Вой собаки пророчит беду

Мальчики бежали к городу со всех ног. Они онемели от кошмара. По временам они тревожно оглядывались, как будто бы опасаясь погони. Каждый пень, поднимавшийся у них на пути, казался им живым человеком, неприятелем, при виде которого у них захватывало дух. В то время, когда они бежали мимо древесных домишек, — находившихся на окраине города, сторожевые псы проснулись и залаяли. От этого лая у мальчиков как будто бы выросли крылья.

— Лишь бы добежать до ветхой кожевни, — тихо сказал Том, чуть переводя дыхание. — Я больше не могу…

Гекльберри ничего не ответил: он задыхался от стремительного бега. Мальчики, не отрывая глаз, смотрели на ветхую кожевню, куда им так хотелось попасть, и напрягли последние силы. Наконец они добежали до нее, и ворвавшись — плечом к плечу — в открытую дверь, на данный момент же упали на пол, под защиту полумрака, царившего в заброшенном строении. Они были радостны, но страшно устали. Мало-помалу они отдышались, и Том проговорил негромким голосом:

— Гекльберри, как ты думаешь, что из всего этого выйдет?

— В случае если врач Робинсон погибнет, думаю, выйдет виселица.

— Да не может быть!

— Уж это возможно, Том.

Том задумался и через 60 секунд задал вопрос:

— Кто же донесет? Мы?

— Что ты? Да как это возможно? Так как в случае если произойдёт такое, да Индейца Джо не повесят, он нас тогда прикончит, правильно тебе говорю! Тогда уж нам смерти не миновать. И это так же правильно, как то, что мы на данный момент лежим на полу.

— Я и сам так думаю, Гек.

— В случае если уж кому доносить, то пускай Мефф Поттер — доносит; пожалуй, у него на это глупости хватит. Всегда пьян…

Том помолчал; он опять задумался. Наконец сообщил еле слышно:

— Гек, а ведь Меффу Поттеру ничего не известно… Как же он может донести об убийстве?

— Другими словами как это так — неизвестно?

— Весьма легко: так как Индеец Джо всадил в врача нож как, раз в ту 60 секунд, в то время, когда врач ударил Поттера могильной доской. Где ему было видеть? Где ему было определить об убийстве?

— Линия забери, а ведь действительно, Том!

— И позже, ты поразмысли, — возможно, от этого удара Поттер и совсем окочурился.

— Нет, Том, это вряд ли. Так как он был выпивши. Я это сходу увидел. Да он и постоянно ходил выпивши. А… в то время, когда мой папа нахлещется, его возможно треснуть по голове чем угодно… хоть церковью, ему ничего не сделается, честное слово! Он и сам сказал какое количество раз! Значит, и Мефф Поттер такой же. Вот если бы Поттер был трезвый, он, пожалуй, от для того чтобы угощения и умер бы… кто его знает…

Опять наступила тишина; Том снова погрузился в собственные мысли.

— Гекки, ты уверен, что не проговоришься? — наконец задал вопрос он.

— Желаешь не желаешь, Том, а нам нужно помалкивать. Сам осознаёшь, — данный сатана метис… В случае если мы донесем, а его не повесят, он утопит нас обоих, как котят… И знаешь что, Том! Давай-ка мы дадим друг другу клятву, что будем держать язык за зубами. Это будет вернее всего.

— Верно, Гек. Это наилучшее. Поднимем руки и поклянемся, что мы…

— Э, нет, это не годится для для того чтобы дела… Это прекрасно в обычных делах, в мелочах, в особенности с девчонками, по причине того, что они в итоге все равно проболтаются, чуть попадутся; но в таком громадном деле нужно, дабы контракт был писаный. И кровью.

Том всей душой одобрил эту идея. Она была и загадочна, и мрачна, и страшна, и в полной мере соответствовала со всеми событиями, с окружающей обстановкой, с ночной иногда. Он поднял с — полу чистую сосновую дощечку, сверкавшую в лунном свете, извлёк из кармана кусок “красной охры”, сел так, чтобы свет падал на дощечку, и еле нацарапал следующие строчки, причем каждой черточке, которая шла сверху вниз, он помогал языком, зажимая его между зубами и отпуская его при каждой черточке, которая шла снизу вверх:

Гекльберри пришел в восхищение от того, что Том может так умело писать и без того красиво выражаться. Он извлёк из отворота собственной куртки булавку и желал уже уколоть себе палец, но Том остановил его:

— Погоди! Булавка-то бронзовая. На ней возможно ярь-медянка.

— Ярь-медянка? А это что за вещь?

— Яд таковой. Попытайся проглотить — заметишь.

Том размотал нитку с одной из собственных иголок, и оба мальчика попеременно укололи себе громадные пальцы и выдавили по капле крови.

Проделав это пара раз и пользуясь мизинцем вместо пера, Том вывел внизу начальные буквы собственного имени, после этого научил Гекльберри, как писать Г. и Ф., и клятва была принесена. Они празднично, с заклинаниями и разными церемониями, зарыли дощечку около самой стенки, считая, что сейчас оковы, связывающие их языки, уже навеки замкнуты на ключ, а самый ключ закинут далеко-далеко.

Через громадный пролом в другом финише полуразрушенного строения прокралась какая-то фигура, но мальчики не увидели ее.

— Том, — тихо сказал Гекльберри, — ты уверен, что затем мы уже не проболтаемся… ни при каких обстоятельствах?

— Очевидно, уверен. Что бы ни произошло, сейчас мы — молчок. А в противном случае мы тут же упадем мертвыми на месте. Разве ты забыл?

— Да… в действительности… само собой разумеется.

Еще некое время они шептались . Внезапно невдалеке за стеной, — всего в каких-нибудь десяти шагах, уныло и протяжно завыла собака. Мальчики в сумасшедшем кошмаре прижались друг к другу.

— Кому это она воет? — еле дыша, тихо сказал Гекльберри. — Тебе либо мне?

— Не знаю… взглянуть в щелку! Да живее!

— Нет, ты взгляни!

— Не могу… не могу я, Гек!

— Ну же, Том… Слышишь, она снова!

— Господи, как я рад! — тихо сказал Том. — Я определю ее… по голосу: это Булл Харбисон.[22]

— Ну, слава всевышнему! Знаешь, я прямо насмерть перепугался — я думал, это собака бродячая.

Собака завыла опять. У мальчиков снова упало сердце.

— Ох, нет! Это не она, — тихо сказал Гекльберри. — Погляди-ка, Том!

Том, трепеща от страха, приложил глаза к щелке и еле слышно промолвил:

— Ой, Гек, это бродячая собака!

— Наблюдай, Том, наблюдай поскорее: на кого она воет?

— Должно быть, на нас обоих, Гек. Так как мы рядом, совсем близко приятель к друге…

— Ох, Том, мы пропали! Уж я знаю, куда попаду. Я был таковой безбожник, таковой скверный мальчишка…

— А я? Так мне и нужно! Вот что означает не ходить в школу и делать, чего не велят… Я имел возможность бы стать таким же хорошим, как Сид, в случае если б лишь попытался как направляться, да нет, не старался, нет, нет… Ну, в случае если лишь я спасусь от беды, в этом случае, я буду дневать и ночевать в воскресной школе.

Том начал тихо всхлипывать.

— Это ты-то скверный? — И Гекльберри также захныкал. — Ты, Том Сойер, линия забери, сущий ангел в сравнении со мной! О боже, боже, желал бы я хоть вполовину быть таким “скверным”, как ты!

Том проглотил слезы и шепнул:

— Наблюдай, Гекки, наблюдай! Она стоит к нам задом!

Гек взглянул, и сердце его наполнилось эйфорией.

— Да, задом… Вот здорово! Она так и раньше стояла?

— Ну да, а я, дурак, не увидел. Вот прекрасно! Но на кого она воет?

Вой закончился. Том навострил уши.

— Тс! Что это? — шепнул он.

— Наподобие как бы хрюкает свинья… Нет, Том, это кто-то храпит…

— Правильно! Где же он храпит, Гек?

— По-моему, в том финише. Храп как словно бы идет оттуда. В том месте ночевал время от времени папа совместно со свиньями, но это не он. Он, бывало, так захрапит, что держись — с ног сшибет! К тому же, я думаю, ему уже не возвратиться в отечественный город.

Жажда приключений опять ожила в мальчиках.

— Гек, ты отправишься поглядеть, в случае если я отправлюсь в первых рядах?

— Неохота мне, Том. А что если в том месте Индеец Джо?

Том оробел. Но искушение было через чур очень сильно, и мальчики решили пойти взглянуть, уговорившись в тот же час же развернуть и дать тягу, в случае если лишь храп закончится. На цыпочках, друг за другом, они стали подкрадываться к дремлющему. Не доходя нескольких шагов, Том наступил на какую-то палку; она сломалась и звучно хрустнула. Дремлющий застонал, повернулся, и его лицо попало в полосу лунного света. Это был Мефф Поттер. У мальчиков кровь застыла в жилах, и они плохо оробели, в то время, когда дремлющий пошевелился; но сейчас все их страхи рассеялись. Они тихо прошмыгнули через пролом, прошли совместно пара шагов и уже готовься разойтись, как внезапно в ночной тишине опять раздался ужасный протяжный вой. Они посмотрели назад и заметили незнакомую собаку, находившуюся в двух шагах от того места, где лежал Поттер; ее морда была обращена к нему, а шнобель был поднят к небу.

— Так это она на него, — в один голос вскрикнули мальчики.

— А знаешь, Том? Говорят, около дома Джонни Миллера выла бродячая собака именно в полночь, уже семь дней две тому назад, — и козодой[23]влетел к нему в помещение, сел на перила лестницы и запел в тот же вечер, а до сих пор никто у них в доме не погиб.

— Да, я знаю. Ну, так что ж из того? Так как Греси Миллер в ту же субботу упала в камин и страшно обожглась.

— Да, но она не погибла. И не только не погибла, а, напротив, поправляется.

— Хорошо, погоди, заметишь, что будет. Ее дело пропащее, все равно как и Меффа Поттера. Так говорят негры, а уж они эти дела знают.

И мальчики расстались в раздумье.

В то время, когда Том влезал в окно собственной спальни, ночь доходила к концу. Раздеваясь, он принял все меры, дабы не шуметь, и, засыпая, поздравил себя с тем, что никто не определил о его храбрых проделках. Ему и в голову не приходило, что негромко храпевший Сид в действительности не дремал, я не дремал уже около часа.

В то время, когда Том открыл глаза, Сид успел уже одеться и уйти. Час был поздний: и воздушное пространство, и солнечный свет светло говорили об этом. Том был поражен. Из-за чего его не разбудили, из-за чего не растормошили, как неизменно? Эта идея наполнила его плохими предчувствиями. В пять мин. он оделся и сошел вниз, не смотря на то, что его клонило ко сну и он ощущал во всем теле усталость. Семья еще сидела за столом, но ланч уже кончился. Никто не сообщил Тому ни одного слова упрека, но все глаза были отвращены от него, и в помещении стояла такая праздничная тишина, что сердце преступника пронзил леденящий мороз. Он сел и старался казаться радостным. Напрасный труд — никакого отклика! Никто кроме того не улыбнулся, и он также погрузился в молчание, и сердце его сжала тоска.

По окончании завтрака тетка отвела его в сторону, и Том практически повеселел, поскольку его осенила надежда, что дело ограничится розгами; но вышло не так. Тетя Полли начала плакать и жаловаться. Она задала вопрос, как у него хватило духу разбить ее старое сердце, и в итоге сообщила ему, что сейчас он может делать все, что угодно: портить себя, покрывать позором ее седины, свести ее в могилу, — все равно исправлять его безтолку; она уж и пробовать не станет. Это было хуже, чем тысяча розог, и сердце у Тома заныло еще больше, чем тело. Он также плакал, принёс свои извинения, опять и опять давал слово исправиться и наконец был отпущен, но ощущал, что простили его не совсем и что прошлого доверия к нему нет.

Он ушел прочь и был так несчастен, что кроме того не испытывал жажды отомстить Саду, и тот совсем зря поспешил улизнуть от него через заднюю калитку. Том приплелся в школу печальный и мрачный и вместе с Джо Гарпером подставил пояснице под розги за то, что день назад не явился в школу. На протяжении экзекуции у него был вид человека, душа которого удручена более тягостным горем и совсем не чувствительна к таким мелочам. Возвратившись на собственный место, он облокотился на парту и, подпирая подбородок руками, уставился в стенке каменным взором, высказывавшим страдание, дошедшее до последних пределов. Под локтем он почувствовал какой-то жёсткий предмет. Том продолжительно не смотрел на него. Наконец уныло переменил положение и со вздохом забрал данный предмет. Он был завернут в бумагу. Том развернул ее. Глубочайший, протяжный, громадный вздох вырвался у него из груди — и сердце его разбилось. То была его бронзовая шишечка от каминной решетки!

Последняя соломинка сломала пояснице верблюда.

Глава одиннадцатая

? Звуки которых ваша собака полюбит!


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: