Временная локализация и продолжительность сновидений

Норман МАЛКОЛЬМ. СОСТОЯНИЕ СНА

Сон как исключение

Потребление слова сон в его главном значении подразумевает, что человек не имеет возможности видеть сон, если он не спит. Критерием того, что кто-либо видит сон в этом смысле, есть рассказывание сна по окончании пробуждения. Это быть может, в случае если человек заснул, проспал около часа, после этого, нежданно проснувшись, поведал сон. Разные параметры состояния сна, ранее нами проанализированные, были бы тут всецело удовлетворены, и, так, вопрос, вправду ли он прочно дремал в течении часа, не появляется. Критерий того, видел ли он сон, кроме этого удовлетворен. Исходя из этого имеет суть сообщить об этом человеке, что он прочно дремал в течении часа и, тогда как дремал, он видел сон.

Аристотель говорит, что сновидение имеется род иллюзорного чувственного представления в состоянии сна. Декарт уверен в том, что в снах мы умозаключаем и высказываем суждения в столь же строгом смысле, как и в состоянии бодрствования. Гоббс полагал, что сновидения сущность фантазии дремлющих. Другие философы уверены в том, что сновидения — это образы либо кроме того галлюцинации, появляющиеся в состоянии сна.

Эти мнения, как возможно было заметить, ошибочны. Мысль того, что некто может думать, делать выводы, мнить либо иметь впечатления, представления, галлюцинации и иллюзии, в то время, когда спит, лишена значения в том смысле, что у нас нет концепции доказательства того, что все эти явления имели место. Однако мы замечательно знаем, чем доказывается тот факт, что человек видит сны, в то время, когда спит, в частности тем, что он говорит сны. Это ясное различие в возможности верификации говорит о том, что сны не являются ни одним из тех феноменов, которым атрибутируют его философы.

Разглядим чье-нибудь показание о том, что он видел сон, в то время, когда дремал. В то время, когда мы разглядываем утверждение, что в состоянии сна некто высказывал суждение либо воображал себе что-либо и без того потом, то постоянно возникает вопрос Откуда он имел возможность знать, что все это происходило в состоянии сна?. И ответ на данный вопрос не может быть дан. При со сновидением подобный вопрос не появляется. В случае если кто-либо говорит нам, что он видел сон, в то время, когда дремал, мы не можем задать вопрос Откуда он знает, что сновидение имело место, в то время, когда он слал?. В этом значении слова сон (мы не разглядываем дневные сны) из того, что человек видел сон, направляться, что он дремал. Вопрос, поставленный выше, не мог быть задан, не будучи абсурдным. Но из того, что человек высказывал суждения, делал умозаключения, его озарила идея либо он представил что-то, определенно не нужно, что он дремал. В этом отношении уместен вопрос Откуда он знает, что это случилось в то время, в то время, когда он дремал?, при со сном данный вопрос неуместен. В некоем отношении имеет суть задать вопрос Откуда он знает, что он видел сон? (но не Откуда он знает, что он видел сон, в то время, когда дремал?). Потому что время от времени человек может проснуться с ощущением, что с ним случились какие-то события, и он может сомневаться, принадлежат ли они к сновидению либо к действительности. Понять, что это был сон, — значит понять, что эти события не имели места. В этом смысле выяснить, что определенное событие случилось во сне, не то же самое, что выяснить, что это событие имело место, в то время, когда некто дремал, но совсем противоположное. В частности: это событие по большому счету не имело места, что показывает, в какой степени форма слов это случилось во сне вводит в заблуждение.

Многие психологи и философы уверены в том, что, в то время, когда человек видит сон, он думает, делает выводы, воображает, владеет чувственным восприятием и без того потом. Они считают, что видеть сны — значит создавать эти ментальные действия и владеть этими переживаниями в том же смысле, в каком люди делают это в состоянии бодрствования. Тут смогут быть различия по степени ясности, интенсивности, связанности, но не более того. То, что мы не забываем в снах, мы вправду не забываем (Рассел). Заявить, что кто-то видит сон, свидетельствует заявить, что кто-то видит, слышит, осязает и т.д., тогда как он спит; В случае если кому-то снится, что он верит, сохраняет надежду, хочет и т.д., значит, он вправду испытывает эти эмоции (Йост и Калиш). Представленные выше доводы, я полагаю, достаточны для доказательства того, что данный философский взор есть фальшивым. В случае если теоретически нереально верифицировать, что некто, скажем, воображал себе что-то во сне, но вероятно верифицировать, что он видел сон, то, значит, сновидение не имеет возможности ни быть тождественным этим пережитым во сне образам, ни складываться из них. Мы придем к тому же результату, в случае если образы заменим на впечатления, мысли и без того потом, включая все нескончаемое множество психотерапевтических феноменов. В случае если у человека появляются определенные мысли и эмоции в момент сновидения, то из этого вовсе не нужно, что эти мысли и эмоции он вправду испытывал, в то время, когда дремал. Не в основном, чем из того, что человек во сне взобрался на гору, направляться, что он вправду взобрался на гору, в то время, когда дремал.

Одно время я был склонен думать, что результат равнозначен доказательству того, что сновидения не являются психологической психическим феноменом и деятельностью либо переживанием сознания. Но сейчас я отказался от этого вывода. С одной стороны, выражения психологическая деятельность, психологический феномен, переживание сознания так неизвестны, что я, употребляя их, не знал совершенно верно, что именно я утверждаю. Чтение вслух — это деятельность, но есть ли она психологической деятельностью либо переживанием сознания? Я не знаю этого. Иначе, многие хорошие философы стремятся использовать эти выражения как более либо менее терминологические, и они были бы склонны оговаривать, являются ли сны психологическим феноменом либо переживанием сознания. В случае если философ употребляет выражение психологический феномен, скажем, так, что сны являются психологическими феноменами по определению, то, само собой разумеется, никто не начнёт отрицать, что они ими не являются. Я избегаю для того чтобы метода изложения предмета. Я утверждаю, что в случае если некто разделяет точку зрения, словно бы сны аналогичны либо складываются из мыслей, ощущений, эмоций, образов и т.д. (перечень возможно пополнить любыми заглавиями психологических явлений, за исключением сновидений), появляющихся, в то время, когда человек спит, то его точка зрения есть фальшивой. Тот, кто принимает результат, все-таки может воспользоваться классификацией сновидений как психологических феноменов. Возможно, он захочет выделить, что основной источник отечественной информации о людских мыслях, ощущениях и чувствах исходит из собственных представлений, что только правильно и в отношении сновидений. И он может для классификации снов как переживания сознания в качестве основания забрать тот факт, что мы говорим о запоминании снов либо что, говоря сны, говорим, что видели и слышали разные вещи. Нет ничего нехорошего в таких ответах, если они, но, не будут обстоятельством того, что исследователь отправится по фальшивому пути в других отношениях.

Понятие сновидения

Откуда появляется понятие сновидения? Мы в большой мере склонны думать о сновидении как о внутреннем состоянии либо ходе, происходящем в людской душе, и предполагать, что любой из нас постигает это понятие на примере самого себя. Но благодаря такому представлению появляются неразрешимые несоответствия. С одной стороны, как возможно выяснить, что внутреннее состояние разных людей есть одним и тем же состоянием и, следовательно, что они имеют в виду одно да и то же под словом сновидение? Кроме того более того — откуда человек может знать, что внутреннее состояние, которое он позже именует словом сновидение, в различные моменты времени есть одним и тем же? Быть может, в том, как он употребляет сочетание звуков сновидение, нет достаточной регулярности чтобы кроме того их как слово! Апелляция к собственной памяти об ощущении того, что он любой раз был в сходном состоянии, будет ненужной, по причине того, что не будет возможности выяснить, было ли это чувство подлинным либо оно было фальшивым. Я желаю применить к сновидению сделанное Витгенштейном замечание на протяжении критики взятого из собственного собственного опыта представления о том, чем являются мышление, память, психологические образы, ощущения, эмоции и т.д.

Некто может сохранять надежду на преодоление этих проблем с помощью допущения, что описания людьми собственных собственных состояний снабжают определение того, чем являются эти состояния и являются ли они одними и теми же состояниями. Но в случае если человек придерживается таковой мысли (которая в полной мере корректна), то тогда он не имеет возможности допустить происхождения вопроса, являются ли эти описания ошибочными, потому что это снова отбросило бы его к исходным трудностям. Нужно изучить эти описания в качестве критерия того, что являются внутренние явления. Внутренний процесс испытывает недостаток во внешних параметрах (Витгенштейн).

направляться сообщить, не смотря на то, что это и думается парадоксальным, что понятие сновидения производно не от сновидений, as от описаний снов, другими словами того обыденного явления, которое мы именуем рассказыванием сна. В случае если по окончании пробуждения от сна ребенок говорит нам, что он видел, делал и думал о различных вещах, ни одна из которых не может быть подлинной, и в случае если в его отношении к этим событиям не отмечается изобретательного выдумки, а присутствует непосредственность, то мы можем сообщить ему Это был сон. Мы не спрашиваем, вправду ли ему снился сон либо это лишь ему думается.

Люди, просыпаясь, говорят нам об определенных событиях (что они были там-то и там-то и т.д.). Тогда мы обучаем их выражению Я видел сон, которое предполагает некое повествование. Позже я время от времени задаю вопросы Ты видел какой-нибудь сон данной ночью?, и мне отвечают да либо нет, время от времени говоря содержание сна, время от времени нет. Это и имеется языковая игра…

Обязан ли я сейчас делать какие-либо предположения относительно того, введены ли люди в заблуждение собственной памятью либо нет; вправду ли они видели эти образы либо это лишь им думается по окончании пробуждения? И какое значение имеет данный вопрос? И какую цель? Задаем ли мы сами себе когда-нибудь таковой вопрос, в то время, когда кто-то говорит собственный сон? А вдруг нет — потому ли, что мы уверены, что его память не имеет возможности подвести его? (И предположим, что это был бы человек с особенно нехорошей памятью.) (Витгенштейн).

То, что данный вопрос не появляется, есть не только фактической стороной дела, но значительной стороной обсуждаемого нами понятия сновидения. В случае если кто-то задаёт вопросы, вправду ли сны соответствуют отчетам о них, то данный человек обязан, по-видимому, владеть какой-то идеей, дабы выяснить сущность этого вопроса. Он не начнёт использовать отчет о сновидении в качестве критерия того, чем есть сновидение, и исходя из этого он обязан будет осознавать под сновидением что-то второе.

Допущение, что сны смогут приносить серьёзную данные о тех, кто их видит, делает эти сведенья подлинным содержанием снов. Вопрос о том, подводит ли дремлющего его память, в то время, когда он говорит собственный сон по окончании пробуждения, не имеет возможности появиться, пока мы вправду не введем новый критерий соответствия отчета о сновидении самому сновидению, что дал бы нам понятие истины в отличие от истинности (Витгенштейн).

Мы говорим о запоминании снов, и, в случае если мы разглядим это выражение, оно может предстать перед нами как злоупотребление языком. В то время, когда мы с философских позиций думаем о памяти, то приходит на ум парадокс для того чтобы рода. Я день назад сказал определенные слова. Сейчас меня просят воспроизвести содержание этих слов. Содержание, которое я передаю, есть верным либо ошибочным. Это определяется тем, соответствует ли это вашему точке зрения либо точке зрения вторых свидетелей, и, быть может, кроме этого тем, правдоподобно ли оно в свете того, что известно о вас и обо мне и о вчерашних событиях, а быть может, еще и о вторых вещах. Но в то время, когда я говорю о запоминании сновидений, то не существует ничего, не считая моего варианта содержания сна (что обеспечивается тем, что я осознаю слова, составляющие его), что бы определяло, есть ли он верным либо ошибочным. Я могу легко улучшить его, поведав сон второй раз, — но лишь легко. Если бы я менял его сильно и по многу раз, то тогда больше не было возможности бы заявить, что я говорил сон. Мое речевое поведение было бы через чур непохоже на поведение, составляющее базу понятия сновидения. (Говорят, что больной, подвергающийся психоанализу, может по окончании шести месяцев обследования радикально поменять собственный первый отчет о сновидении.Потому, что эта реакция так необыкновенна для обычного явления рассказывания снов, то, думаю, лучше будет заявить, что в психоанализе имеет место иное понятие сновидения, чем утверждать, что в психоанализе выявляют то, что человек видел во сне в действительности.) То, что что-то есть недостоверным либо неосуществимым, думаю, не обосновывает того, что я этого не видел во сне. Во сне я могу делать неосуществимое в любом смысле этого слова. Я могу взобраться на Эверест без кислорода и могу выяснить квадратуру круга. (Что возможно более тщетным, чем считать, что кто-то не смог отличить высказываний от столов?Но Мур видел сон, в котором он не имел возможности этого сделать.) Потому, что ничто не имеет возможности принимать во внимание определением того, есть ли моя память о сне точной либо ошибочной, какой суть тогда в этом случае может иметь слово память?

Но, само собой разумеется, сказать о запоминании снов не есть злоупотребление языком. Нас обучили этому выражению. Мы должны лишь быть внимательны к его настоящему потреблению и к тому, как быстро оно отличается от потребления запоминать, которое показалось в отечественной парадигме. Рассмотрение же этих результатов посредством, например, следующего довода заблаговременно обречено на провал.

Сновидение имеется настоящее переживание. И до тех пор пока сны остаются в памяти, они должны рассматриваться как переживания сознания. В той же мере, в какой корректным будет заявить, что дремлющий видит сон, а ему не только снится, что он видит сон, верно сказать, что дремлющий в действительности отдает себе отчет в содержании собственного сна, а не только ему снится, что он отдает себе в этом отчет (Йост и Калиш).

Я не осознаю, что имело возможность бы означать первое утверждение (Сновидение имеется настоящее переживание), помимо этого что люди вправду видят сны, это нереально отрицать. Один философ говорит о теории, в соответствии с которой мы не видим снов, но лишь не забываем, что видим сны (Мансер). Но в случае если это теория, то она происходит из смешения параметров сновидения. Второе утверждение в аргументации, вышеприведенной (И до тех пор пока сны остаются в памяти, они должны рассматриваться как переживания сознания), казалось бы, заключает в себе неточность, поскольку его авторы очевидно считают, что все случаи потребления слова запоминать соответствуют одной парадигме. В случае если я сейчас не забываю, что кто-то день назад хлопнул в ладоши, то день назад я должен был отдавать себе отчет в том, что кто-то хлопнул в ладоши. направляться ли из этого, что в случае если я сейчас не забываю сон, что я видел прошедшей ночью, то я прошедшей ночью должен был отдавать себе отчет в этом сне либо в его содержании? Во-первых, нет оснований думать, что запоминание снов влечет за собой те же импликации, что запоминание физического события. Во-вторых, что касается неосуществимости установить то, что некто отдавал себе в чем-то отчет, тогда как он дремал, и возможности установления того, что он видел сон, то как это может направляться из того, что он не забывает собственный сон, что он отдавал себе отчет в том, что видел сон, тогда как он его видел? Последнее и самое серьёзное: в чем состоит значение этого философского утверждения? (Потому что оно не только претендует на то, дабы назвать сны переживанием сознания, по причине того, что мы говорим о запоминании снов.) Каковы критерии чтобы заявить, что дремлющий отдает себе отчет в том, что видит сон? Я не вижу ничего, чем бы это могло быть, не считая его рассказа о сне по окончании пробуждения. В случае если это так, тогда предложение, которое употребляет философ, Люди отдают себе отчет в собственных снах имеет приблизительно такой же суть, как потребление предложения Люди видят сны. Следовательно, полностью ничего не может сказать философское утверждение В то время, когда люди видят сны, они отдают себе отчет в этом (либо:Сны имеется переживания сознания).

Знаю, что кто-то желает выразить собственный протест: Заявить, что кто-то видел сон, не свидетельствует того же, что заявить, что по окончании пробуждения у него было чувство, что он видел сон. Нет: он имеет в виду, что до и по окончании ощущения о сне сон был в действительности. Кое-кто еще может добавить: Чувство появляется у человека, в то время, когда он просыпается, а сон имеет место, в то время, когда он спит; исходя из этого они не смогут быть одним и тем же.

Но я не пробую утверждать, что сон и имеется чье-то чувство по окончании пробуждения о том, что он видел сон. В действительности я не пробую сказать, чем являются сновидения. Я не осознаю, что это по большому счету имело возможность бы означать. Я из того, что в отечественном повседневном дискуссии сновидений, которое мы выяснили выше, вопрос о том, что человек видел сон, сводится к тому, что он поведал сон либо заявил, что видел его.

Непросто осознать связь между выводом и снами по окончании пробуждения о том, что человек видел сон. вывод и Сон по окончании пробуждения — не одно да и то же в том смысле, как не одно да и то же утренняя и вечерняя звезда . Являются ли они двумя совсем разными феноменами? Скажем, что это так. Сходу появляется вопрос: как связаны эти два феномена? Можем ли мы заявить, что они логически свободны друг от друга в том смысле, что одно имело возможность бы существовать независимо от другого? Сейчас возможно поразмыслить о случае, в котором человек ошибочно считает, что ему не снились сны: к примеру, он проснулся среди ночи и поведал кому-то сон, но, в то время, когда он проснулся утром, у него было чувство, что он дремал без сновидений. Возможность для того чтобы случая однако не обосновывает логической независимости снов от впечатлений по окончании пробуждения, по причине того, что тут мы основываемся на рассказывании человеком сна ночью как на установлении того факта, что он видел сон. В случае если мы постараемся высказать предположение, что человечество может говорить сны, ни при каких обстоятельствах не видя снов, либо может видеть сны, ни при каких обстоятельствах не говоря снов, мы окажемся в затруднительной ситуации относительно того, как же тогда установить существование сновидения. Мы можем заявить, что впечатления и сны по окончании пробуждения — это два различных явления. Но не два логически свободных явления.

Одна из обстоятельств трудности, которую мы испытываем, — это искушение думать, что в то время, когда кто-то устанавливает критерий чего-либо и говорит, чем это что-то есть, то он определяет данный феномен. Но это неверно. Критерием того, что кто-то натер ногу, являются его слова и действия по этому поводу, но не сама натертая нога. Кто-то, быть может, будет склонен думать, что не может быть критерия (чего-либо, что примет решение вопрос с достоверностью) того, что некто натер ногу либо видел сон, а смогут быть лишь разные внешние явления, каковые эмпирически взаимосвязаны с натертой сновидениями и ногой. Однако таковой взор противоречив: без критерия для определения того, как случились эти явления, связь между ними не может быть установлена. При отсутствии параметров предложения Он натер ногу и Ему приснился сон не имели бы потребления — ни корректного, ни некорректного. Мы должны допустить, что имеется критерий потребления Он видел сон, и допустить, что это не говорит нам о том, чем есть сон, не определяет сущности сновидения (что бы последнее ни означало), но дает условия (правила), определяющие, есть ли утверждение Он видел сон подлинным либо фальшивым.

Отечественное замешательство в связи с критерием сновидения упирается частично в тот факт, что предложение, для которого мы желаем выработать критерий, стоит в прошедшем времени. Как может событие в настоящем — рассказ человека о сне — быть критерием чего-либо, что случилось до этого, другими словами самого сна? Ну а из-за чего бы нет? В случае если мы отказываемся от предположения, что критерий и что-то, что определяется этим критерием, должны быть тождественны, то из-за чего событие в настоящем не может быть критерием события прошлого? Мы ощущаем нежелание допускать, что это быть может, и склонны думать, что критерий того, что сон имел место, должен быть обнаружен в отечественном поведении и в каком-либо психотерапевтическом ходе, что предположительно обязан происходить в один момент со сном. Это нежелание в громадной степени обусловлено предположением, о котором говорилось выше. Но сопутствующим причиной помогает определенная нелепость, присутствующая на периферии отечественных простых бесед о снах. Я растолкую на данный момент, что имею в виду.

В случае если юный влюбленный произносит во сне имя собственной избранницы и наряду с этим радуется и вздыхает, то в этом случае было бы естественным сообщить Ему снится его возлюбленная. Но как мы будем использовать это предложение? Подразумеваем ли мы, что, проснувшись, он будет в состоянии поведать сон либо по крайней мере заявить, что тот ему снился? есть ли критерием в этом случае его свидетельство по окончании пробуждения либо его поведение во сне? Мы говорим о собаке, в то время, когда она воет во сне и сучит лапами: Ей, должно быть, снится сон, — и тут не появляется вопроса о том, что она сообщит нам, в то время, когда проснется. Это потребление языка не в полной мере без шуток: никто не начнёт извлекать практических следствий из предположения, что собаке снится сон. Но при с молодым человеком, что произносит во сне Мэйбл, мы можем сделать ответственный вывод (к примеру, что он увлечен какой-то второй девушкой). В случае если по окончании пробуждения он не поведает сон, то мы можем сообщить Ты забыл его. Но как мы используем это выражение? Свидетельствует ли оно просто Итак, ты не можешь поведать сон либо оно свидетельствует В действительности ты видел сон, но сейчас он ускользнул из твоего сознания?

Возможно высказать предположение, что в то время, когда мы говорим Ему снится сон на основании его бормотания и вздохов во сне, то или мы используем его поведение в качестве критерия того, что он видит сон, или как основание для доказательства того, что он будет в состоянии поведать сон, что со своей стороны позже станет отечественным критерием. Это было бы так, если бы отечественное потребление языка всегда было ясным (тем либо иным методом) и постоянно имело бы определенную цель. Я полагаю, что в этом случае это не верно. В то время, когда мы говорим, что некто видит сон, на основании его поведения во сне, отечественные слова не смогут быть определенной альтернативой чего-либо другого и вправду не имеют ясного смысла.

Случай с ночными кошмарами представляет собой что-то второе. Определенно, что имеется некоторый суть в потреблении слов ночной кошмар, в котором критерием есть поведение. В то время, когда человек вскрикивает, бьется, думается напуганным, в то время, когда его тяжело разбудить и он, разбуженный, проявляет показатели страха, то мы именуем это ночным кошмаром независимо от того, сможет ли он поведать сон. Как бы то ни было, его состояние так не похоже на парадигму простого сна, что как минимум проблематично, можем ли мы заявить, что он дремал в то время, в то время, когда длились все это борьба и смятение?

Эти необыкновенные и забавные явления в отечественном потреблении языка не должны затемнять тот факт, что начальное понятие сновидения имеет в качестве критерия не поведение дремлющего человека, но его последующее свидетельство. В случае если человек говорит сон, на том основании, что он дремал совсем негромко и нормально, нам не придет в голову сомневаться, что сон вправду имел место. В этом смысле сновидение владеет содержанием (сновидение собаки содержанием не владеет), которое описывается, в то время, когда человек говорит собственный сон. Сновидение в этом начальном смысле воображает громадной интерес для людей и ставит перед ними философские неприятности. Сновидение, которое имеет чисто поведенческий критерий, громадного интереса не воображает.

Возможно, самой серьёзной обстоятельством трудностей, касающихся критерия свидетельства, есть тот факт, что никто не имеет возможности применить данный критерий к самому себе. Никто не имеет возможности, применяя данный критерий, заключить, что сам видел сон. Его используют лишь в контексте Ему снился сон, но не при Мне снился сон. Эта асимметрия кого-то может привести к отрицанию того, что и предложения в третьем лице управляются этим критерием. Я не определяю, что я видел сон, на основании собственного рассказа о сне. Я употребляю предложения Я видел сон и Он видел сон в одном и том же смысле. Следовательно, тот факт, что второй человек говорит сон, не может быть для меня определяющим при утверждении, что он видел сон. Трудности в таковой ошибочной аргументации коренятся в выражении в одном и том же смысле. Возможно корректно утверждать, что два предложения употребляются в одном и том же смысле, по контрасту, к примеру, со случаем, в котором слово сон в одном из них будет означать дневной сон. Но что означает тут одинаковый суть? Использовать предложение данной асимметричной пары в одном и том же смысле (в той степени, в какой они смогут быть употреблены в одном и том же смысле) — значит использовать их простым методом, в котором рассказывание сна является критерием верификации для одного, но не для другого. Использовать предложение Я вешу 170 фунтов и Он весит 170 фунтов в одном и том же смысле, наоборот, свидетельствует применять их в соответствии с одним и тем же методом верификации (другими словами одним и тем же либо сходным методом взвешивания). Выяснение значения предложения в одном и том же смысле в первом и третьем лицах зависит от выяснения того, что есть их обычным потреблением. Нереально выяснить, что есть их обычным потреблением, исходя из того факта, что они употреблены в одном и том же смысле.

Разве из того факта, что кто-то не применяет вышеуказанный критерий для ответа того, видел ли он сон, направляться, что существует такая вещь, как знание того, что некто видел сон? Нет. У кого-нибудь время от времени бывают основания для для того чтобы заключения, и это есть знанием в собственном смысле слова. К примеру, он проснулся с ощущением, что только что покрасил стенки собственной спальни в светло синий цвет, но обнаруживает, что стенки такие же желтые, как день назад: Значит, это был сон. Понять, что какое-то происшествие приснилось человеку, — значит понять, что чувство, которое у него появилось по окончании пробуждения, ложно. Но так же, как человек может знать, что он видел сон, совершенно верно так же он может ошибаться на данный счет. К примеру, вы просыпаетесь с ощущением, что в течение ночи в вашу помещение входил полисмен; другие люди, пребывавшие в доме, говорят, что этого не было; вы решаете, что вам это приснилось, но это событие случилось в действительности, и другие , дабы ввести вас в заблуждение. Предположим, что вы просыпаетесь с ощущением, что ощущали боль в ноге в течении всей ночи, но вы не понимаете, был ли это сон либо действительность. Будет ли неосуществимым решить данный вопрос? Нет, это отнюдь не нереально. Кто-то имел возможность слышать ваш крик и видеть, что вы держались за собственную ногу в какой-то момент ночи. Тут имеется соблазн думать, что при с болью нет отличия между настоящим и приснившимся. Но отличие тут не меньше, чем в это же время, что вы поссорились с кем-то, и тем, что вам приснилось, что вы с кем-то поссорились.

Я склонен думать, что утверждения типа Я видел во сне то-то и то-то неизменно выводимы из действительности логическим методом. Я не имею в виду того, что человек постоянно приходит к ним методом эксплицитного процесса логического вывода, скорее он неизменно может обезопасисть их в качестве выводов из определенных либо предполагаемых фактов. Если бы кто-нибудь задал вопрос вас, откуда вы знали, что видели во сне то-то и то-то, вы постоянно могли бы сослаться на что-то, что, по-вашему, обосновывало либо делало возможным, что то, о чем идет обращение, не происходило в конечном итоге и, значит, приснилось вам.

В случае если что и не требует подтверждения, так это ваше заявление, словно бы у вас было чувство, что происходило то-то и то-то (наряду с этим вы имеете возможность верить либо не верить в то, что оно происходило в действительности). В этом смысле вы не имеете возможность определить, видели ли вы сон, не смотря на то, что имеете возможность выяснить, что кто-то второй его видел. Имеет суть выяснить, соотносится ли ваше чувство с действительностью; понять, что оно с ней не соотносится, — значит понять, что это был сон.

Я сказал ранее, что во сне все вероятно. Из-за чего это так, легко заметить. В случае если мы знаем, что определенное явление нереально в действительности, по окончании пробуждения делается ясно, что чувство того, что оно случилось, ложно; исходя из этого мы знаем, что человеку приснилось что-то неосуществимое в действительности. В то время, когда имеется выбор между реальностью и сном, то невозможность явления помещает его в сон.

Мое утверждение, что вопрос Откуда вы понимаете, что вы видели во сне то-то и то-то?, что может иметь лишь обрисованный выше суть, способен повлечь за собой несоответствие с утверждением, сделанным в начале данной главы, в частности: в отечественное познание сновидения входит тот факт, что мы не задаем вопроса, вправду ли человек видит сон либо это ему лишь думается. Но это не несоответствие. Подразумевалось, что в то время, когда кто-то по окончании пробуждения не забывает определенные события и мы знаем, что они в действительности не происходили, то мы говорим, что он их видел во сне, другими словами они случились во сне. В будущем кроме того не появляется вопроса, вправду ли сон либо события сна имели место тогда, в то время, когда человек дремал. В случае если человек просыпается с ощущением, что он следил за чем-то либо совершал какие-то поступки, и как мы знаем, что он не замечал и не совершал этих поступков в действительности, то можно считать, что они ему приснились. В выяснении того, вправду ли сновидение имело место и соответствует ли что-либо его памяти о сновидении, неприятностей не появляется.

Увидим, что, в то время, когда кто-то говорит, что он видел во сне то-то и то-то, он не подразумевает, что, в то время, когда он дремал, он отдавал себе отчет, что спит либо что видит сон. В то время, когда он говорит Я видел во сне то-то и то-то, он имеет в виду, во-первых, что, в то время, когда он проснулся, ему казалось, что то-то и то-то случилось, и, во-вторых, что то-то и то-то не происходило. Тут нет места для догадок того, что он отдавал себе отчет в чем-либо, в то время, когда дремал. Его свидетельство, что он видел сон, не влечет за собой этого тщетного следствия.

Я заявил, что утверждение Я видел во сне то-то и то-то подразумевает, что то-то и то-то не происходило в действительности. Разглядим сон Фараона, приведенный в Генезисе XLI, 17-24 (исправленное стереотипное издание):

Вижу, как во сне я стоял на берегах Нила; и семь коров, жирных и лоснящихся, вышли из Нила и питались камышовыми зарослями; и семь вторых коров вышли по окончании них, жалкие, и изможденные, и дистрофичные, каких я ни при каких обстоятельствах не видел во всей почва Египта. И дистрофичные и изможденные коровы пожрали семь жирных коров, но, в то время, когда они съели их, не было человека, кто знал, что они съели их, потому что они были столь же изможденными, как и прежде. Тогда я проснулся. Кроме этого я видел в собственном сне семь колосьев, растущих из одного стебля, полных и хороших; и семь колосьев увядших, узких, разрушаемых восточным ветром, обвевающим их, и узкие колосья поглотили семь хороших колосьев.

В полной мере разумеется, что, в случае если Фараон полагал, что в течение ночи он вправду выходил и стоял на берегах Нила и видел, как семь дистрофичных коров пожирают семь жирных коров, он не включил бы в собственный рассказ выражение в моем сне. Но предположим, что рассказ Фараона начинался бы приблизительно так: Вижу, как ночью мне показалось, что я стою на берегах Нила. И мне казалось, что семь коров, жирных и лоснящихся, вышли из Нила и питались прибрежным камышом… Имело бы силу его утверждение, что он стоял на берегах Нила и другое, если бы подразумевалось, что это не казалось ему? (Ср. замечание Декарта: …во сне нам неизменно думается, что мы ощущаем либо воображаем нескончаемое множество вещей, которых не существует.) Да. Представим себе, что было по свободным обстоятельствам как мы знаем, что в некий момент времени в течение ночи ему показалось, что случились эти события. Предположим, некто следил за ним, сидящим в кровати и восклицающим: Вижу, вот Нил передо мной, и внезапно, о чудо, семь коров, жирных и лоснящихся… Представим, что он внимательно наблюдал, жестикулировал и показывал пальцем, как человек, у которого галлюцинация. Тогда бы мы исправили его утреннее повествование, сообщив: Нет, это был не сон. У тебя была галлюцинация приблизительно в середине ночи, в то время, когда эти события являлись твоему сознанию. (Я отрицаю, что сновидение qua сновидение имеется что-то кажущееся, являющееся либо подобное действительности. Говоря сон, кто-то однако может сообщить на данный момент;казалось… в том случае, если имела место некая неопределенность либо недостоверность в самом сне. В других случаях использовать это выражение было бы неверно.) Существует ограничение, которое должно покоиться на принципе, что в случае если Я видел во сне, что р, то неверно, что р . Некто в Калифорнии в один раз ночью имел возможность видеть сон, что сгорело Вестминстерское аббатство, и на следующий сутки выяснить, что это вправду случилось. В этом смысле сон имел возможность бы рассматриваться как соответствующий действительности. Но в случае если его повествование о сне содержит такие утверждения, как Я видел, как оно горело, Я слышал, как с грохотом рушились стенки либо Мне казалось , что я имел возможность видеть, как оно горело, и слышать, как с грохотом рушились стенки, — эти утверждения, дающие остенсивный отчет об имевшем место на протяжении сна переживании, являются фальшивыми. В случае если мы постараемся разглядеть утверждения, из которых состоит сон, в их обыденном потреблении, за пределами рассказывания снов, тогда те из них, каковые являются остенсивным отчетом о переживаниях говорящего, являются нужно фальшивыми — так как, если бы они не были фальшивыми, они бы не могли в простом смысле слова принадлежать к описанию сна. (Так, утверждение о том, что это дело случая, что визуальные, аудиальные и тактильные содержания снов не соответствуют действительности, есть ошибочным.) Существует однако второй путь, в то время, когда все утверждения в отчете о сне, остенсивно обрисовывающие как переживания, так и физические события, смогут быть приняты, но в таковой форме: Мне снилось, что рвлечет за собой р .

продолжительность сновидений и Временная локализация

Потому, что понятие сновидения как некоего события, логически свободного от появляющегося по окончании пробуждения впечатления, не имеет смысла, то, значит, продолжительности сновидения и понятия локализации в физическом времени кроме этого не имеют ясного смысла. Я полагаю, что это так, в случае если придерживаться начального понятия сновидения, где отчет по окончании пробуждения есть единственным критерием того, что оно имело место. Нетрудно однако постараться придать суть этим понятиям, что мы и проиллюстрируем ниже.

Ответственной частью научной работы есть попытка достигнуть соответствия между сновидением и разными физиологическими явлениями, такими, как напряжение мозга, реакция гальванооболочки и кровяное давление. Я сошлюсь на одно недавнее изучение, начинающееся следующими словами:

сроки и Время на Таро


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: