Вернусь пятницу тчк останусь три дня тчк шесть, вечера аэропорту тчк

ПОЖАЛУЙСТА ВСТРЕЧАЙ АЛИСОН На почте принята в субботу днем. Я посмотрел на Гермеса и Марию. Тупые,спокойные лица. — В то время, когда ты ее принес? — Прой прой, — ответил Гермес. Рано утром. — Кто тебе ее передал? Преподаватель. Вчерашним вечером, в таверне Сарантопулоса. — Из-за чего сходу мне не дал? Он пожал плечами, взглянуть на Марию; та также пожала плечами. Должнобыть, они желали заявить, что ее отдали Кончису. Так что это он виноват. Яперечитал текст. Гермес задал вопрос, ожидать ли ответа; он возвращался в деревню. Нет, сказаля, ответа не будет. Я задумчиво осмотрел Гермеса. Его свободный вид не обладал красспросам. Но я все же постарался: — Видел ты сейчас двух молодых дам? Он посмотрел на Марию. Та пробормотала: — Каких еще дам? Я не отводил глаз от Гермеса: — Нет, ты отвечай. — Охи. — Вскинул голову. Я возвратился на пляж. По дороге замечал, не мелькнет ли кто на тропинке.Спустившись, сходу подбежал к яме. Ни следа Лилии. Через пару мин. яубедился, что на берегу укрыться ей негде. Посмотрел в лощину. Само собой разумеется, Лилиямогла пробраться по ее дну и затеряться в восточной части мыса, но верилосьв это с большим трудом. Я вскарабкался по склону на маленькую высоту, заглядывая закаждый валун. Никого. Дальше я не полез. Сидя под сосенкой лицом к морю, я планировал с мыслями. Первая двойняшкаподходила близко, сказала со мной. У нее был шрам на левом запястье.Вторая снабжала эффект двойничества. К ней мне приблизиться не удастся.Разве что замечу на террасе, при свете звезд; но с далека, с далека. Близнецы…не всякому в голову придет, но я достаточно определил темперамент Кончиса, дабы неудивляться. Если ты богат, возможно позволить себе и не такие диковинныеигрушки. Чем диковиннее средство, чем нестандартнее, тем лучше. Я сосредоточился на той Лилии, с которой был знаком, на Лилии сошрамом. Сейчас, да и вчерашним вечером, она приложив все возможные усилия старалась прийтись мнепо вкусу; будь она и в самом деле любовницей Кончиса, тяжело растолковать, из-за чего онс этим мирился и с радостью оставлял нас наедине; я не имел возможности действительно предположить,что натура его до таковой степени извращена. Лилия четко позволяла понять:она ведет со мной некую игру — по указке Кончиса, но одновременно с этим и длясобственного наслаждения. Но каждая игра между женщиной и мужчиной, покаким бы правилам ни велась, имеет чувственную подоплеку; и вот на данный момент, напляже, меня дерзко постарались обольстить. Видно, такова была волястарика; но через баловство и кокетство в Лилии просвечивал другой, глубинныйинтерес — не тот, что пристал наемной актрисе. Кстати, ее сценическийстиль был скорее любительски-страстным, нежели опытным. Мелкиеособенности ее поведения обличали девушку моих среды и воспитания: девушку сврожденным эмоцией порядочности, наделенную чисто британским юмором.Усердный театрал отметил бы, что, не обращая внимания на шикарную бутафорию,происходящее, увы, больше напоминает домашний розыгрыш, чем полноценныйспектакль; любой взор, любая острота Лилии подсказывали, что меня,без сомнений, морочат. Но, эта манера и возбуждала во мневлечение, не просто плотское. Все ее жеманство казалось кроме того излишним. Яклюнул в тот самый момент, в то время, когда встретился с ней таинственную ухмылку — в прошлоевоскресенье. Словом, в случае если по сценарию ей надеется соблазнить меня, мне неспастись от соблазна. Это выше моих сил. Я был сладострастником иавантюристом в один момент; горе-поэт, ищущий самовыражения коли не в стихах,то при помощи рискованных приключений. Для того чтобы не нужно соблазнять два раза. Но на данный момент показалось новое искушение: Алисон. Ее радиограмма — точнопалка, засунутая в колесо в самый важный момент. Я догадывался, какбыло дело. Письмо, написанное мной в понедельник, добралось до Лондона впятницу либо субботу, Алисон именно отправлялась в рейс, настроение кислое,полчаса было нужно поболтаться по Элиникону(1) — и вот не удержалась, послалателеграмму. Ее весточка вторглась в мой удобный мир докучным зовомдалекой действительности, напомнила мне, отдавшемуся на волю естественных жажд,об условностях долга. Отлучиться с острова, бессмысленно израсходовать в Афинахцелых три дня? Я перечел злополучный текст. Кончис, должно быть, также егопрочитал — конверта не было. Разумеется, в школе радиограмму вскрылДимитриадис. Выходит, Кончису как мы знаем, что меня вызывают в Афины, и он сообразил,что это та самая женщина, о которой я ему говорил, к которой мне необходимоплыть. Возможно, вследствие этого он и уехал. Дабы отменить изготовление кследующим выходным. А я-то сохранял надежду, что он пригласит меня на все четыре дняканикул; что Алисон не примет мои вежливые авансы за чистую воду. В этот самый момент я осознал, как нужно поступить. Любой ценой воспрепятствоватьвстрече Кончиса и Алисон, больше того, ее приезду на остров, где ониокажутся в страшной близости друг к другу. В крайнем случае отправлюсь к нейв Афины. Если он меня пригласит, воспользуюсь первым попавшимся предлогом иникуда не отправлюсь. В случае если нет, Алисон сработает как запасной вариант. Внакладе явсе равняется не останусь. Аэропорт в Афинах. Меня снова позвал колокольчик. Пора обедать. Я собрал вещи и, пьяный отсолнца, потащился к дому. Но то и дело украдкой посматривал по сторонам впредвкушении новых действий мистического спектакля. Достигнув сосновой рощи,в ветвях которой хозяйничал ветер, я было сделал вывод, что предо мной вот-вотявится очередная ужасная сцена — к примеру, двойняшки рука об руку выйдут менявстречать. Но просчитался. Около никого. На столе лишь одинприбор. Марии нигде не видно. Под муслиновой салфеткой — тарамасалата,вареные яйца, блюдо мушмулы. Трапеза под ветреной колоннадой помогла мне отделаться от мыслей обАлисон и приготовиться к новым изыскам Кончиса. Дабы уменьшить ему задачу,я устремился через лес к месту, где в это воскресенье просматривал о РобертеФулксе. Никакой книги я с собой не захватил, сходу улегся и закрыл глаза. Подремать мне дали от силы мин. пять. Я услыхал шорох и одновременноощутил запах сандаловых духов. Притворился дремлющим. Шаги приближались. Яразличал похрустывание палых игл. Она остановилась прямо нужно мной. Сновашорох, в этом случае громче: села практически близко. Кинет шишкой, пощекочетхвоинкой шнобель? Но она принялась негромко читать Шекспира. — Ты не пугайся: остров полон шелеста — и звуков, и шепота, и пенья; Они приятны, нет от них вреда. Не редкость, как будто бы много инструментов Звенят в моих ушах; в противном случае не редкость, Что голоса я слышу, пробуждаясь, И засыпаю снова под это пенье. И золотые тучи мне снятся. И льется ливень сокровищ на меня… И плачу я о том, что я проснулся. {У. Шекспир, Буря, акт III, сц. 2. Перевод Мих. Донского.} Я слушал без звучно, не открывая глаз. Она портила слова, чтобыподчеркнуть их многозначительность. Чистая, холодная интонация, ветер всосновых кронах. Она умолкла, но я не поднял ресниц. — Дальше, — тихо сказал я. — Его призрак явился вас терзать. Я открыл глаза. Нужно мной склонилось адское черно-зеленое лицо согненно-красными зенками. Я подскочил. Она держала в левой руке китайскуюкарнавальную маску на долгой палочке. Я увидел шрам. Она переоделась вбелую кофточку с долгими рукавами и серую юбку до пят, волосы схвачены назатылке тёмным вельветовым бантом. Я отвел маску в сторону. — На Калибана вы не тянете. — Так сыграйте его сами. — Я рассчитывал на роль Фердинанда. Опять прикрыв маской нижнюю половину лица, она состроила уморительнострогую мину. Игра, без сомнений, длилась, но приняла другой, болееоткровенный оттенок. — А таланта у вас для данной роли хватит? — Я восполню недочёт таланта избытком страсти. В глазах ее не гаснасмешливый огонек. — Это не положено. — Просперо запретил? — Вероятно. — У Шекспира также с этого начиналось. С запрета. — Отвела взор. -Хотя в его пьесе Миранда была куда невиннее. — Фердинанд также. — Да, лишь я-то вам правду говорю. А вы лжёте на каждом шагу. Не поднимая глаз, куснула губу. — Кое в чем не лгу. — Имеете в виду тёмную собаку, о которой любезно меня поставили в известность? — Ипоспешно добавил: — Лишь, для всевышнего, не задавайте вопросы: Какую чернуюсобаку? Обхватила руками колени, подалась назад, всматриваясь в лес за моейспиной. На ногах идиотские тёмные ботинки с высокой шнуровкой. Ониассоциировались то ли с какой-нибудь консервативной деревенской школой, толи с госпожа Панкхерст {Эммелина Панкхерст (1858-1928) — фаворит суфражистскогодвижения в Англии.} и ее робкими потугами на преждевременную эмансипацию.Выдержала продолжительную паузу. — Какую тёмную собаку? — Ту, с которой утром гуляла ваша сестра-двойняшка. — У меня нет сестры. — Чушь. — Я улегся, опираясь на локоть, и улыбнулся ей. — Куда выисчезли? — Отправилась к себе. Не хорошо дело; с основной маской она не расстается. Оценивающе осмотрев еенастороженное лицо, я потянулся за сигаретами. Чиркнул спичкой, сделал парузатяжек. Она не сводила с меня глаз и внезапно протянула руку. Я дал сигарету ией. Она напрягла губы, совершенно верно планируя целоваться — так делают всеначинающие курильщики; глотнула мало дыма, позже побольше — изакашлялась. Зарылась лицом в колени, держа сигарету в вытянутой руке(забери!); опять кашель. Изгиб шеи, узкие плечи напомнили мне вчерашнююнагую нимфу, такую же высокую, стройную, с маленькой грудью. — Где вы обучались? — задал вопрос я. — Обучалась? — В каком театральном училище? В Королевской академии? — Ответа непоследовало. Я копнул иначе: — Вы очень удачно пробуете вскружить мне голову. Для чего? На этот раз она не стала напускать на себя обиженный вид. Желанныеперемены в ней отмечались не обретениями, а утратами — в то время, когда она будтозабывала, чего требует роль. Подняла голову, оперлась на вытянутую руку,глядя мимо меня. Опять забрала маску и загородилась ею совершенно верно чадрой. — Я Астарта, мать таинств. Обширно открыла радостные серо-светло синий глаза; я улыбнулся, но криво.Нужно разрешить ей понять, что ее импровизации становятся все однообразнее. — Увы, я безбожник. Отложила маску. — Так я научу вас верить. — В розыгрыши? — Ив розыгрыши также. С моря донесся шум лодочного мотора. Она также его услышала, но и видуне подала. — Давайте как-нибудь встретимся за пределами Бурани. Повернулась лицомк югу. В ее тоне поубавилось старомодности. — Как по поводу следующих выходных? Я сходу осознал: она знает об Алисон; что же, попытаюсь и я прикинутьсяпростачком. — Согласен. — Морис ни при каких обстоятельствах не разрешит. — Вы уже не в том возрасте, чтобы ему докладываться. — А я думала, вам нужно в Афины. Я помедлил. — В местных забавах имеется одно свойство, которое меня совсем не смешит. Сейчас она, как и я, опиралась на локоть, повернувшись ко мне спиной.И, в то время, когда опять заговорила, голос ее звучал тише. — С вами тяжело не дать согласие. Сердце мое забилось; это уже несомненная успех. Я сел, дабы видеть еелицо, по крайней мере в профиль. Выражение замкнутое, напряженное, но на сейраз, думается, не наигранное. — Так вы признаете, что все это комедия? — Частично. — Коли вам она также не по душе, выход один — поведать, что происходитна самом деле. Чего для тут копаются в моей личной жизни. Покачала головой. — Не копаются. Он упомянул об этом вскользь. Вот и все. — Не отправлюсь я в Афины. Между ней и мною все кончено. — Лилия молчала. -Потому я и отправился ко мне. В Грецию. Дабы раз и окончательно прекратить эту волынку. — И добавил: — Онаавстралийка. Стюардесса. — И вы больше не… — Что — не? — Не любите ее? — О любви тут сказать не приходится. Снова промолчала. Рассматривая упавшую шишку, вертела ее так и сяк,как будто бы не зная, как выпутаться из неловкости. Но в ее движенияхчувствовалось неподдельное, не предусмотренное сценарием смущение; иподозрительность, совершенно верно она желала мне поверить и не имела возможности. — А старик вам что наплел? — задал вопрос я. — Что она назначила вам встречу, больше ничего. — Сейчас мы легко приятели. Оба мы осознавали, что отечественная сообщение — ненадолго.Иногда переписываемся. Вы так как понимаете австралийцев, я. Онапомотала головой. — История обрекла их на сиротство. Не светло, какой онинациональности, где их настоящая отчизна. Дабы вписаться в британскую судьбу,ей необходимо было бы отрезать целый кусок души. Иначе… по всей видимости,основное чувство, которое я к ней испытывал — чувство жалости. — Вы… жили между собой как супруг с женой? — В случае если вам угодно пользоваться этим ужасным выражением — да. Нескольконедель. — Принципиально важно кивнула, словно бы благодаря за столь интимное признание. -Любопытно, из-за чего вас это так интересует. Она только качнула головой, как человек, сознающийся, что не в силахответить совершенно верно; но данный несложный жест был красноречивее любых слов. Нет,она не знает, из-за чего ее это так интересует. И я продолжал: — На светло синий, пока я не протоптал ко мне дорожку, мне было нужно туговато,не скрою. Достаточно, что ли, тоскливо. Ясно, я не обожал… ту, другую.Легко она была единственным ярким пятном. Не более того. — Быть может, для нее единственное яркое пятно — вы. Я не смог поборотьсмешок. — Она спала с десятками мужчин. Честное слово. А по окончании моего отъезда -по меньшей мере с тремя. — По белой кофточке со страхом карабкался рабочиймуравей; я протянул руку и смахнул его вниз. Она, должно быть, почувствовала моеприкосновение, но не обернулась. — Может, хватит притворяться? В реальнойжизни вы, предположительно, попадали в такие же истории. — Нет. — Опять замотала головой. — Но с тем, что у вас имеется настоящая судьба, вы спорить не стали.Протестовать бессмысленно. — Я не планировала совать шнобель в чужие дела. — Вы кроме этого осознаёте, что я разгадал вашу игру. Не ставьте себя вдурацкое положение. Помолчав, она выпрямилась и повернулась ко мне. Посмотрела назад по сторонам,уставилась мне в лицо; взор взыскующий и робкий, но хотя бы отчастипризнающий мою правоту. Тем временем невидимая лодка приближалась к острову.Она очевидно держала курс на залив. — За нами замечают? — задал вопрос я. Повела плечом: — Тут за всем замечают. Я взглянул около, но ничего не увидел. Опять повернулся к ней. — Пускай так. Но ни при каких обстоятельствах не поверю, что каждое отечественное словоподслушивается. Уперлась локтями в колени, ладонями обхватила подбородок, глядя поверхмоей головы. — Это похоже на прятки, Николас. Необходимо затаиться: тот, кто водит,совсем рядом. И не высовываться, пока тебя не нашли. Таковы правила. — Но ими предусмотрено, что отысканный выходит из игры, а не продолжаетпрятаться. — И добавил: — Вы не Лилия Монтгомери. Если она вообщесуществовала на свете. Стремительный взор. — Существовала. — Кроме того старик признает, что вы не она. А из-за чего вы так уверены? — Вследствие того что сама существую. — Значит, вы ее дочь? -Да. — Как и ваша сестра. — Я единственный ребенок. Это было чересчур. Не разрешив ей опомниться, я поднялся на колени, схватил ееза плечи и повалил навзничь — так, чтобы она не смогла отвести взор. Вглазах ее мелькнул ужас, и я этим воспользовался. — Послушайте. Все это очень забавно. Но у вас естьсестра-двойняшка, и вы это понимаете. Вы хорошо проделываете фокус сисчезновением, выучили всякие словечки из эры первой мировой и измифологии… Но две вещи не скроешь. Во-первых, вы далеко не глупы. Иво-вторых, складываетесь из такой же крови и плоти, что и я. — Я посильнее сжал ееплечи под узкой кофточкой; она поморщилась. — Может, вы поступаете такиз-за того, что любите старика. Может, он вам платит. Может, длясобственного развлечения. Не знаю, где вы с сестрой и другой компаниейпрячетесь. И знать не хочу, по причине того, что ваш спектакль приводит меня ввосторг, мне нравитесь вы, нравится Морис, и в его присутствии я готовлицедействовать какое количество пригодится… но нам-то с вами для чего приятель другаобманывать? Делайте, что от вас требуют. Но, для всевышнего, не слишкомусердствуйте. Договорились? Произнося эту тираду, я наблюдал ей прямо в глаза и под конец осознал, чтопобедил. Ужас уступил место покорности. — Вы мне всю пояснице свезли, — сообщила она. — В том месте какая-то фигня вродекамня. Это подтверждало мою успех; я отметил, как изменилась ее манеравыражаться. — Так-то лучше. Отпустив ее, я поднялся и закурил. Она уселась, выгнула пояснице,помассировала ее; в том месте, где я прижал ее к почва, и в самом деле лежалашишка. Поджала ноги, уткнулась в колени. Глядя на нее, я ругал себя, что недогадался применить силу раньше. Она глубоко зарылась лицом в складки юбки,обхватила руками икры. Ее неподвижность и молчание затягивались. До менядошло: она делает вид, что рыдает. — Плач у вас выходит так же бесталанно. Помедлив секунду-вторую, подняла голову и скорбно посмотрела на меня.Слезы были настоящие. Я видел, как они дрожат на ресницах. Отвернулась,совершенно верно перебарывая слабость, стёрла глаза тыльной стороной ладони. Я присел рядом с ней на корточки; внес предложение сигарету, она неотказалась. — Благодарю. — Я не желал сделать вам больно. На этот раз она затягивалась глубоко и не кашляла. — Не имела возможности сдержаться. — Вы легко чудо… Вы не воображаете, до чего необыкновенные переживаниямне подарили. В хорошем смысле необыкновенные. Но осознайте, в каждом из нас естьощущение действительности. Как земное притяжение. С ним не поспоришь. Посмотрела с застенчивым унынием. — Вы кроме того не догадываетесь, как я вас осознаю. Новая возможность:неужто ее каким-то методом заставляют принимать участие в спектакле? — Я целый превратился в слух. Снова посмотрела поверх моей головы. — Не забывайте, утром вы говорили… тут вправду имеется что-то вродесценария. Я обязана вам продемонстрировать одну вещь. Легко скульптуру. — Превосходно. Ведите. — Я встал. Она согнулась, шепетильно ввинтилаокурок в почву и взглянуть на меня с выделенным смирением. — Дайте… передохнуть. Не шпыняйте меня хотя бы мин. пять. Я посмотрел на часы. — Кроме того шесть. Но ни секундой больше. — Она протянула руку, и я помог ейподняться, но руку не отпустил. — Слово шпынять не подходит, в то время, когда япытаюсь познакомиться поближе с таковой очаровательной девушкой. Потупилась. — Дабы казаться неопытной если сравнивать с вами, ей не требуетсяактерских данных. — Это не делает ее менее очаровательной. — Тут неподалеку, — сообщила она. — Лишь на бугор встать. Держась за руки, мы пошли по краю лощины. Через пара шагов я сжалее пальцы, и она ответила не сильный пожатием. Скорее залог дружбы, чемчувственности; но я легко поверил в честность слов о том, что у нее малоопыта. Быть может, вследствие того что поразительно узкие черты ее лица выдавали робкийхарактер и разборчивость недотроги. За напускным задором, за невернымпокровом судьбы, которую она воплощала, угадывался трепетный фантомнаивности, кроме того невинности; и я владел всем нужным, чтобы в удобныймомент данный фантом развеять. Ко мне возвратилось отчаянное, чудесное, античноечувство, что я вступил в сказочный лабиринт, что удостоен неземных щедрот. Итеперь, получив Ариадну, держа ее руку в собственной, ни за какие конкретно блага несогласился бы поменяться с кем-либо местами. Все мои прежние интрижки, всесебялюбие и хамство, кроме того позорное изгнание Алисон в область давнегопрошлого, какое я только что предпринял, уже неподсудны. В глубине души явсегда знал, что так и будет. Чуть выше места, где я перебирался через овраг несколько дней назад, на тусторону вела лесенка с грубо выбитыми в камне ступенями. За лощиной мыподнялись по пологому склону и оказались в распадке, развернутом к морю,совершенно верно природный амфитеатрик. В глубине его, на постаменте из необработаннойскалы, возвышалась скульптура. Я сходу определил ее. Копия знаменитогоПосейдона, выловленного в начале века недалеко от Эвбеи. На стене моей школьнойкомнаты висела открытка с его изображением. Благолепный супруг стоял, широкорасставив ноги и показывая могучей десницей на юг, непостижимо царственный инечеловечески бессердечный, как все реликты древних цивилизаций; шедевравангардный, словно бы творение Генри Мура, и дряхлый, словно бы камень, служившийему подножием. Уже зная Кончиса, я все-таки удивился, что он до сих пор непоказал мне статую; подобная копия в натуральную величину обязана стоитьнемалых денег, и держать ее на задворках, в чаще, не афишируя… я вспомнилде Дюкана и его театральный талант — мастерство притормаживать сильныевпечатления. Мы без звучно разглядывали скульптуру. Посмотрев на мое ошеломленное лицо.Лилия улыбнулась, обогнула пьедестал и взобралась по склону в теньнависавшего над обрывом миндаля, где была устроена древесная скамья.Из этого над кронами сосен просматривалась даль моря, но из прибрежных водразглядеть скульптуру было бы нереально. Она рывком, без церемоний,опустилась на скамейку, закатала кофточку и юбку, подставляя тело ветру. Будторазделась. Я сидел всего в трех футах, и она, само собой разумеется, ощущала мойвзгляд. Время передышки истекло. Но она все молчала и отводила глаза. — Как вас кличут по-настоящему? — А Лилия вас не устраивает? — Красивое имя для викторианской трактирщицы. Неохотно улыбнулась. — Настоящее мне еще меньше нравится. — Но после этого проговорила: — Пометрике я Джулия, но меня с детства кликали Жюли. — Жюли, а дальше? — Холмс. — И, понизив голос: — Но не с Бейкер-стрит. — А сестру как кличут? Помедлила. — Вы твердо уверены, что у меня имеется сестра? — А вы как думали? Еще помедлила, наконец решилась. — Мы появились летом. У папы с мамой была небогатая фантазия. -Пожала плечами, как будто бы прося прощения за их ограниченность. — Ее назвали Джун. — В честь июля и июня. — Не говорите Морису. — В далеком прошлом вы с ним привычны? Покачала головой. — Но думается, что в далеком прошлом. — какое количество? Онустила глаза. — Я ощущаю себя предательницей. — Я не планирую ябедничать. Опять взыскующий, робкий взор, практически укоряющий меня занапористость; но, наверное, она осознала, что на этот раз я не отступлюсь.Понурилась, глядя себе под ноги. — Нас заманили ко мне под придуманным предлогом. Пара недель назад.И, как ни страно, мы остались. Я заколебался, поразмыслив о Леверье и Митфорде. Но решил придержать этоткозырь. — Вы тут в первоначальный раз? Стремительный удивленный взор, очень убедительный. — Другими словами? — Я . — Но из-за чего? — Мне казалось, в прошедшем сезоне тут происходило что-то похожее. Подозрительно посмотрела мне в лицо. — Вам поведали… — Нет-нет. — Улыбнулся. — Я лишь предполагаю. Строю предположения. А чтоэто за придуманный предлог? Разговор с ней напоминал поездку на строптивом муле — оченьсимпатичном, но не настроенном двигаться вперед. Уставилась в почву,подыскивая слова. — Видите ли, вопреки всему, мы остались тут добровольно. Хоть ине уверены, что понимаем, какова… подоплека происходящего, но испытываемблагодарность… и, по сути, полное доверие. — Она умолкла, и я открыл рот,но меня остановил ее умоляющий взор. — Не перебивайте. — На миг прижалаладони к щекам. — Тяжело растолковать. Но обе мы ощущаем, что многим емуобязаны. И загвоздка в том, что, ответь я на все вопросы, каковые, как яхорошо сознаю, вам не терпится задать, я… ну, все равно что поведаю сюжетдетективного фильма перед тем, как вы его посмотрите. — Но вы так как имеете возможность поведать, как попали на экран? — Да нет, не могу. Это так как также часть сюжета. Она опять ускользала от меня. В миндальной кроне жужжал большой,медный майский жук. Внизу, в солнечном свете, стоял истукан, от векаповелевающий морем и ветром. Я наблюдал в затененное листвой, практически кроткоелицо девушки. — Вам, простите, за это платят? Помолчала. — Да, но… — Что — но? — Дело не в них. Не в деньгах. — Только что, у оврага, вы намекали, что вам не больно по нутру то, чтовас заставляют делать. — По причине того, что не осознаешь, что из того, что он говорит нам, действительно, а чтонет. Не думайте, что нам известно все, а вам — ничего. Нас он посвящал всвои намерения продолжительнее. Но внезапно лгал? — Пожал плечами. — В случае если желаете, мыобогнали вас на пара поворотов лабиринта. Но это не означает, что направляться мы ближе к его центру. Я выдержал паузу. — А в Англии вы играли на сцене? — Да. Действительно, дилетантски. — В университете? Натянутая ухмылка. — Это еще не все. В некоем смысле каждое отечественное слово достигает егоушей. Не могу растолковать, как, но думаю, к ночи вы осознаете. — Онаопередила мою иронию. — Телепатия ни при чем. Телепатия — отговорка.Метафора. — При таких условиях — как? — В случае если я поведаю, то… все сломаю. Запомните лишь одно. Эточудесное чувство. Практически не от мира этого. — Вы его уже переживали? — Да. Частично потому мы с Джун и сделали вывод, что ему возможно доверять.Злодеям такие способности недоступны. — Все-таки не осознаю, как он слышит отечественные беседы. Вперилась в пустуюводную гладь. — Я опасаюсь растолковывать еще по причине того, что сомневаюсь, не поведаете ли выему сами, что я была с вами откровенна. — Господи, я так как только что заявил, что не планирую ябедничать. Посмотрела на меня, снова повернулась к морю. Голос ее дрогнул: — Мы не уверены, что вы тот, за кого себя выдаете — тот, за кого выдаетвас Морис. — С ума сойти! — Я желаю заявить, что несколько вы не понимаете, чему верить, чему нет.Внезапно вы дурачите нас. С видом святой простоты. — Отправляйтесь на северное побережье. В школу. Расспросите обо мне…А кто остальные участники спектакля? — задал вопрос я. — Они не британцы. И по-собачьи преданы Морису. Мы их, в неспециализированном-то,редко видим. Они тут продолжительно не задерживались. — Вы подозреваете, что меня наняли, дабы водить вас за шнобель? — Все вероятно. — Господи. — Я внимательно посмотрел на нее, убеждая, что этопредположение легко смехотворно; но она очевидно не планировала шутить. -Киньте. Никакой актер так не сыграет. Мои слова позвали у нее не сильный ухмылку. — Будем сохранять надежду. — Выбирайтесь из этого — и я отведу вас в школу. — Он разрешил понять, что этого запрещено. — Вы ему той же монетой. — Самое забавное… — Но, покачав головой, она умолкла. — Жюли, вы задолжали мне верить. Набралась воздуха. — Самое забавное, что мое ослушание также возможно предусмотреносценарием. Он фантастический человек. Прятки… нет, скорее жмурки. Тебякружат до тех пор, пока не утратишь ориентацию. И во всем, что он говорит иделает, мерещится второй, третий суть. — Так нарушьте правила. Посмотрим, что окажется. Опять помедлив, улыбнулась шире, как бы подтверждая, что склонна мнедовериться, в случае если я наберусь терпения. — Вы согласны, дабы все разом закончилось? С завтрашнего дня? — Нет. — По-моему, он в любую секунду может вышвырнуть нас из этого. Я пару разпробовала вам на это намекнуть. — Я осознал ваши намеки. — Тут все так непрочно. Словно бы паутина. Духовная. Театральная, еслихотите. Возможно одним перемещением ее уничтожить. — Опять взор. — Честно. Ябольше не притворяюсь. — Он что, грозился все прекратить? — А ему и грозиться не нужно. Если бы не чувство, что подобный случайвыпадает лишь раз в жизни… Само собой разумеется, его возможно счесть идиотом. Чокнутым.Ветхим хрычом. Но мне думается, он разгадал некую… — Она снова незакончила фразу. — Тайну, которой я недостоин. — Тайну, которую легко спугнуть, а позже всегда кусать себе локти. — Идобавила: — Я сама только-только начала осознавать, что это такое. Связнообъяснить не могу, хоть и… Молчание. — Что ж, внушением он, разумеется, обладает мастерски. Вчерашним вечером рольнимфы выполняла ваша сестра? — Вас это смутило? — Сейчас, в то время, когда я осознал, что это именно она, смущает. — И у двойняшек бывают разнообразные взоры на то, что возможно, а что запрещено, -мягко сообщила она. И, помедлив: — Я догадываюсь, о чем вы поразмыслили. Но досих пор не было и намека на… В противном случае мы бы тут не оставались. — Пауза. -Джун неизменно к таким вещам относилась без комплексов, не то что я. Раз седаже чуть не отчие… Прикусила язык, но было уже поздно. Сделала молитвенный жест, точнопрося о снисхождении за собственную оплошность. По лицу ее разлилось такое уныние,что я улыбнулся. — Вы обучались не в Оксфорде, по причине того, что в том месте я о вас не слышал. Так из-зачего ее чуть не отчислили из… второго университета? — Господи, ну и дура же я. — Натянуто-заискивающий взор. — Неговорите ему. — Обещаю. — Ерунда. Позировала голышом. Хохота для. Вышел скандал. — На каком факультете? Мягкая ухмылка. — Потерпите. Еще рано. — Но в Кембридже? — Нехотя кивнула. — Блаженный Кембридж. Мы помолчали. Позже, понизив голос, она сказала: — Он видит нас полностью, Николас. В случае если я поведаю больше, чем вамположено знать, он все равно пронюхает. — Не ожидает же он, что я поверю в его сказки про Лилию. — Нет. Не ожидает. Имеете возможность не притворяться, что верите. — Неужто и это предусмотрено сценарием? — Да. В каком-то смысле да. — Глубоко набралась воздуха. — Не так долго осталось ждать вашадоверчивость подвергнется не таким еще опробованиям. — Не так долго осталось ждать? — Как я в нем разбираюсь, и часа не пройдет, как вы начнетесомневаться во всем, что я вам на данный момент поведала. — Лодку вел он? Кивнула. — А на данный момент, предположительно, следит за нами. Ожидает собственной очереди. Я исподлобья посмотрел в сторону виллы, на лес за ее спиной; елеудержался, чтобы не обернуться. Никого. — какое количество у нас с вами времени? — Достаточно. Это сильно зависит от меня. Нагнулась, сорвала веточкус куста душицы у скамьи, понюхала. Я разглядывал лес на склоне, надеясьзаметить цветное пятно, стремительное перемещение. Сплошь деревья, обманные дебри.Она умело избегала множества вопросов, каковые мне не терпелось задать; ночем продолжительнее я с ней общался, тем больше интуитивных, внесловесных ответовполучал; вырисовывался образ девушки хоть и красивой, но замкнутой;живущей умом, а не телом, но с мучительно дрожащей в груди пружинкой,что ожидает только не сильный прикосновения, дабы распрямиться; университетскиеспектакли, наверное, помогали ей отводить душу. Я осознавал, что и по сей день онапо-собственному лицедействует, но то была скорее защитная реакция, метод скрытьистинные эмоции ко мне. — По-моему, одна из сюжетных линий требует особенной подготовки, — сказаля. — Ее с наскоку не сыграешь. — Какая как раз? — Отечественная с вами. Разгладила юбку на согнутом колене. — Думаете, лишь вы сейчас взяли обухом по голове? Два часа назадя в первый раз услыхала о вашей подружке из Австралии. — Внизу я поведал вам все без утайки. Не придумывайте лишнего. — Простите мою навязчивость. Легко… — Что — легко? — Желала убедиться. Что вы со мной не шутите. — В случае если меня пригласят в Бурани, в Афины я ни за что не отправлюсь. -Промолчала. — Так и задумано? — Думается. — Пожала плечами. — Как Морис примет решение. — Посмотрела мне вглаза. — Мы и в самом деле лишь мухи в его паутине, точь-в-точь как вы. -Улыбнулась. — Вилять не стану. Он планировал вас пригласить. Но за обедомпредупредил, что может передумать. — Разве он не ездил в Нафплион? — Нет. Он целый сутки был на острове. Я наблюдал, как она водит пальцем по веточке душицы. — Но я не закончил. В первом действии вам очевидно надеялось мнепонравиться. Не смотря ни на что, вы этого добились. Пускай вы муха, но нетолько та, что попала в паутину — еще и та, которую насаживают на крючок. — Не настоящая? — На неестественную рыба подчас лучше ловится. — Опустила глаза, неответила. — У вас таковой вид, словно бы эта тема вам неприятна. — Нет, я… вы совсем правы. — Если вы кокетничали со мной из-под палки, сообщите честно. — Я не могу ответить ни да, ни нет. Все значительно сложнее. — И что сейчас? — То же, что было бы, познакомься, мы случайно. Следующий ход. — В частности? Заколебалась, с чрезмерным старанием обрывая с ветки листики. — Возможно, мне захотелось бы определить вас поближе. Я отыскал в памяти утреннююсцену на берегу, но додумался, что она имеет в виду: ее подлинное я нетерпит спешки. И что нужно внушить ей, что я это осознал. Сгорбился, уперсялоктями в колени. — Больше мне ничего и не требуется. — Довольно глупо скрывать, — медлительно сказала она, — что, по его расчетам, выдолжны стремиться ко мне каждую субботу, дабы встретиться со мной. — Он не совершил ошибку. — Тут имеется еще одна помеха. — Голос ее дрогнул. — Раз всю правду, такуж всю. Она умолкла, и я ляпнул наобум: — Как кличут эту помеху? — Да нет, я Морису, что выполню его желание, сделаюутром, что требуется по роли, но в рамках… — Благопристойности. -Да. — Он что, предлагал вам…? — Ни за что. Он то и дело повторяет, чтобы мы делали лишь то,что нам хочется. — Так и не намекнете, чего он, фактически, получает? — А самим вам как думается? — Всевышний знает из-за чего, у меня чувство, что на мне ставят испытания, как накролике. Это довольно глупо, поскольку я показался тут случайно, 20 дней назад. Попросилстакан воды. — А по-моему, не просто так. Другими словами вы, само собой разумеется, имели возможность и сами прийти. Ноесли б не пришли, он бы это и по-второму устроил, — сообщила она. — Нас онзаранее предотвратил, что вы появитесь. Когда стало известно, что предлог,под которым нас ко мне заманили, придуман. — Уверен, он посулил вам что-то значительнее, чем детские розыгрыши. — Да. — Повернулась ко мне с просящей прощения миной, вытянув руку вдольспинки скамейки. — Николас, я пока не могу поведать вам больше. И, кромевсего другого, мне пора. Но — да, посулил. А по поводу зайца… это не совсемтак. Не так мрачно. Мы и исходя из этого тут остались. Какие конкретно бы дикости нипроисходили. — Обернулась к морю, смотрящему в отечественные лица. — И еще. За этотчас у меня словно бы камень с души упал. Прекрасно, что вы не отступились.Может, мы принимаем Мориса не за того, кто он имеется, — тихо сказала она. — Атогда нам пригодится преданный рыцарь. — Что ж, наточу копье. Опять взглянула с некоторым сомнением, но наконец-то слабоулыбнулась. Поднялась. — Спускаемся к скульптуре. Говорим друг другу До свидания. Вывозвращаетесь в дом. Я не двинулся с места. — Вечером увидимся? — Он просил далеко не уходить. Я сомневаешься. — Я совершенно верно бутылка содовой, куда вкачали лишнюю порцию газа. Пенюсь отлюбопытства. — Потерпите. — Жестом приказала мне встать. Спускаясь по склону, я проговорил: — Кстати, вы также не отступаетесь — твердите, что Лилия Монтгомери -ваша мать. — Улыбнулся. — Она вправду существовала? — Вы такой же догадливый, как и я. — Взор искоса. — Кроме того догадливей. — Приятно слышать. — Вы так как осознаёте, что попали в руки человека, что виртуознокроит действительность так и сяк. Мы достигли статуи. — Что должно произойти вечером? — задал вопрос я. — Не опасайтесь. Это будет… не совсем спектакль. Либо, напротив, самаясуть спектакля. — Помолчала секунду, повернулась ко мне лицом. — Вам надоидти. Я забрал ее руки в собственные. — Возможно поцеловать вас? Потупилась, как будто бы снова войдя в роль Лилии. — Лучше не следует. — Неприятно? — За нами замечают. — Я не о том задаю вопросы. Она не ответила, но и рук не забрала. Я обнял ее, прижал к себе. Черезмгновение она сдалась, подставила губы. Прочно сжатые, неподатливые; легкаяответная дрожь — и меня оттолкнули. Случившееся никак не напоминалострастные объятия, к каким я в собственные годы привык, но в глазах ее сверкнулитакие паника и ошеломление, совершенно верно для нее данный поцелуй означал в десять разбольше, чем для меня; совершенно верно она удержалась на краю пропасти. Я ободряющеулыбнулся, в аналогичных нежностях грех мал, успокойтесь; она уставилась наменя, после этого отвела глаза. Реакция абсурдная, нежданно переломившая логикусобытий последнего получаса. Может, опять притворяется, дабы надуть Кончисаили какого-либо другого соглядатая? Но она снова посмотрела мне в лицо, и японял, что никого, не считая меня, для нее на данный момент не существует. — Если вы соврали, я не вынесу. Не разрешив ответить, повернулась и скоро, кроме того быстро отправилась прочь. Явоззрился ей в пояснице, позже взглянул через плечо на дальний склон оврага.Догнать? Огибая стволы сосен, она спускалась к морю. Наконец я принялрешение, закурил, простился с царственным, но таинственным Посейдоном инаправился к дому. На краю лощины посмотрел назад. В зарослях мелькнуло белоепятно, скрылось из виду. Но в одиночестве я оставался недолго. Не успелвыбраться по каменным ступеням из оврага, как наткнулся на Кончиса. Тот стоял ярдах в сорока, спиной ко мне, пристально рассматривая вбинокль какую-то птицу на вершине дерева. При моем приближении опустилбинокль, обернулся с таковой лицом, как будто бы не ожидал меня тут встретить.Не через чур убедительная импровизация; я не имел возможности знать, что собственные актерскиеталанты он приберегает для сцены, которой предстояло разыграться черезнесколько мин.. Бредя к нему по хвойной подстилке — одет он был строже, чем в большинстве случаев вдневное время: темно-водолазка и синие брюки, также светло синий, но еще чернее, — ясобирался в кулак, потому что вся его многозначительная поза прямо-таки кричала обочередном подвохе. Прима его труппы, без сомнений, не кривила душой — покрайней мере, расписывая собственный восхищение перед ним и уверенность в том, что онне злодей. Но и взвесь сомнения, кроме того кошмара обнаружилась в ней ярчедозволенного. Ей хотелось убедить не столько меня, сколько себя самое. И припервом же взоре на старика мною снова овладело недоверие. — Здравствуйте. — Хороший сутки, Николас. Простите, что отлучился. Мелкий скандал наУолл-стрит. — Казалось, Уолл-стрит находится не просто в другом полушарии,но на втором краю вселенной. Я принял сочувствующий вид. — Что вы рассказываете! — Два года назад я по неразумию вступил в кредитный консорциум.Вообразите себе Версаль, в котором несколько Roi Soleil {Король-солнце(франц.).}, a целых пять. — И кого вы снабжали кредитами? — Кого лишь не снабжал, — зачастил он. — Было нужно ехать в Нафплион,дабы позвонить в Женеву. — Надеюсь, вы не вылетели в трубу. — В трубу вылетают лишь идиоты. Но это происходит с ними еще во чревематери. С Лилией болтали? — Да. — Прекрасно. Мы направились к дому. Смерив его взором, я уронил: — Познакомился с ее сестрой. Он дотронулся до замечательного бинокля, что висел у него на шее: — Мне послышалось пение горной славки. Сезон их перелета в далеком прошлом миновал.- Не столько обструкция, сколько цирковой фокус: тема беседы бес

KESTNER1


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: