто тебя наймет?

Я краснею. Я по большому счету довольно часто краснею.

— Хорошо, — говорит юноша по кличке Ворона. — Что о нехорошем думать, пока ничего не началось. Ты решил. Осталось его выполнить. По-любому, это твоя жизнь. Распоряжайся ею, как тебе известный.

Вот как раз, думаю я. По-любому, а это — моя жизнь…

— Не смотря на то, что, само собой разумеется, тебе придется стать крепким орешком.

— Стараюсь…

— Вижу, — кивает он. — За последние годы ты стал значительно круче. Это я признаю.

Я киваю.

Юноша по кличке Ворона опять открывает рот:

— И все-таки тебе лишь пятнадцать. Твоя жизнь лишь начинается. На свете полным-полно того, что ты и в глаза не видел. И того, о чем ты кроме того не подозреваешь…

Мы сидим, как в большинстве случаев, бок о бок на кожаном диване в кабинете моего отца. Юноше по кличке Ворона тут нравится. Обожает он все эти странные предметы и канцелярские причиндалы около. Вот и по сей день крутит в пальцах стеклянное пресс-папье в форме огромной пчелы. Не смотря на то, что, само собой разумеется, в то время, когда папа дома, мы к кабинету кроме того не приближаемся.

— Но мне все равно нужно будет бежать из этого, — говорю я. — Тут уже ничего не сделаешь.

— Быть может, — соглашается он, ставит пресс-папье обратно на стол и закидывает руки за голову. — Лишь не сохраняй надежду, что это примет решение все твои неприятности. Я, само собой разумеется, с тобой не спорю. Но кроме того уехав весьма на большом растоянии от дома, ты не сможешь до конца из него убежать. Так что о расстоянии тут лучше не вспоминать…

Я опять вспоминаю о расстоянии. Юноша по кличке Ворона вздыхает, закрывает веки подушечками пальцев. И говорит со мной из темноты:

— Давай сыграем, как в большинстве случаев, — предлагает он.

— Давай, — соглашаюсь я, также закрываю глаза и глубоко вздыхаю.

— Отправились… Представь себе ужасную-ужасную бурю, — говорит он. — Думай лишь о ней. Забудь обо всем остальном.

Я воображаю, как велено, ужасную-ужасную бурю. Забывая обо всем остальном. Кроме того о том, что я — это я. В меня полная пустота.

Скоро вещи и события начинают подниматься из собственной глубины. И мы с юношей по кличке Ворона, как неизменно, властвуем над ними, сидя на долгом кожаном диване в кабинете моего отца.

— Время от времени твоя Будущее похожа на песчаную бурю, постоянно меняющую направление, — говорит юноша по кличке Ворона.

Время от времени твоя Будущее похожа на песчаную бурю, постоянно меняющую направление. Ты всю жизнь сворачиваешь с пути, пробуя убежать от нее. Но она всегда сворачивает следом. Крутится, неотвязная, туда-сюда — совершенно верно фея Смерти отплясывает ужасный танец перед восходом солнца. Тебе не уйти от нее. По причине того, что эта буря не прилетает откуда-то издали. Эта буря — ты сам. Что-то в тебя. Все, что остается — это согласиться с нею. Ступить в нее, зажав глаза и уши покрепче, дабы песок не попал, — и пройти ее всю полностью. В том месте, внутри, нет ни солнца, ни луны, ни направлений. Вероятнее, кроме того времени нет. Только песок, белый и небольшой, как толченая кость, танцует между землёй и небом. Вот какую бурю ты обязан представить.

Я воображаю такую бурю. Белый смерч удирает в небо, как толстый извивающийся канат. Я зажимаю покрепче ладонями глаза и уши. Дабы ни песчинки не пробралось ко мне вовнутрь. Буря приближается. Давит на кожу все сильней. И вот-вот проглотит меня.

Юноша по кличке Ворона кладет руку мне на плечо. Песок около меня исчезает. Но я не открываю глаз.

— Ты будет самым крутым пятнадцатилетним на свете. Чего бы это ни стоило. Другого метода выжить у тебя в нашем мире нет. Но для этого тебе придется самому разобраться, что такое настоящая крутизна. Осознаёшь меня?

Я молчу. Ощущаю его руку у себя на плече, и мне не хочется двигаться. Хочется уснуть. Чьи-то крылья тихо рукоплещут над головой.

— Ты станешь самым крутым пятнадцатилетним на свете, — слышу я через сон голос юноши по кличке Ворона. И его слова отпечатываются в моей памяти чернильными буквами, как татуировка.

Само собой разумеется, тебе нужно будет пройти ее всю полностью. Эту ожесточённую бурю. Кроме того образная, метафизическая, она кромсает на куски все живое около тысячами бритвенных лезвий. Большое количество крови уже пролито из-за нее. И ты также прольешь собственную. Эти руки еще обагрит теплая красная кровь. И твоя, и чужая.

А в то время, когда все стихнет, ты сам не осознаешь, как прошел через нее и сохранился. Кроме того: кроме того не сможешь сообщить, кончилась она либо еще длится. Но одно будет светло: ты, прошедший через нее, — уже не тот, кто в нее ступал. Вот что такое песчаная буря. В этом ее основной суть.

В сутки, в то время, когда мне ударит пятнадцать, я сбегу из дома, уеду в далекий город и стану жить в маленькой библиотеке.

Само собой разумеется, дабы поведать обо всем по порядку, мне было нужно бы сказать безостановочно с семь дней, не меньше. Но сущность моего рассказа все равно бы не изменилась.

В сутки, в то время, когда мне ударит пятнадцать, я сбегу из дома, уеду в далекий город и стану жить в маленькой библиотеке.

Кому-то это покажется бредом. Но это не абсурд. Ни за что. И ни в одном из смыслов.

Глава 1

Деньги — не единственное, что я решаю умыкнуть из кабинета отца, планируя в путь. Еще я прикарманиваю древнюю золотую зажигалку (хороший дизайн, безукоризненный вес) и складной нож для снятия шкуры с оленей. Острый, как бритва, нож с двенадцатисантиметровым лезвием приятно оттягивает ладонь. Точно, достался отцу в качестве подарка где-нибудь за рубежом. В коробке стола я нахожу карманный фонарик с сильным лучом и также забираю . Как и очки от солнца — темно-светло синий, компании Лево. В них намного легче скрыть настоящий возраст.

Из часов желаю забрать отцовский Ролекс — морскую устрицу, которой он так дорожит. Продолжительно думаю, но все же отказываюсь. Прекрасный механизм, но такая дорогая вещь будет через чур кидаться в глаза окружающим. Мои пластиковые касио с будильником и секундомером послужат никак не хуже. Да и управляться с ними несложнее. И я со вздохом возвращаю ролекс в коробку стола.

Еще забираю фотографию: мы с сестрой в юные годы. Отыскал данный снимок в том месте же, в глубине коробки. Сестра и я на морском берегу радостно чему-то смеемся. Она наблюдает куда-то в сторону, пол-лица в тени. Вследствие этого добрая половина ее ухмылки как будто бы отрезана. Как у греческой театральной маски в книжке, на ее лице — два противоположных смысла. Тень и Свет. Отчаяние и Надежда. Тоска и Смех. Одиночество и Вера. А рядом — я. Смотрю прямо в камеру с безмятежным выражением на лице. Не считая нас двоих, на взморье никого. На ней цветастый купальник, на мне — нелепые спортивные трусы, разбухшие от воды. Я держу в руке какой-то предмет, что-то наподобие пластмассовой палки. Белая морская пена омывает отечественные подошвы.

Где и в то время, когда делали данный снимок? Отчего я на нем таковой радостный? Что, по большому счету, со мной необходимо сделать, дабы я так радовался? И, наконец, из-за чего папа хранил у себя под рукой как раз эту фотографию? Целые загадки. Мне три года, сестре — девять. Неужто мы с ней были так близки? Я не помню, дабы мы хоть раз всей семьей выбирались на море. У меня не осталось никаких дорожных воспоминаний. Но, не смотря ни на что — я не желаю оставлять отцу данный снимок. И прячу его в кошелёк. Снимков матери я не нахожу. Папа в далеком прошлом выбросил все до единого.

Поразмыслив, я решаю забрать с собой мобильный телефон. Вероятнее, найдя пропажу, папа заявит в телефонную компанию, и номер отключат. И с этого момента, само собой разумеется, толку от трубки уже не будет. Но на всякий случай я сунул ее в портфель. Вместе с заряжалкой для батареек. Сама трубка легкая, места не занимает. Осознаю, что сдохла, — тогда и выброшу.

В портфель я кладу лишь самое нужное. Тяжелее всего определиться с одеждой. Трусов, пожалуй, пара пар. Два-три свитера. Что еще? Рубахи, штаны, перчатки, шарф, шорты, пальто… В случае если действительно вспоминать — перечень не кончится ни при каких обстоятельствах. И все же одно я осознаю четко. Пятнадцатилетний мальчик с громадным портфелем через чур похож на сбежавшего из дому. Продолжительно прошататься в чужих краях ему не дадут. Весьма не так долго осталось ждать кто-нибудь заподозрит неладное. Прекрасно еще, в случае если человек приличный. Заявит в полицию, и меня легко силком вернут к себе. А вдруг местная шпана? Не хватало еще вляпаться в чьи-то делишки…

Лучше не ехать в том направлении, где холодно. Вот к какому выводу я пришел. Все весьма легко. Отправлюсь в утепленные края. И обойдусь без пальто и перчаток. Если не думать о холодах — вещей пригодится в два раза меньше. И я выбрал лишь легкую одежду, которую возможно скоро выстирать и просушить. Меньше, чем на полрюкзака. Не считая одежды, упаковал легкий спальный мешок, выжав из него целый воздушное пространство, простенький комплект туалетных принадлежностей, непромокаемое пончо, тетрадь с авторучкой, записывающий MD-плеер Сони, дюжина мини-дисков (хоть мало музыки!) и батарейки с зарядным устройством. Ничего для того чтобы я брать не стал. Не легко, да и ненужная роскошь. Еду сейчас возможно приобрести в любом круглосуточном супермаркете. Я продолжительно копался, уменьшая перечень вещей до минимума. Додавал, вычеркивал. Снова вычеркивал, и снова додавал.

Пятнадцатый сутки рождения — совершенное время, дабы сбежать из дома. До этого — через чур рано. По окончании — ищи ветра в поле.

Для этого дня, перейдя в школу , я два года усиленно тренировался. Ходил на дзюдо, которым занимаюсь с первого класса. Не смотря на то, что в школьную секцию не вступил. В свободное время сам бегал на стадионе, плавал в бассейне и посещал муниципальный спортзал. В том месте юные инструкторы безвозмездно показывали мне, как верно растягивать мускулы и обращаться с тренажерами. Как наращивать мускулы гармонично по всему телу. Какие конкретно мускулы тренируются сами в ходе судьбы, а какие конкретно без тренажеров не разовьешь. Роста я, слава всевышнему, большого, и неспешно мне удается нарастить торс и плечи. Кто со мной не знаком, принимают меня за семнадцатилетнего. В случае если я буду смотреться на собственные пятнадцать — мой побег через чур скоро закончится.

Не считая тренировок в спортзале, кратких диалогов с домработницей и неизбежного общения в школе, я живу, практически не раскрывая рта. С отцом не вижусь уже давно. Не смотря на то, что мы с ним и обитаем под одной крышей, отечественные часовые пояса совсем не совпадают. Папа весь день торчит на своем заводе. Да и сам я, что сказать, стараюсь не попадаться ему на глаза.

В личной школе, куда я хожу, обучаются дети из обеспеченных либо легко богатых семей. В таковой школе, в случае если совсем не валять дурака, возможно нормально доучиться до старших классов и попасть в высшее учебное заведение без особенных неприятностей. У всех учеников — ровные белые зубы, опрятная одежда и до оскомины неинтересные беседы. Меня в таковой школе, ясно, никто не обожает. Я выстроил около себя высокую стенке: вовнутрь никого не пускаю и сам наружу не высовываюсь. С этими в большинстве случаев не дружат. Меня уважают, но побаиваются. Либо чувствуют себя со мной неуютно и оттого сторонятся, не знаю. Грубо говоря, это мне лишь на руку. И без них дел хватает. Все перемены я, по возможности, провожу в библиотеке, копаясь в книгах.

Однако, на уроках я пристально слушаю и запоминаю все, что говорят учителя. Так мне дал совет юноша по кличке Ворона.

Вряд ли, само собой разумеется, тебе понадобятся на практике знания, которыми накачивают в школе. Большая часть преподавателей — неудачники, каковые ничего не добились в жизни. Это светло, как два раза два. Но помни: ты решил убежать из дома. В то время, когда это произойдёт, у тебя, вероятнее, больше не будет возможности ходить в школу. Исходя из этого на данный момент самое разумное — всасывать все, что тебе растолковывают. Все до последней капли — не имеет значения, нравится это тебе либо нет. Твое серое вещество должно впитывать в себя любую данные, как промокашка. А что из этого оставлять для жизни, что выкидывать, — решишь позже.

Я следую его совету (к рекомендациям Вороны я по большому счету отношусь без шуток). Упрочнением воли я заставляю собственный мозг преобразовываться в губку, которая впитывает каждое сказанное слово. И стараюсь как возможно стремительнее осознать, о чем обращение. Именно поэтому я практически не делаю домашних заданий, но через все контрольные пробираюсь как рыба в воде и считаюсь одним из лучших учеников класса.

Мои мускулы наливаются силой, совершенно верно железом, а сам я делаюсь немногословнее. Намерено тренируюсь — сдерживаю, как могу, каждые выражения на лице, дабы ни одной моей мысли не прочли ни учителя, ни одноклассники. Весьма не так долго осталось ждать я обязан вступить в мир взрослых — и выжить. Для этого мне придется стать самым крутым пятнадцатилетним на свете.

Я наблюдаю по утрам в зеркало — и подмечаю, что глаза мои становятся холодными, как у ящерицы, а выражение на лице — все тверже и неуловимее. Я в далеком прошлом уже не помню, в то время, когда смеялся в последний раз. Либо хотя бы радовался — как вторым людям, так и собственным мыслям.

Не сообщу, что мне постоянно удавалось обезопасисть собственный одиночество. Время от времени моя жёсткая, незыблемая стенки внезапно обрушивалась. Это случалось пара раз, не смотря на то, что и не довольно часто. Стенки исчезала — и я оставался один, без кожи перед всем белым светом. Меня охватывал хаос. Дикий хаос, из пучины которого всплывало Пророчество. Вечное, как вода в глубоком колодце.

Как будто бы тёмная вода в глубоком колодце, тебя ожидает Пророчество. на данный момент оно спит, притаившись неизвестно где. Но придет время — и оно встанет из глубины без единого звука, зальет ледяным холодом любой член твоего тела, и ты начнёшь тонуть, захлебываясь в ожесточённых волнах. Ты приникнешь к оконцу под потолком, умоляя всех святых дать тебе хоть глоток свежего воздуха. Но воздушное пространство будет таким сухим и горячим, что обожжет тебе легкие. засуха и Вода, жар и холод, собравшись воедино, обрушатся на тебя.

В огромном, бескрайнем мире для тебя не останется места. Как ни ищи — не отыщешь кроме того маленького уголка. До тех пор пока ты желаешь услышать голос, около будет только глубокая тишина. Но в то время, когда тебе захочется тишины, ты услышишь Пророчество — голос без начала и конца. И тайный механизм в твоей голове получит, дождавшись собственного часа.

Твоя душа подобна реке, что от продолжительных ливней вышла из берегов и затопила огромную равнину. Течения не различить — оно скрыто на дне совместно со всем, что погребено рекою. Но оно живет дальше, и река уносит за собой все и вся неизвестно куда — в какое-то чёрное место. А ливневой дождь не заканчивается. в один раз ты заметишь такое наводнение по телевизору — и осознаешь: Вот оно. Это — моя душа.

Перед побегом я иду в ванную, мою с мылом руки и лицо. Стригу ногти, чищу уши и зубы. В общем, трачу порядочно времени, дабы привести себя в порядок. Другой раз смотреться чисто и опрятно — чуть ли не основной залог выживания. А позже изучаю в зеркале собственный лицо. На котором материнские черты перемешались с чертами отца (не смотря на то, что как смотрелась мать, я не помню). И какое количество ни убивай каждые выражения на физиономии, сколько ни гаси это пламя в зрачках, как ни наращивай мускулы по всему телу, — собственное лицо поменять нереально. Я ни при каких обстоятельствах не смогу избавиться от густых и долгих отцовских бровей. Решиться на такое — все равно что постараться убить отца (что при моей нынешней мускулатуре совсем не сложно). Я кроме этого могу стереть из памяти мать и все, что с ней связано. Но дабы изгнать их гены, было нужно бы выпотрошить меня изнутри.

Так, во мне затаилось Пророчество. Оно встроено вовнутрь как независимый механизм.

FINNEYS


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: