В которой пёсик фафик и его кузен кусафик пытаются наскандалить в парке

— Вообще-то, Семён Семёныч, около Лизаветы постоянно увивается куча кавалеров – в полной мере быть может, что среди них может оказаться и преступник… — продолжал Пёсик Фафик, лёжа на ковре. – А вы какой-то несмелый со своей возвышенной любовью, и ещё… Время от времени мне думается, что вы ей нравитесь меньше, чем другие…

— Это не ваше дело, Фафик! – поморщился поэт. – Да, моей любви по душе символы внимания всяких проходимцев! Но, слава Всевышнему, инстинкт самосохранения не разрешает ей поддаваться на их приманки.

Семён Семёнович сообщил неправду, по причине того, что, как неизменно, пробовал успокоить себя. В действительности его красивая женщина время от времени легко поддавалась на чужие приманки и действовала, как говорится, способом ошибок и проб, эксперементировала, что ли. Но эти опыты довольно часто её увлекали, и ей тогда казалось, что она влюблена со всеми последствиями.

— Как же не моё дело, в то время, когда вы – мой приятель-хозяин! – любой раз страдаете в данной борьбе – не сообщить «войне» — за собственную любовь! – возразил Фафик. – А вы ещё плохо хороший для данной безжалостной борьбы. Вспомните историю в парке с Кабановым-Семипильским…

Семён Семёнович про эту историю ни при каких обстоятельствах и не забывал.

в один раз они с Пёсиком Фафиком и кузеном Фафика по имени Кусафик — громадным известным забиякой — гуляли в парке. Нужно заявить, что у собаки поэта было целых три кузена: Кусафик, Гавгафик и Фигафик…

Так вот, Семён Семёнович и две псы гуляли в парке и внезапно увидели в конце аллеи Лизавету Столетову под руку с авантюристом и известным путешественником Кабановым-Семипильским – громадным франтом и дамским угодником.

Семёна Семёновича тут же начала душить ревность. Он, скрываясь за постаментами и кустами обшарпанных гипсовых статуй, забегая то с одной стороны, то с другой, с негромкой гневом принялся с далека следить за данной отвратительной (как раз такое слово пришло ему на ум) парой.

Фафик и Кусафик следовали за ним.

Скоро в первых рядах, спиной к наблюдателям, вынырнул из кустов, а позже снова в них скрылся ещё один поклонник Лизаветы Столетовой – доктор наук Тарзанов, что также очевидно за ней следил. У Семёна Семёновича не было сил отвлекаться на это ещё одно пренеприятное, не смотря на то, что и весьма забавное событие, – он просто машинально запомнил его.

А Лизавета мило щебетала и хихикала, склонив голову к самому плечу Кабанова-Семипильского.

Она, по большому счету, обожала гулять в парке либо в лесу и наряду с этим наряжалась так, как иные женщины не наряжаются и на бал, — в красивые свободные долгие платья и лёгкие широкополые шляпы. Лизавета именовала такие прогулки «встречами с любимыми». Любимыми были деревья, кусты, свежая трава…

Наряду с этим её костюм не пестрил на фоне листвы либо травы, а в полной мере сочетался с ними. Она смотрелась как красивый, но неяркий ласковый лесной цветок.

— Свидание с любимыми, значит! — гневным шёпотом крикнул тут и поэт же случайно наступил на лапу Пёсику Фафику.

— Семён Семёныч! – не взвизгнул, а лишь негромко проскулил Фафик. – Собачье сердце надрывается наблюдать, как вы по данной легкомысленной даме убиваетесь и кругами около неё ходите, как ослик!

— Да уж, господин сказочник! – поддержал кузена Кусафик, которому Фафик уже успел нашептать, за кем они следят. — Что ты так нервничаешь! на данный момент дадим этому Кабану по шеям – и всё!

— Дадим! – внезапно решительно выдал совсем мирный и весьма осмотрительный, Пёсик. – Либо покусаем! Либо напугаем!

Он, по всей видимости, заразился драчливым духом Кусафика, и вместе с любовью к приятелю-хозяину в нём заговорила вздорная собачья солидарность.

«Слава Всевышнему, что я им про доктора наук Тарзанова ничего не сообщил!» — поразмыслил Семён Семёнович, а вслух сказал:

— Не нужно, что вы! Поразмыслишь, прогуливаются! Это его и её естественное право!

— Вот пускай за собственный естественное право и пострадает! – жёстко протявкал Фафик. — В противном случае сил больше нет наблюдать на вашу унылую гнусовидность в поражённом состоянии!

Семён Семёнович ещё раз постарался уговорить псов, но они ни в какую не соглашались.

— Дадим — и всё! – сообщил Кусафик. — По причине того, что это также отечественное… как его… естественное право! И не лезь, в противном случае и тебе дадим!

Псы ринулись через кусты, дабы забежать вперёд отвратительной пары и устроить «Кабану» засаду на перекрёстке двух аллей.

Семён Семёнович бежал рядом и уже не уговаривал, а умолял их не выполнять опрометчивых жестокостей. Но Фафик и Кусафик завелись до неосуществимости.

Тогда поэт от них отстал и отправился навстречу Лизавете и её кавалеру.

Он предстал перед ними целый как древесный и не то, дабы проговорил, а прожужжал, как из кассетного магнитофона «Весна» семидесятых годов прошлого века, в котором неизменно как словно бы насекомые пели:

— Вас, господин путешественник, на данный момент планируют бить из-за меня, но я этого не желаю! Это моё естественное право! Я отправлюсь с вами.

Отвратительная пара ничего не смогла ответить – Кабанов-Семипильский был через чур удивлён, а Лизавета — через чур смущена. Отвратительная пара двинулась дальше, а Семён Семёнович зашагал на древесных ногах рядом. «Как дурак!» — сообщил позднее Фафик.

Втроём они прошли перекрёсток аллей мимо преступников Фафика и Кусафика. И те кроме того не шелохнулись, и к Кабанову-Семипильскому не пристали, по причине того, что были через чур поражены и смущены в один момент. А ещё по причине того, что были не злые, а просто заводные. А тут завод мгновенно прошёл.

«Так как это со стороны Семёна Семёныча, помой-му, предательство по отношению ко мне и Кусафику, — поразмыслил Фафик. – Но это какое-то верное предательство».

В то время, когда красивая женщина, путешественник и поэт вышли из парка, Кабанов-Семипильский неудобно раскланялся и провалился сквозь землю в толпе.

— Ты меня сейчас, пожалуй, в первоначальный раз по-настоящему поразил, — наконец, нарушила собственное молчание Лизавета. – А я под руку со знаменитостью – и всё. А ты, наверно, снова Всевышний знает что нафантазировал!.. Я от тебя ни при каких обстоятельствах некуда не убегу, по причине того, что ты хороший.

— Лишь и всего?

— Нет, не только. Ты еще умный, прекрасный и гениальный. Действительно, это не всегда видно, — Лизавета потянулась и поцеловала Семёна Семёновича в щеку.

— Но ты хоть когда-нибудь думала, какими страшными смогут быть твои «легко прогулки» не со мной? Хотя бы вот, как сейчас?

Для кого страшные? Для моих кавалеров либо для меня?

— Для всех. А в первую очередь, для меня, — сообщил поэт.

— М-да, Семён Семёныч, — повторил Пёсик Фафик и сел на ковре. – Через чур вы хороший для данной безжалостной борьбы! Хорошо, что вы хороши к Лизавете, но вы хороши и к вашим соперникам.

— Я себя на их место, — сообщил поэт. – Это весьма тяжело – не поддаться чарам Лизаветы. А она довольно часто не имеет возможности собственными чарами руководить.

— Прямо, как мартышка с гранатой, Семён Семёныч… А вы ставите себя на их место, а позже вытворяете пёс знает что… Но, я также такой же… Я так как на данный момент не весьма испугался и растерялся из-за вашего прыжка в реку. По причине того, что также прыгал из-за несчастной любви. Лишь прыгал с водонапорной башни.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ,

Любой котик таковой


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: