В облике странствующего проповедника

Я полагал, что мы с Тедом остановимся в апартаментах, которыми владел банку; но из аэропорта мы отправились в один из тех пригородов Чикаго, что у людей моего круга пользуются самой недоброй славой. Такси остановилось у одноэтажного отеля, напоминающего долгий барак. Тед предотвратил меня об осторожности:

– Не обращай видимого внимания ни на что, но ничего не упускай из виду. Местные постояльцы не всегда в ладу с законом.

Красивая мексиканка дала нам ключи. До тех пор пока мы шли в финиш долгого коридора, у меня создалось навязчивое чувство, что за каждой дверью притаился в засаде снайпер.

Я начал нервничать. Вдобавок ко всему замок никак не желал поддаваться: ключ падал в скважину, как в вакуум, и проворачивался в данной пустоте без какого-либо скрежета и усилия. Мин. двадцать мы промучились с дверью, пока Тед, наконец, не сходил за портье. Безрадостный юноша, не касаясь ключа, чуть прикоснулся ручку, как дверь подалась вперед. Номер не закрывался! – по крайней мере, снаружи. На внутренней стороне двери болталась цепочка. «И на том благодарю», – поразмыслил я, но, как выяснилось, рано: до косяка цепочка не доставала.

Я желал заказать ужин в номер, но Ловенталь со страхом замахал руками:

– Что ты, что ты! В таких местах нужно сходу предъявить себя публике, в противном случае решат, что ты приехал провернуть какое-то чёрное воротиле без участия местных «основных». А это угрожает. Кстати, одет ты через чур вызывающе. Подыщи в собственном багаже что-нибудь подемократичнее. – И ушел в душ.

Переодеваясь к ужину, я решал задачу – покинуть ли часть наличных в номере либо забрать с собой все? Как будет лучше – в случае если деньги тихо-мирно вынут из кейса либо же мне лично дать их первому попавшемуся преступнику, что помашет передо мной пистолетом? Будущее кредиток и других полезных вещей была ясна как ясный день: люди, подобные мне, в таких местах расстаются с ними весьма скоро. Мои философские размышления прервал крик Ловенталя.

– Бирсави, что ты надел?! Ты что, желаешь, дабы нас подрезали прямо в ресторане?

– Забудь обиду, но это самое демократичное, что у меня имеется.

Тед критическим взором осмотрел меня со всех сторон.

– У тебя найдется несложная белая рубаха?

Я кивнул.

– Давай ко мне.

Безотлагательно Ловенталь отрезал от воротничка верхнюю часть, покинув лишь маленькую стоечку.

Вот так отправится. Надевай. – Его тон не выдерживал возражений.

На секунду он провалился сквозь землю в ванной и возвратился с флаконом пены для бритья.

– Смажь волосы и «прилижи» их. И еще…

Он порылся в собственной сумке и извлек оттуда тёмный пиджак, типа смокинга, лишь очень сильно укороченный. И лацканы у него были не атласные.

– Мой нарядный полусмокинг. От сердца отрываю. Я надеваю его на переговоры с вашим братом банкиром, в то время, когда желаю распотрошить какого-нибудь толстосума на благотворительный взнос в пользу отечественного национального парка.

– Ловенталь, – протянул я, брезгливо осматривая «нарядный полусмокинг», от которого несло грязью, – в таком виде тебе и переговоры вести не нужно. Если бы притащился ко мне, нацепив эту дрянь, я без бесед дал бы тебе любую сумму, только бы ты убрался из моего кабинета.

– Не спорь, – отрезал Тед. И почему-то я его послушался!

– Верховный класс! – восхищенно ахнул Тед, посмотрев на меня. – И еще одна маленькая подробность…

Он прицепил на лацкан «полусмокинга» какую-то белую карточку. Я тут же сорвал ее, дабы разглядеть.

Это был «бейдж», что информировал, что носитель этого «брат Джейкоб, Нью-Йоркская миссия Церкви Подлинного Христа». Дабы ни у кого не осталось сомнений, через эту подпись золотыми буквами проступали слова:

ИИСУС Обожает ТЕБЯ!

– Разреши задать вопрос, Ловенталь, к чему данный маскарад? – ко мне, наконец, возвратился дар речи.

– Так тебя тут не ограбят. И по большому счету не тронут. Идем в ресторан.

То, что Тед назвал рестораном, воображало собой не хорошо освещенный маленький бар и долгую застекленную веранду с чередой древесных столов. Практически все они были заняты. Отдельного выхода на улицу я не заметил, но откуда-то очень сильно несло холодом (погода стояла морозная). Если бы не данный сквозняк, дышать тут было бы нереально: сигаретный дым стоял столбом. По всей видимости, местные визитёры кроме того не подозревали о существовании закона, запрещающего курение в публичных местах.

Я огляделся. Центральные столики были перемещены – тут шла игра в покер. Если судить по тому, как держали себя игроки, как раз их имел в виду Ловенталь, в то время, когда сказал о местных «основных». К счастью для нас, они были целиком и полностью поглощены игрой. Лишь один из них, перед тем как увлечённо выкрикнуть «каре!», на мгновение остановил на мне взор.

Слева сидела компания крепких мужчин, чьи одинаково расстегнутые клетчатые рубахи демонстрировали однообразные нечистые майки. Практически рядом с каждым имелось по вертлявой женщине. Мужчины пускали дым женщинам в декольте; те смеялись. «Водители грузовиков», – шепнул Тед. Я задался вопросом, не страшно ли тут ночевать дальнобойщикам; но позже поразмыслил, что вероятнее, местные «главные» пользуются их одолжениями для перевозок не совсем легального характера.

Правую сторону веранды украшала собой красивая компания байкеров, в тёмной залащенной коже, со слипшимися той степенью и бородами опьянения, в то время, когда за руль уже запрещено, а вот на поиски приключений – в самый раз.

Другие столики были заняты группками местных пьяниц, каковые так сливались с окружающим пейзажем, что смотрелись как в полной мере гармоничный элемент интерьера. В общем, ситуация всецело соответствовала киношному имиджу аналогичных мест.

Я задал вопрос себя, уж не попали ли мы, случаем, на съемки очередного фильма Брайна де Пальмы. Чувство наигранности и неправдоподобности усиливалось доносившейся из бара музыкой – неистовой смесью танго, блюза, кантри и каких-то индейских ритмов. Мы уселись за барной стойкой – все места в том месте были свободны (по всей видимости, из-за громадной таблички с надписью «Курить не разрещаеться!»).

Страно, но выдумка Ловенталя облечь меня в костюм странствующего проповедника сработала. Дикого вида бородатый мексиканец-бармен, прочтя надпись на моем бейдже, сказал, что годом ранее он пожертвовал сотню баксов на ремонт католического прихода в его родной деревне. Я уверил его, что в небесном банке данный вклад растет сутки ото дня, и к моменту перехода мексиканца в мир другой на его счете накопится кругленькая сумма. Мексиканец поцеловал массивный крест, висевший у него на груди, а я взял порцию текилы за счет заведения – действительно, не раньше, чем подтверждал, что да, братьям Подлинного Христа в определенных обстановках разрешено пропустить стаканчик-второй. Для человека, что еще двенадцать часов назад планировал стать одним из воротил глобальной экономики, текила была в самый раз.

– Тед, для чего ты затащил меня в эту дыру?

Вообще-то вопрос был лишним, но я опасался, что если не задам его, то так и не дождусь объяснений от моего свихнувшегося на магии друга.

– Кассандра сообщила, Кастанеда назначил сбор тут. – Тед был на удивление спокоен. – Он подъедет, в то время, когда все будут на месте.

– А где же остальные? Где сама Касси?

Тед опоздал ничего сообщить: ко мне подошел один из «основных» и попросил «на пару слов» за их столик. Я приготовился к разного рода неожиданостям, но то, что случилось в будущем, я не имел возможности бы представить себе в самой безумной фантазии. Мафиози попросили разрешить их давешний спор – грех ли играться в карты, в случае если на рубахах изображена Санта Гваделупе? Одни утверждали, что это грех и святотатство, другие были уверены что игра такими картами сродни молитве.

И вот тут произошло то, что время от времени происходило со мной, но не поддавалось никакому объяснению. Я испытал неприятную дрожь в позвоночнике, которая мгновенно прокатилась по всему телу. Было чувство, что в каждую клетку впилась раскаленная игла. Меня затошнило; я встретился взором с одним из главарей, и заговорил. Пара фраз – и один из мафиози разрешил знак приглушить музыку; все визитёры обернулись ко мне. Я поднялся, театрально воздев руки, и загремел на целый зал. Не помню, что я им говорил – вероятнее, нес полную ахинею – но и мафиози, и все остальные слушали меня, как завороженные.

Это длилось не больше пяти мин.: я знаю это точно: в аналогичных состояниях я в большинстве случаев пребывал от одной до пяти мин.. Но время не имеет значение: в эти 60 секунд я имел возможность вместить вечность. И я вместил как раз то, что было необходимо каждому из моих слушателей.

Пожалуй, я мало покривил против истины, в то время, когда сказал, что тот первый семинар не оказал на меня никакого влияния. Кое-что все же случилось. По окончании первых уроков Кастанеды у меня появилась необычная свойство: я начал «ловить» 60 секунд, в то время, когда люди доверяют мне всецело и безоговорочно. Не знаю из-за чего, но это было связано как раз со временем, а не со словами, каковые сказал я, либо сказал мне тот либо другой человек, а также не с его либо моим настроением. Никакие внешние события не имели значения. Легко наступала 60 секунд, в то время, когда я имел возможность привести к абсолютному доверию у любого, кто с данной минутой был связан. Все сообщённое либо сделанное в эту 60 секунд умирало вместе с ней и не имело обратной силы. Что бы ни сделал мой визави под влиянием 60 секунд , всю оставшуюся судьбу он будет вычислять, что именно так и следовало поступить. Так что я легко выуживал любую данные, раздавал и брал обещания, заключал либо разрывал сделки – без опаски последствий. Человек 60 секунд был полностью моим; но и я кроме этого полностью принадлежал ему. Легко я об этом знал, а он – нет. У меня было преимущество, и я пользовался им без зазрения совести. Это сильно помогло мне в бизнесе, не смотря на то, что – не скрою – из-за собственной способности я иногда совершал поступки, каковые вводили в ступор умелых специалистов.

Как я смог изучить собственную свойство, эта особенная 60 секунд у каждого человека была лишь одна. Она ни при каких обстоятельствах не возвращалась. Я думал, что раз в жизни между двумя людьми появляется некоторый временной резонанс, что продолжается от шестидесяти до трехсот ударов секундной стрелки; но эти 60 секунд стоили десятилетий. Я старался ни при каких обстоятельствах не упускать аналогичных мин. , зная, что с этим человеком они ни при каких обстоятельствах больше не повторятся. Я применял человека 60 секунд по максимуму – кроме того в случае если мне от него ничего не было необходимо. Единственное неудобство пребывало в том, что любая такая 60 секунд сопровождалась неприятной тошнотой и дрожью. Но это неудобство служило мне знаком: я осознавал, что вот на данный момент – начнется. У меня было пара мгновений, дабы приготовиться. Как раз такая 60 секунд и наступила за ужином. Ничего принципиально нового в моем состоянии не было; за исключением разве того, что людьми 60 секунд стали все визитёры ресторана. К середине моей речи многие из них уже рыдали. В то время, когда я закончил, случилось немыслимое: «главные» достали собственные кошельки и вытрясли все их содержимое прямо на стол. Это было воспринято как сигнал: к перемещённым столикам в центре потянулись водители с женщинами, пьяницы и байкеры. Они отдали мне все собственные деньги. Осознаю: это звучит смешно, но я ни при каких обстоятельствах не видел таковой кучи наличных. Я всю жизнь имел дело с кредитками и чеками а также в самые дальние путешествия ни при каких обстоятельствах не забирал больше тысячи кэшем; а в хранилище банка люди с моего этажа ни при каких обстоятельствах не спускаются. (Время от времени меня кроме того посещала идея, что хранилища вовсе не существует, да и то, что мы именуем деньгами, заключено лишь в этих кредитках и чеках.)

Я заявил, что людьми 60 секунд стали все присутствующие, и опять покривил против истины. На мое счастье, Тед не поддался обаянию данной 60 секунд , а потому сохранил здравомыслие. Он скоро сгреб всю наличность в тёмный мусорный пакет, добытый у бармена, пожал руки всем жертвователям и с каждым перекинулся парой сердечных слов (чувствовался опыт собирателя щедрых пожертвований). Он меня весьма выручил, по причине того, что я был совсем измотан и ошарашен происходящим. Остаток вечера я не забываю не хорошо. Похоже, мы до полуночи вычисляли деньги; выяснилось что-то около пятидесяти тысяч. Быть может, и больше: Ловенталь, мусолящий зеленые бумажки, – это последнее, что я видел, засыпая.

На поверхности пузыря

Я проснулся в половину пятого от ужасного, мучительного голода и осознал, что нам так и не удалось поужинать. Я постарался опять уснуть, но голод крутил меня до дурноты. Это было тем более не очень приятно, что в такую рань в данной дыре было совсем негде покушать. Тут я отыскал в памяти, что проходя через холл, видел автомат с чипсами и кока-колой. Но в одиночку я, конечно же, не отправился бы в том направлении. По окончании вчерашнего вечера я по большому счету не желал выходить из номера. Голод не отпускал; автомат с чипсами стал моей навязчивой идеей. Я поразмыслил, что у меня все равно нет мелочи, и уже практически решился залезть в карман Ловенталю, как внезапно мой взор упал на журнальный столик, где высились аккуратные пачки американских долларов, связанные серой бечевкой. Тед разложил купюры по преимуществу, а стопки монет завернул в белую бумагу. Рядом лежал листок, где каллиграфическим почерком было выведено количество монет и купюр по номиналу. Внизу красовалась неспециализированная цифра – 55?555 долларов 55 центов. Эти семь пятерок поразили меня чуть ли не больше, чем все, случившееся за вчерашний сутки. При мысли, что забери я хотя бы цент, вся нумерологическая красота разрушится, мне стало страшно. И я решил ограбить Ловенталя, тем более что его карманы были полны мелочи.

Мне повезло: в холле никого не было. Но в то время, когда я, загруженный чипсами, шоколадками, бутылками и орешками с кока-колой возвращался в номер, меня остановил окрик:

– Брат Джейкоб, ты же сам сказал день назад, что все рафинированные продукты – от сатаны?

Я осознал, что везение мое кончилось. На давешнее воодушевление рассчитывать не приходилось: такие 60 секунд не повторяются. Глубоко набравшись воздуха, я обернулся и встретился взором со вчерашним диким барменом. И снова позвоночник неприятно задрожал. Предстоящее происходило как во сне. Я пришел в себя лишь в номере, в то время, когда понял, что сижу в постели, уставленной подносами со всевозможной снедью, фруктами и напитками. 60 секунд повторилась. Я опять промыл мозги бармену, и данный пир, хороший падишаха – его признательность за душеспасительную беседу. Это уже было выше моих сил. Я разбудил Ловенталя. В первоначальный момент он, казалось, был ошарашен не меньше моего. Но, в отличие от меня, скоро получил здравомыслие. Уходя в ванну, он что-то промычал про собственный «чудесный полусмокинг»; я, очевидно, этим ответом не удовлетворился. И за падишахским завтраком настойчиво попросил у него исчерпывающих объяснений.

– Бирсави, ты забыл все уроки Кастанеды. какое количество раз на собственных семинарах он сказал нам, что волшебник не должен пробовать быть рациональным, в случае если сталкивается с чем-то, чего он не имеет возможности растолковать. В случае если теряешься – ищи управление у внешнего источника.

– У какого именно внешнего источника? – не осознал я. – У тебя, что ли?

– У собственной Силы, – прошамкал Тед, отправляя в рот панированный шампиньон. – светло же, что в этом месте какая-то яростная концентрация Силы.

– До тех пор пока что я замечаю яростную концентрацию вздора, – буркнул я. – И больше всего меня удивляет то, что я все еще тут. Я должен был развернуть такси в аэропорт, когда заметил наименование этого гребаного отеля. «Падшие ангелы» – весьма интересно, в чью голову имела возможность прийти такая пошлость? Не в противном случае как обладатель обсмотрелся гангстерских фильмов.

– Но ты превосходно справляешься с ролью миссионера, – захохотал Тед. – Я ни при каких обстоятельствах не подозревал, что ты можешь так держать аудиторию. Действительно, богословская часть очень сильно хромает, но при подобном воодушевлении это не имеет никакого значения. Я начинаю думать, что ты совершил ошибку в выборе профессии. Ты имел возможность бы основать новую религию! И получать не хуже, чем у себя в банке. От жертвователей отбоя бы не было, а вот жизнь твоя стала бы намного бросче. Кстати, – он понизил голос, – ты видел, сколько мы собрали?

Я качнул головой:

– Прекрасная цифра.

– Прекрасная – не то слово. Семь пятерок! Семерка в нумерологии обозначает полноту, пятерка символизирует Силу. Мы находимся в полноте Силы! Беспокоиться нам совсем нечего. Я удивлен. Карлито еще не прибыл, а уже так превосходно нас развлекает!

– Думаешь, это он все подстроил?

– Не думаю. Знаю.

– И в то время, когда же ты это успел определить? – съехидничал я.

– В то время, когда заметил, как он кинул тебя к поверхности пузыря. – Тед понизил голос.

– Куда? – не осознал я. – Кто? Какого именно пузыря?

– Пузыря твоего времени.

Я непонимающе посмотрел на Ловенталя; у него был вид сумасшедшего. Я испытал сильное желание бежать из номера, но тут же поразмыслил, что и сам в данной ситуации создаю чувство не совсем обычного человека.

– Ученые вычисляют время особенной материей, но это не верно, – продолжал Тед. – Время – это не материя, и не субстанция, а также не математическая величина. Время – это пустота. Настоящая материя – это вечность. Время заключено в ней, как заключены пузырьки в океанской волны.

Различные пузырьки – различные времена. Смутная предположение, да кроме того не предположение – так, мимолетный намек, непонятный самим намекающим – содержится в фантазиях на тему путешествия во времени. Действительно, фантасты через чур узколобо подходят к вопросу и отправляют собственных персонажей только в будущее и прошлое. Больше намеков нам дает язык: в нем пара настоящих, будущих времён и прошлых. К несчастью, никто не нужно подсказкам языка, считая все грамматические построения чисто умозрительными. Но и все времена в языке – ничто если сравнивать с миллиардами реально существующих различных времен. Но, ненужно обрисовывать их и придумывать им заглавия. Кроме того думать о них не имеет смысла, по причине того, что любое время – это пустота, в какие конкретно бы краски она ни была окрашена. Принципиально важно второе, в частности то, что имеется время Теда, время Якова, время Карлоса. Любой живет в собственном пузыре и дышит лишь собственной пустотой. Прослойка между двумя пузырями – вечность. И соприкоснуться с чужой судьбой – по-настоящему соприкоснуться – возможно, лишь в случае если оба в один момент встанут к границе пузыря и посмотрят в вечность. Тогда им раскрывается подлинное знание о сущности друг друга. Но это случается только с волшебниками. Вещь в том, что простой человек пытается к середине пузыря, по причине того, что с момента рождения ощущает, как время давит на него. Из этого и догадка о материальности и плотности времени. А это не время давит, это вечность сжимается около пузыря. И дожимает его до полного растворения, что и именуется смертью. Но настоящий волшебник ни при каких обстоятельствах не будет скрываться в середину. Он неизменно – у границ пузыря. Его взор обращен к вечности. Сидящий в середине мчится неизвестно куда, по причине того, что волна несет пузырь. Тот, кто находится у края, сам направляет собственный время. Именно это ты день назад и сделал. Но, очевидно, не самостоятельно, по причине того, что самостоятельно доходить к границам времени могут лишь настоящие волшебники. Кастанеда кинул тебя к границе твоего временного пузыря. Да и всех остальных также.

– А тебя из-за чего не кинул? – задал вопрос я.

– По причине того, что меня позвали ко мне быть наблюдателем. Я и замечал.

– Ловенталь, – сообщил я, помедлив. – Это точно не Кастанеда. В случае если, само собой разумеется, я ему не так серьёзен, что он занимался мной все годы, что прошли с того первого семинара.

Я поведал ему о бывших у меня прежде минутах , и о том, как я умело ими пользовался. Он был впечатлен, но все же не удержался от укоров:

– Бирсави, голодный волшебник не воспользуется волшебством чтобы из ничего сотворить себе гамбургер. Он отправится и приобретёт его. Нет денег – получит. Либо залезет в карман другу, – он красноречиво взглянуть на меня. – Нет магазинов с гамбургерами – поймает какую-нибудь дичь.

– Но я же не волшебник, – возразил я.

– Но ты и не голодный! Неужто тебе мало денег?

– Сейчас мало, – набрался воздуха я. – Все эти ловкие сделки, совершённые мной благодаря таким минутам , ни к чему не привели. Рынок упал, я остался без места. Не будь мой папа банкиром, мне бы было нужно затевать с самых низов. В следующий раз такая возможность представится не скоро, и никакие родственные связи мне не окажут помощь.

– А что тебе все эти банковские махинации, если ты за вечер получил столько денег? Да ты и больше бы получил, легко это все, что имелось у твоих вчерашних слушателей. Будь у них миллион – они бы тебе и миллион отдали. И увидь: ты вовсе не преследовал такую цель… постой… думается, я осознал, в чем тут фишка!

Ловенталь сделал огромные глаза, быстро встал с кровати и уже приготовился посвятить меня в собственный озарение… но тут дверь распахнулась и вошла Касси.

За годы, прошедшие с отечественной последней встречи, она стала еще прекраснее. Касси меня поражала неизменно – да и не меня одного. Она владела типом той южной красоты, в то время, когда из отдельных неправильных и не через чур гармоничных линия внезапно складывается совершенство. Это не была красота розы в цветущем саду, это была красота дикого цветка, одиноко растущего в горной равнине. И как горный цветок, она была ядовита. Все, кто когда-либо сближался с Кассандрой Фьори, оставались отравленными ею окончательно. Увы! но в числе этих отравленных был и мой дорогой друг Тед Ловенталь. Их отношения продолжались продолжительно и болезненно, а разрыв вышел резким и катастрофичным (очевидно, лишь для Теда). Полагаю, именно это и была та нелегкая, которая понесла моего приятеля в Африку. А ведь останься Тед в Йеле, он имел возможность бы сделать блестящую ученую карьеру. Но Касси перечеркнула все.

На мужчин она создавала ошеломляющее чувство. Я осознавал, для чего она пригодилась Кастанеде: одно присутствие Касси действовало на людей магически. Но для чего все это было необходимо Кассандре? Она и без Кастанеды имела возможность добиться любой собственной цели.

– Вижу, не спите, – улыбнулась Касси.

– В далеком прошлом не дремлем!.. – Ловенталь под действием ее ухмылки в один момент как-то и расцвел, и сник. Мне было жаль видеть его в таком состоянии.

– Здравствуй, Касси, – сообщил я. – Позавтракаешь с нами?

За завтраком больше сказал Тед. Отечественные вчерашние приключения он выставил в самом красочном свете. стопки монет и Пачки денег на журнальном столике он демонстрировал с особенной гордостью. Я слушал его, как будто бы обращение шла не обо мне, а о ком-то втором. Но его рассказ у меня не вызывал никакого энтузиазма. Я четко осознавал: мы впутались в какую-то необычную историю; и сейчас совсем неясно, как из нее выходить. Я поделился собственной озадаченностью с Касси.

– И что делать со всеми этими деньгами? – набрался воздуха я. – Вот еще забота.

– Как что? – изумилась Кассандра. – Послать в Нью-Йоркскую миссию церкви Подлинного Христа.

– Быть может, лучше дадим в отечественный африканский фонд? – заканючил Тед. – Существующих средств нам хватит только на 6 месяцев…

– Ни за что, – жестко прервала Кассандра. – Это жертва. А жертва должна быть принесена единственно тому, кому она предназначена. Тед, упакуй эти деньги и отыщи метод переправить их в Нью-Йорк. Как возможно скорее.

Ловенталь тут же бросился выполнять приказ. Хесус (бородатый бармен-мексиканец, появлявшийся хозяином отеля) договорился с одним из водителей грузовиков; тот именно отправлялся в Нью-Йорк. Спустя полчаса по окончании прихода Касси коробка, набитая долларами, отправилась в Церковь Подлинного Христа. В качестве объяснительной записки Ловенталь положил в нее маленькой листок, где не было ничего, не считая лаконичной подписи:

From Falling Angels.

Путешествующая мумия


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: