Вторник четырнадцатый. мы говорим «прощай»

Был холодный, промозглый сутки. Я поднимался по ступеням дома Морри и обращал внимание на мелочи, которых не подмечал прежде: силуэт бугра, каменный фасад дома, мелкие кусты и вечнозелёные растения на протяжении дороги. Я шел медлительно, не спеша, наступая на влажные мертвые листья, распрямлявшиеся под моими ногами.

Незадолго до мне позвонила Шарлотт и заявила, что у Морри «дела нехороши». По тому, как она сообщила это, я осознал: дни его сочтены. Морри отменил все собственные встречи и практически все время дремал, что было совсем не в его духе. Он не был любителем поспать, в особенности в случае если было с кем поболтать.

— Он требует, дабы вы его посетили, — сообщила Шарлотт. — Но лишь, Митч… он весьма не сильный.

Ступени крыльца. Стекло входной двери. Я впитываю все эти мелочи так, как будто бы вижу в первый раз. Нащупываю магнитофон в сумке на плече, расстегиваю молнию — убедиться, что не забыл пленки. Сам не знаю, для чего это делаю. Пленки неизменно при мне.

Дверь открывает Конни. Неизменно весёлая, сейчас она выглядит совсем уныло. И здоровается со мной чуть слышно.

— Как у него дела? — задаю вопросы я.

— Так себе. — Конни закусывает нижнюю губу. — Кроме того думать об этом не хочется. Понимаете, он таковой хороший человек.

— Знаю.

— Так жаль его.

Показалась Шарлотт, подошла ко мне и обняла. Заявила, что Морри еще не просыпался, не смотря на то, что было уже десять часов утра. Мы отправились на кухню. На столе, выстроившись в ряд, находились бутылочки с лекарствами — маленькая армия коричневых пластмассовых солдатиков в белых фуражках. Дабы уменьшить дыхание, Морри сейчас принимал морфий.

Я положил принесенную с собой еду в холодильник — суп, овощные пирожки, салат с тунцом — и извинился перед Шарлотт за то, что принес все это. Мы оба знали, что Морри уже давно не имел возможности ничего жевать, но для меня это была традиция. А в то время, когда знаешь, что утрата близка и неизбежна, цепляешься за любую традицию.

Я сел ожидать в гостиной, где Коппел проводил с Морри первое интервью.

На столе лежала газета, и я стал ее просматривать. В Миннесоте два мальчугана игрались с отцовскими винтовками и выстрелили приятель в приятеля. В одном из переулков Лос-Анджелеса в мусорном баке нашли кинутого младенца.

Я отложил газету и уставился на камин. Наконец я услышал, как открылась и закрылась дверь, а позже до меня донесся звук шагов Шарлотт.

— Ну что ж, — негромко сообщила она, — он вас ожидает.

Я поднялся и двинулся к нашему заветному месту и внезапно заметил, что в конце коридора на складном стуле, скрестив ноги и уткнувшись в книгу, сидит незнакомая дама. Это была дежурная сестра из приюта для умирающих.

В кабинете никого не было. Я растерялся. Нерешительно повернулся к спальне в этот самый момент заметил Морри: он лежал в постели, под простыней. Я видел его в таковой позе лишь раз, в то время, когда ему делали массаж, и афоризм его: «Коль с кровати ты не поднялся, это значит — дуба дал» мгновенно эхом отозвался у меня в голове.

С вымученной ухмылкой я вошел в спальню. Морри был в желтой, похожей на пижаму рубахе. Тело его казалось таким дистрофичным, что я на мгновение поразмыслил: в нем чего-то не достаточно. Он был таковой мелкий, как будто бы ребенок.

Рот доктора наук был немного открыт, бледная кожа туго обтягивала скулы. Взор его устремился на меня, он постарался что-то сообщить, но у него вырвался только негромкий стон.

— А, вот где он, — сказал я со всем энтузиазмом, что мне удалось найти в полной внутренней пустоте.

Морри выдохнул, закрыл глаза и улыбнулся, и я заметил, что кроме того ухмылка ему сейчас не по силам.

— Мой… дорогой приятель… — наконец вымолвил он. — У меня дела… не весьма хороши… сейчас…

— А на следующий день будут получше.

Он еле вдохнул и с упрочнением кивнул. Внезапно я заметил, как он с чем-то сражается под простыней, и осознал: он пробует высвободить из-под нее руку.

— Подержи ее… — сообщил Морри.

Я отодвинул простыню, забрал его руку, и она тут же утонула в моей. Я придвинулся ближе, практически прикасаясь к его лицу. В этот самый момент я увидел: доктор наук был небрит — в первый раз за все время заболевания. Торчавшие тут и в том месте маленькие седые щетинки казались совсем неуместными на его лице, будто кто-то обсыпал ему щеки и подбородок солью. И как это борода растет у человека, в чьем теле, чуть теплится жизнь?

— Морри, — негромко позвал я.

— Тренер, — исправил Морри.

— Тренер, — повторил я. Меня пробрала дрожь. Обращение Морри сейчас была похожим маленькие вспышки: воздушное пространство — на вдохе, слово — на выдохе, а голос был негромкий и дребезжащий. И еще от него исходил сильный лекарственный запах.

— Ты… хороший человек. Хороший человек.

— Ты прикоснулся меня… — шепотом сообщил Морри и подвинул мою руку к собственному сердцу, — вот тут.

В горле у меня застрял комок.

— Тренер…

— А-а?

— Я не знаю, как сообщить «прощай». Морри осторожно похлопал меня по руке, не

отнимая ее от собственной груди.

Вот так… мы говорим… прощай…

Он негромко вдохнул и выдохнул, и я рукой ощут тил, как его грудь встала и опустилась. В этот самый момент он посмотрел мне прямо в глаза.

— Ты мне… весьма дорог… — выдохнул он. .

— И вы мне также… тренер.

— Я знаю… и еще я знаю…

— Что еще вы понимаете?

— Что… так было… неизменно…

Он зажмурился и начал плакать. Лицо его сморщилось, как у младенца, что еще толком и не знает, как плакать. Я прижал его к себе. Я гладил его обвислую кожу. Я гладил его по волосам. Я совершил ладонью по его лицу и почувствовал проступившие под узкой кожей скулы и маленькие, как словно бы накапанные из пипетки, слезы.

В то время, когда его дыхание стало чуть ровнее, я откашлялся и заявил, что вижу, какой он сейчас усталый, так что я приеду в следующий вторник и надеюсь, он будет пободрее. Морри пророяш «благодарю» и тихо хмыкнул — так он сейчас смеялся. Но вышло это все равно невесело.

Я подхватил сумку с магнитофоном, которую так и не раскрыл. Для чего я ее лишь принес? Я так как знал, что она нам не пригодится. Я согнулся к Морри совсем близко, поцеловал и прижался лицом к его лицу, щекой к его щеке, щетиной к щетине, задержавшись чуть продолжительнее простого на случай, в случае если это доставит ему хоть какое-то наслаждение.

— Ну, пока? — задал вопрос я, поднимаясь.

Я сморгнул слезы, а он, заметив мое лицо, сжал губы и изумленно поднял брови. Я думаю, это была 60 секунд удовлетворения для моего старика доктора наук. Он-таки вынудил меня начать плакать.

— Ну, пока, — тихо сказал он.

Выпускная церемония

Морри погиб субботним утром.

Все его родные были с ним. Роб прилетел из Токио, и Ион был рядом с ним, и, само собой разумеется, Шарлотт, и двоюродная сестра Шарлотт Марша, та, что написала стих к «неофициальной церемонии» Морри, которое так его прикоснулось. Они попеременно дежурили около его постели. Морри впал в кому через два дня по окончании отечественной последней встречи, и, согласно точки зрения доктора, ему оставались считанные 60 секунд. Он продержался еще ночь и день.

Но вот четвертого ноября, в то время, когда родные на 60 секунд отлучились на кухню за чашкой кофе, в первый раз покинув Морри одного, у него остановилось дыхание.

И его не стало.

Я полагаю, это произошло неспроста. Он не желал никого пугать. Не желал, дабы родные испытали тот кошмар, какой испытал в свое время он, в то время, когда взял весточку о смерти матери либо в то время, когда заметил тело отца в морге.

Я думаю, Морри сознавал, что лежит в собственной постели и что его книги, и записи, и мелкий гибискус — все это рядом с ним. Он желал уйти из судьбы безмятежно и как раз так ушел.

Его хоронили ветреным, сырым утром. Трава была мокрая, а небо молочного цвета. Мы находились около вырытой в почве ямы и слышали, как в пруду плескалась о берег вода, а утки отряхивали перья.

Много людей желали прийти на похороны, но Шарлотт попросила, дабы были лишь родные родственники и друзья. Раввин Аксельрод прочел пара стихотворений, а брат Морри Дэвид, все еще хромавший от перенесенного в юные годы полиомиелита, по традиции забрал лопату и кинул в могилу почву.

В то время, когда прах доктора наук опустили в почву, я осмотрелся около и поразмыслил: «Морри был прав — чудное место. Деревья, трава, пологий склон».

Как он тогда сообщил? «Ты скажи, а я буду слушать».

И я начал в мыслях сказать с ним. И к моей эйфории, эта мнимая беседа зазвучала практически конечно. Взор мой упал на часы, и я осознал из-за чего. Был вторник.

* Имеется в виду Опра Уинфри — самая популярная в Соединенных Штатах ведущая телешоу. — Тут и потом примеч. пер.

* Хумус — блюдо арабской кухни; табули — салат из турецкого гороха и зелени.

* Уистен Хью Оден (1907—1973), выдающийся поэт (появившийся в Англии и потом переселившийся в Соединенных Штатах), узнаваемый непревзойденным литературным мастерством.

* Эбби Хоффман и Джерри Рубин — узнаваемые активистки антивоенного перемещения шестидесятых годов.

** Анджела Дэвис была активисткой негритянского перемещения за гражданские права, участником экстремистской организации «Тёмные пантеры».

*** Малколм Икс (1925—1965), настоящее имя — Мелок-колм Лита. Американский негритянский фаворит. Считается храбрецом борьбы афроамериканцев за собственные права.

T-направляться — Прощай (текст)


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: