Вор леха дедушкин по кличке батон

Хорошее начало полдела откачало. Это мой папаша так сообщил бы. Либо что?нибудь в этом роде. У него на любой, случай полно таких дурных поговорочек. А начало, оказалось, вправду известное. Как он углядел меня, мент проклятый! Вот уж если не повезет, то никакой расчет против случая не тянет. Мне как?то на этапе Демка Фармазон говорил, что довелось ему удачно обобрать химчистку: сложил два здоровых тюка отборных вещичек и выбросил со второго этажа во двор. А в том месте в затишке постовой милиционер обнимался с дворничихой – вот прямо на них тюки и упали. Спустился Демка, так они его не только повязали, еще и по шее как направляться накостыляли за порушенный уют.

Но, само собой разумеется, неприятнее всего, что подвязался к данной истории Тихонов. С ним я дерьма накушаюсь. Это как выпивать дать. Вредный он, зараза, и точно на зло память продолжительную держит. Появляйся под рукой мой дедушка, он бы мне сообщил: «С людьми нужно мочь строить отношения». Н?да, прекрасно ему было строить отношения, в то время, когда он в Коммерческом клубе по вечерам игрался в карты с ростовским полицмейстером Свенцицким. И в то время, когда полковник Свенцицкий лез под стол за упавшим полтинником, мой дорогой дедушка светил ему зажженной сторублевкой – «катенькой». Пологаю, что Тихонов со мной не сядет играться в карты. Да и я отыскал бы сторублевке лучшее использование.

Так что, попался? Неужто сгорел Леха Дедушкин? Эх, Тихонов, миляга мой расчудесный, если бы ты лишь знал, как мне неохота лезть в кичу по?новому! Это так как лишь ты думаешь, что мне сорок четыре годика. А на самом?то деле мне еле тридцать семь отстучало. Ты хоть и вострый паренек, но замотал я тебя в прошедший раз, да и масть моя сбила тебя с толку. Известная у меня масть – седина бобровая, серебряный волос из меня со школьной поры прет. Мне бы с таковой добропорядочной окраской фармазонить – фраерам «куклы» реализовывать, а я вот по глупости в майданники подался. Как сказала госпожа Фройдиш, что держала хазу в Марьиной роще, в 5?м проезде: «В случае если человек дурак, то это на долгое время».

Само собой разумеется, виноват во всем охломон, что придумал поговорочку «Ученье – свет, а неученье – тьма», по причине того, что у меня именно все неприятности от ученья. Вот те несчастные почти десять лет, что я отсидел в школе, и выяснили тайный движение карт моей жизни. Я почувствовал громадный избыток образованности – она меня переполняла, она меня , полсвета я имел возможность бы научить из несметных моих знаний. А также если бы меня не вышибли из школы за то, что я спер и реализовал на Тишинке пальто отечественного химика, я бы все равно, возможно, уже не имел возможности обучаться – я и без того все знал.

Из-за чего?то я довольно часто вспоминаю этого химика, Он уже погиб точно, ему и тогда было за шестьдесят. Но его я вспоминаю чаще многих живых. Он необычный человек был. в один раз, поспорив с Васькой Мухановым на два бутерброда, я поднялся на уроке и сообщил: «Петр Иванович, простите, прошу вас, но мне думается, что вы дурак». Дело давешнее – почитай, лет двадцать с гаком укатило, но я и по сей день не забываю ту страшную тишину, легко немоту какую?то, залившую класс. Замерли все без движений, словно бы грянул гром и все окаменели. А Васька Муханов побелел так, как будто бы я ткнул его рожей в гипс, он так как до последнего момента не верил, что я сообщу. Мне и самому не хотелось сказать, но мы уже поспорили, не отдавать же ему бутерброды. Я и сообщил. Негромко было в классе, лишь с Цветного проспекта раздавался трамвайный звон и сипло дышали проржавевшие трубы отопления. Я поднял глаза на преподавателя – он также негромко стоял, долгий, весьма худой, в синей гимнастерке, штопаной, ветхой, обсыпанной табачным пеплом и мелом. Стоял он, заложив руки за широкий сержантский пояс, и прищурясь наблюдал на меня одним глазом – одним, по причине того, что на втором было громадное серое бельмо.

Он, возможно, продолжительно молчал, мне?то, уж по крайней мере, показалось – целую вечность, а позже не торопясь и тихо сообщил:

– Возможно. Возможно, с твоей точки зрения, я и дурак. – Помолчал и задал вопрос, словно бы советовался со мной: – Лишь как же мне учить?то тебя дальше?

Не знаю, если бы он мне дал по рылу, либо вышвырнул из класса, либо отправил бы к ужасному директору школы Шкловскому – в общем, принял бы какую?то нужную по их учительской науке меру, то, возможно, все в моей жизни пошло бы по?второму. Но он не принял мер. Либо, возможно, это была неприменимая ко мне мера – он желал подействовать на меня добром, а я этого смерть как не обожаю, но, по крайней мере, он сообщил лишь:

– Ты сядь, Алексей. Такие вещи не обязательно сказать стоя.

Вот ей?Всевышнему, я и по сей день не могу осознать, Из-за чего я себя повел тогда таким макаром. Я легко озверел. Ну забыл обиду старик, садись, утри сопли и помалкивай в тряпочку. Побил он козырным тузом твою мусорную семерку – сиди и не рыпайся. Так нет же – битого валета из рукава потянул. Убежал со следующего урока, забрал в раздевалке пальто химика и отнес на Тишинку. Тёмное пальто было, с истертым бархатным воротничком, из драпа с пылью пополам. В том месте меня и загребли. Доставили в 5?е отделение, сидел я в «аквариуме» вместе с какими?то пьянчугами, бабами?мешочницами, одним вором и бритым чучмеком поперек себя шире.

Позже я заметил через решетчатую дверь, как в дежурку в клубах пара с мороза ввалился химик Петр Иванович, замотанный шарфом, в женской кацавейке поверх синей гимнастерки. Я видел его бураковые, набрякшие уши и как он судорожно растирал занемевшие от холода руки, и все во мне переворачивалось от жалости к нему и неприязни на всю землю. И слушал его негромкий, бубнящий голос, бившийся о древесный барьер дежурки, как в стенки бочки, и, возможно, как раз тогда я в первоначальный раз поразмыслил, что все мы живем в бочке, огромной бочке, которая нам и почва, и небо, и целый полёт и наш размах, и все унижения и наши удачи, все ограничено покатыми вонючими стенками невидимой глазом бочки, которая и сама?то не твердь, а так, кусок дерьма, спешащий на волнах мироздания.

Химик бормотал: «Нервный мальчик… это эксцесс… педагоги должны прежде всего отвечать…»

И тогда я с разбегу ринулся на решетку двери, искровенив махом себе всю рожу, и закричал ужасным, рвущимся из живота криком:

– Не верьте!.. А?а?а! Я сам за все отвечу!.. Вы мне все надоели!.. Я похитил! Похитил! Похитил!..

Глава 3

Преступный авторитет Лёха Семипалатинский (Лёха Маймыш, Титаник, Айткали Маймушев). Казахстанский законник


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: