В которой герой-любовник падает к ногам не прекрасной дамы, а злодея

А сейчас, дорогой читатель, пора мне уже возвратиться к собаке и поэту поэта, которых я покинул, в то время, когда они побежали к башне около рынка. Без Пёсика Фафика и Семёна Семёновича я достаточно не так долго осталось ждать начинаю скучать. Да, пожалуй, и не я один.

А ещё я неизменно весьма опасаюсь оставлять их без присмотра, по причине того, что они всё время норовят угодить в какую-нибудь неприятную историю…

Малая боковая дверь башни с часами легко подалась, и сыщики-любители были на узкой каменной винтовой лестнице.

Тут же в полумраке на пара стёртых ступеней выше Семён Семёнович заметил до дрожи привычное платье Лизаветы Столетовой и почувствовал таковой нежности и прилив любви, что его кроме того затошнило.

— Тыыы! – завопил он и ринулся наверх.

Позади хлопнула дверь, лязгнул засов, и в один момент всё около провалилось сквозь землю в темноте.

Сверху раздался совсем не женский хохот, а снизу – испуганный визг Пёсика Фафика.

Сперва Семёна Семёновича ослепила тьма, а позже – свет, свет потайного фонаря, ударивший в глаза. Он споткнулся и растянулся на ступенях.

— Увы, господин поэт! – сказал прямо над ним приятный мужской голос. – Это всего лишь платье вашей Красивой Женщины. Я надел его для собственного представления называющиеся «Храбрец-любовник приходит сам», по причине того, что я также служитель муз – лишь в собственном роде. Но, умело я водил вас за шнобель по всему рынку! Да и всю другую публику – также. По части маскарада я прямо Шерлок Холмс!

Дотошный читатель, возможно, уже додумался, что перед распростёртым Семёном Семёновичем стоял ни кто другой, как господин Обезьянов. Злодей с утра прогуливался по рынку в умопомрачительном свободном шляпе Лизаветы и длинном платье Столетовой как приманка для бедного поэта, разыгрывая собственный очередной спектакль.

Платье Лизавета дала сама, по причине того, что осознала, что всё равняется отберут, а рвать такую красоту было жалко. Вместо она получила от похитителей простыню, из которой соорудила себе что-то наподобие древнегреческого хитона. До тех пор пока пленница переодевалась, Обезьянов и Пруля по-джентльменски отвернулись к стенке (но, может, и подсматривали). Позже её культурно связали, не меньше культурно дали подышать снотворным и покинули лежать на диванчике.

— Где она?!! – завопил поэт и постарался подняться на ноги.

Но позади на него навалился кто-то весьма тяжёлый, да так, что нереально начало повернуть голову. А рядом с его лицом в свете фонаря в ступень упёрлось лезвие топора.

Семёну Семёновичу второй раз за сутки весьма захотелось сыру.

— Успокойтесь, ваша Красивая Женщина в безопасности. До тех пор пока в безопасности, — Обладатель приятного голоса поднёс фонарь снизу к собственному подбородку и Семён Семёнович заметил что-то сильно напоминающее лицо кинозлодея Фантомаса. – И вы, как положено громадным романтикам, упадёте к её ногам, в случае если дадите мне вашу часть бумажки.

— Какой бумажки?! – прохрипел поэт.

– Сами понимаете, какой — из пудреницы княжны Таракановой. В противном случае вы не только не упадёте к её ногам, но и по большому счету её больше ни при каких обстоятельствах не заметите… Но, вы на данный момент терзаться начнёте: сдаваться либо не сдаваться, расставаться либо не расставаться со святыней — вон уже, как самовар, запыхтели… Позже всё равняется дадите, но так стремительнее будет. Давай, сотрудник!

Из-за поясницы Семёна Семёновича вынырнула громадная рука, со знанием дела залезла поэту за пазуху и умело вытащила из нагрудного кармана его пиджака прозрачный пластиковый конвертик с кусочком папиросной бумаги.

— Ну, вот, господин поэт, — сообщил ужасный комедиант. – Теперь-то вы обязательно упадёте к ногам собственной любви как упали к моим, ха-ха-ха!.. А мне осталось проверить одну собственную предположение.

Придавленный к ступеням Семён Семёнович пыхтел и страдал от бессилия и унижения.

— Прощайте же, храбрец-любовник! – четырёхстопным ямбом продекламировала лицо Фантомаса. — Может быть, уж больше ни при каких обстоятельствах не свидимся. Надоели вы мне. Чего не сообщу о восхитительной Лизавете Столетовой. Её я сохраняю надежду ещё заметить, и неоднократно – напрасно что ли мне попался портрет прабабушки-княжны?.. А вам — чудесных сновидений! И собачке вашей – также!

Тут храбрец-любовник выругался, как рядовая работница офиса, а позже внезапно значительно спокойнее задал вопрос: — А на пояснице-то у меня цирюльник-точильщик сидит?.. И где Фафик?

— Сам предугадай, кто на пояснице, — прогудел ему в ухо ещё один привычный радостный голос. – А собака твоя дрыхнет в далеком прошлом.

Тут фонарь погас, и громадная рука зажала рот и нос Семёна Семёновича тряпкой с едким запахом.

«Снова сломал Господь игрушку!» — поразмыслил он.

Поэт мало помычал и поелозил грудью по ступеням, но не так долго осталось ждать успокоился и провалился из темноты в ещё громадную темноту.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ,


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: