V. статистическая справка

I. СТАДНОСТЬ (ФРАГМЕНТ)

Масса людей — понятие количественное и визуальное: множество. Переведем его, не искажая, на язык социологии. И возьмём массу. Общество всегда было подвижным единством массы и меньшинства. Меньшинство — совокупность лиц, выделенных очень; масса — не выделенных ничем. Обращение, следовательно, идет не только и не столько о рабочей массе. Масса — это средний человек. Так, чисто количественное определение — многие — переходит в качественное. Это совместное уровень качества, ничейное и отчуждаемое, это человек в той мере, в какой он не отличается от остальных и повторяет неспециализированный тип. Какой суть в этом переводе количества в уровень качества? Несложный — так понятнее происхождение массы. До банальности разумеется, что стихийный рост ее предполагает совпадение целей, мыслей, образа судьбы. Но не так ли обстоит дело и с любым сообществом, каким бы избранным оно себя ни полагало? В общем, да. Но имеется значительная отличие.
В сообществах, чуждых массовости, совместная цель, мысль либо идеал помогают единственной связью, что само по себе исключает многочисленность. Для меньшинства, какого именно угодно, сперва нужно, дабы любой по обстоятельствам особенным, более либо менее личным, отпал от толпы. Его совпадение с теми, кто образует меньшинство, — это позднейший, вторичный итог особости каждого и, так, это во многом совпадение несовпадений. Иногда печать отъединенности кидается в глаза: именующие себя нонконформистами британцы — альянс согласных только в несогласии с обществом. Но сама установка — объединение как возможно меньшего числа для отъединения от как возможно большего — входит составной частью в структуру каждого меньшинства. Говоря об избранной публике на концерте изысканного музыканта, Малларме тонко увидел, что данный узкий круг своим присутствием демонстрировал отсутствие толпы.
В сущности, дабы почувствовать массу как психотерапевтическую действительность, не нужно людских скопищ. По одному единственному человеку возможно выяснить, масса это либо нет. Масса — каждый и любой, кто ни в добре, ни в зле не мерит себя особенной мерой, а чувствует таким же, как и все, и не только не удручен, но доволен собственной неотличимостью. Представим себе, что самый простой человек, пробуя мерить себя особенной мерой — задаваясь вопросом, имеется ли у него какое-то дар, умение, преимущество, — убеждается, что нет никакого. Данный человек почувствует себя заурядностью, посредственностью, серостью. Но не массой.
В большинстве случаев, говоря об избранном меньшинстве, передергивают суть этого выражения, притворно забывая, что избранные — не те, кто кичливо ставит себя выше, но те, кто требует от себя больше, даже в том случае, если требование к себе непосильно. И, само собой разумеется, радикальнее всего дробить человечество на два класса: на тех, кто требует от себя многого и сам на себя взваливает обязательства и тяготы, и на тех, кто не требует ничего и для кого жить — это плыть по течению, оставаясь таким, какой ни на имеется, и не силясь перерасти себя.
Это напоминает мне две ветви ортодоксального буддизма: более тяжёлую и требовательную махаяну — громадную колесницу, либо громадный путь, — и более будничную и блеклую хинаяну — малую колесницу, небольшой путь[1]. Основное и решающее — какой колеснице мы вверим нашу жизнь.
Так, деление общества на избранные меньшинства и массы — типологическое и не сходится ни с делением на социальные классы, ни с их иерархией. Очевидно, высшему классу, в то время, когда он делается высшим и до тех пор пока вправду им остается, легче выдвинуть человека громадной колесницы, чем низшему. Но в конечном итоге в любого класса имеется меньшинства и собственные массы. Нам еще предстоит убедиться, что гнёт и плебейство массы кроме того в кругах традиционно элитарных — характерное свойство отечественного времени. Так интеллектуальная судьба, казалось бы взыскательная к мысли, делается триумфальной дорогой псевдоинтеллигентов, не мыслящих, немыслимых и ни в каком виде неприемлемых. Ничем не лучше останки аристократии, как мужские, так и женские. И, наоборот, в рабочей среде, которая прежде считалась эталоном массы, бывает сейчас встретить души высочайшего закала.

Масса — это посредственность, и, поверь она в собственную одаренность, имел бы место не социальный сдвиг, а всего-навсего самообман. Особенность отечественного времени в том, что обыкновенные души, не обманываясь по поводу собственной заурядности, безбоязненно утверждают собственный право на нее и навязывают ее всем и везде. Как говорят американцы, различаться — неприлично. Масса сминает все непохожее, недюжинное, личностное и лучшее. Кто не таковой, как все, кто думает не так, как все, рискует стать отверженным. И ясно, что все — это еще не все. Мир в большинстве случаев был неоднородным единством независимых меньшинств и массы. Сейчас всю землю делается массой.
Такова ожесточённая действительность отечественных дней, и таковой я вижу ее, не закрывая глаз на жестокость.

V. СТАТИСТИЧЕСКАЯ СПРАВКА

В данной работе я желал бы предугадать болезнь отечественного времени, отечественной сегодняшней жизни. И первые результаты возможно обобщить так: современная судьба грандиозна, избыточна и превосходит любую исторически известную. Но как раз вследствие того что напор ее так велик, она вышла из берегов и смыла все завещанные нам устои, нормы и совершенства. В ней больше жизни, чем в каждый, и по той же причине больше нерешенного. Она уже не имеет возможности придерживаться прошлого[*Обучимся, но, извлекать из прошлого если не хороший, то хотя бы негативный опыт. Прошлое не надоумит, что делать, но посоветует, чего избегать]. Ей нужно самой творить собственную судьбу.
Но диагноз пора дополнить. Жизнь — это в первую очередь отечественная вероятная судьба, то, чем мы способны стать, и как выбор вероятного — отечественное ответ, то, чем мы вправду становимся. решения и Обстоятельства — главные слагающие судьбы. События, другими словами возможности, нам заданы и навязаны. Мы именуем их миром. Жизнь не выбирает себе мира, жить — это оказаться в мире окончательном и неразменном, на данный момент и тут. Отечественный мир — это предрешенная сторона судьбы. Но предрешенная не механически. Мы не разрешены войти в мир, как пуля из ружья, по неукоснительной траектории. Неизбежность, с которой сталкивает нас данный мир — а мир неизменно данный, на данный момент и тут, — пребывает в обратном. Вместо единственной траектории нам задается множество, и мы соответственно обречены… выбирать себя. Немыслимая предпосылка! Жить — это всегда быть осужденным на свободу, всегда решать, чем ты станешь в нашем мире. И решать без устали и без передышки. Кроме того отдаваясь безнадежно на волю случая, мы принимаем ответ — не решать. Неправда, что в жизни решают события. Наоборот, события — это задача всегда новая, которую нужно решать. И решает ее отечественный личный склад.
Все это применимо и к публичной судьбе. У нее, во-первых, имеется также горизонт вероятного и, во-вторых, ответ в выборе совместного жизненного пути. Ответ зависит от характера общества, его склада, либо, что одно да и то же, от преобладающего типа людей. Сейчас преобладает масса и решает она. И происходит что-то иное, чем в эру всеобщего голосования и демократии. При общем голосовании массы не решали, а присоединялись к ответу того либо другого меньшинства. Последние предлагали собственные программы — хороший термин. Эти программы — по сути, программы совместной судьбе — приглашали массу одобрить проект ответа.
на данный момент картина другая. Везде, где торжество массы растет, — к примеру, в Средиземноморье — при взоре на публичную судьбу поражает то, что политически в том месте перебиваются со дня на сутки. Это более чем необычно. У власти — представители весов. Они так всесильны, что свели на нет саму возможность оппозиции. Это неоспоримые хозяева страны, и непросто отыскать в истории пример аналогичного всевластия. И однако государство, правительство живут сегодняшним днем. Они не открыты будущему, не воображают его светло и открыто, не кладут начало чему-то новому, уже различимому в возможности. Словом, они живут без жизненной программы. Не знают, куда идут, по причине того, что не идут никуда, не выбирая и не прокладывая дорог. В то время, когда такое правительство ищет самооправданий, то не поминает всуе сутки завтрашний, а, наоборот, упирает на сегодняшний и говорит с завидной прямотой: Мы — чрезвычайная власть, рожденная чрезвычайными событиями. Другими словами злобой дня, а не дальней возможностью. Недаром и само правление сводится к тому, дабы всегда выпутываться, не решая неприятностей, а всеми методами увиливая от них и тем самым рискуя сделать их неразрешимыми. Таким всегда было прямое правление массы — всемогущим и призрачным. Масса — это те, кто плывет по течению и лишен ориентиров. Исходя из этого массовый человек не созидает, даже в том случае, если силы и возможности его огромны.
И именно данный человеческий склад сейчас решает. Право же, стоит в нем разобраться.
Ключ к разгадке — в том вопросе, что раздался уже в начале моей работы: откуда появились все эти толпы, захлестнувшие сейчас историческое пространство?
Недавно узнаваемый экономист Вернер Зомбарт указал на один несложный факт, что обязан бы впечатлить каждого, кто озабочен современностью. Факт сам по себе достаточный, дабы открыть нам глаза на сегодняшнюю Европу, как минимум обратить их в нужную сторону. Дело в следующем: за все двенадцать столетий собственной истории, с шестого по девятнадцатый, европейское население ни разу не превысило ста восьмидесяти миллионов. А за время с 1800 по 1914 год — за столетие с маленьким — достигло четырехсот шестидесяти. Контраст, полагаю, не оставляет сомнений в плодовитости прошлого века. Три поколения подряд людская масса росла как на дрожжах и, хлынув, затопила тесный отрезок истории. Достаточно, повторяю, одного этого факта, дабы растолковать успех весов и все, что он сулит. Иначе, это еще одно, и притом самое ощутимое, слагаемое того роста жизненной силы, о котором я упоминал.
Эта статистика, кстати, умеряет отечественное беспочвенное восторг ростом молодых государств, в особенности Соединенных Штатов. Думается сверхъестественным, что население США за столетие достигло ста миллионов, а ведь куда сверхъестественней европейская плодовитость. Лишнее подтверждение, что американизация Европы иллюзорна. Кроме того самая, казалось бы, отличительная черта Америки — ускоренный темп ее заселения — не самобытна. Европа в прошлом веке заселялась куда стремительнее. Америку создали европейские излишки.
Не смотря на то, что выкладки Вернера Зомбарта и не так известны, как того заслуживают, сам таинственный факт заметного повышения европейцев через чур очевиден, дабы на нем задерживаться. Сущность не в цифрах народонаселения, а в их контрастности, вскрывающей неожиданный и головокружительный темп роста. В этом и соль. Головокружительный рост свидетельствует все новые и новые толпы, каковые с таким ускорением извергаются на поверхность истории, что не успевают пропитаться классической культурой.
И в следствии современный средний европеец душевно здоровее и крепче собственных предшественников, но и душевно беднее. Оттого он иногда смахивает на дикаря, неожиданно забредшего в мир вековой цивилизации. Школы, которыми так гордился прошедший век, внедрили в массу современные жизненные навыки, но не сумели воспитать ее. Снабдили ее средствами чтобы жить полнее, но не смогли наделить ни историческим чутьем, ни эмоцией исторической ответственности. В массу вдохнули силу и спесь современного прогресса, но забыли о духе. Конечно, она и не помышляет о духе, и новые поколения, хотя править миром, наблюдают на него как на первозданный эдем, где нет ни давешних следов, ни давешних неприятностей.
ответственность и Славу за выход широких весов на историческое поприще несет XIX век. Лишь так возможно делать выводы о нем беспристрастно и справедливо. Что-то невиданное и неповторимое крылось в его климате, раз вызрел таковой человеческий урожай. Не усвоив и не переварив этого, смешно и легкомысленно отдавать предпочтение духу иных эр. Вся история предстает огромной лабораторией, где ставятся все мыслимые и немыслимые испытания, дабы отыскать рецепт публичной судьбе, наилучшей для культивации человека. И, не прибегая к уверткам, направляться признать эти опыта: человеческий посев в условиях либеральной народовластии и технического прогресса — двух главных факторов — за столетие утроил людские ресурсы Европы.
Такое изобилие, в случае если мыслить здраво, ведет к последовательности умозаключений: первое — либеральная народовластие на базе технического творчества есть высшей из поныне известных форм публичной судьбе; второе — возможно, это не лучшая форма, но лучшие появятся на ее базе и сохранят ее сущность, и третье — возвращение к формам низшим, чем в десятнадцатом веке, самоубийственно.
И вот, разом уяснив себе все эти в полной мере ясные вещи, мы должны предъявить XIX веку счет. Разумеется, наровне с чем-то невиданным и неповторимым имелись в нем и какие-то врожденные недостатки, коренные пороки, потому, что он создал новую породу людей — мятежную массу — и сейчас она угрожает тем базам, которым обязана судьбой. В случае если данный человеческий тип будет так же, как и прежде хозяйничать в Европе и право решать останется за ним, то не пройдет и тридцати лет, как отечественный континент одичает. Отечественные правовые и технические успехи провалятся сквозь землю с той же легкостью, с какой неоднократно исчезали секреты мастерства[*Герман Вейль, один из наибольших физиков современности, преемник и соратник Эйнштейна, неоднократно повторял в личной беседе, что, если бы определенные люди, десять либо двенадцать человек, неожиданно погибли, чудо современной физики выяснилось бы навеки потерянным для человечества. Столетиями нужно было приспосабливать человеческий мозг к абстрактным головоломкам теоретической физики. И каждая случайность может развеять эти прекрасные свойства, от которых зависит и вся техника будущего]. Жизнь съежится. Сегодняшний избыток возможностей обернется беспросветной потребностью, скаредностью, тоскливым бесплодием. Это будет неподдельный декаданс. По причине того, что восстание весов и имеется то самое, что Ратенау именовал вертикальным одичанием.
Исходя из этого так принципиально важно вглядеться в массового человека, в эту чистую потенцию как высшего блага, так и высшего зла.

Переменные, глобальное окружение, справка (часть 3) Базы программирования на R


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: