Вторник первый. мы говорим обо всем на свете

Конни открыла дверь и разрешила войти меня в дом. Морри сидел в инвалидной коляске около кухонного стола. На докторе наук были свободная хлопчатобумажная рубаха и еще более свободные тёмные байковые брюки. Брюки казались такими свободными только вследствие того что ноги Морри атрофировались и стали очень узкими. В случае если б он имел возможность подняться, росту в нем было бы не больше пяти футов, и джинсы шестиклассника ему, пожалуй, были бы в самый раз.

— Я кое-что принес, — заявил я, придерживая в руках коричневый бумажный пакет.

По пути из аэропорта я зашел в ближайший магазин и приобрел мало индюшатины, картофельный и макаронный бублики и салаты. Я знал, что в доме имеется продукты, но мне хотелось внести свою лепту. Так как во всем остальном я ничем не имел возможности оказать помощь. И позже я не забывал, что Морри весьма обожал покушать.

— Ой, сколько еды! — восхитился Морри. — Ну, сейчас тебе нужно будет поесть совместно со мной.

Мы сидели за кухонным столом, окруженные плетеными стульями. В этом случае нам не нужно было возвращаться к шестнадцати прожитым врозь годам, и мы сразу же нырнули в привычный поток отечественного привычного университетского диалога: Морри задавал вопросы, слушал мои ответы, иногда прерывая меня, дабы, как умелый шеф-повар, добавить чего-нибудь, о чем я забыл либо просто не додумался упомянуть. Он задал вопрос меня о забастовке в газете и, верный самому себе, никак не имел возможности забрать в толк, из-за чего обе стороны не смогут поболтать между собой и решить собственные неприятности. На что я ему ответил, что не все так умны, как он.

Иногда Морри приходилось прерываться, дабы сходить в туалет — это занимало время. Конни вкатывала его в ванную , приподнимала с коляски и поддерживала, пока он мочился в пробирку. Всегда, в то время, когда возвращался, он смотрелся усталым.

— не забываешь, как я сообщил Теду Коппелу, что не так долго осталось ждать кому-то нужно будет вытирать мне задницу? — задал вопрос Морри.

Я засмеялся. Такое не забывается.

— Так вот, наверное, данный сутки прейдет скоро. И это меня тревожит.

— Из-за чего?

— По причине того, что это показатель полной зависимости. Но я над этим тружусь. Я стараюсь отыскать в этом наслаждение.

— Наслаждение?

— Да, наслаждение. В итоге, еще раз в жизни буду младенцем.

Да, так, пожалуй, на это еще никто не наблюдал.

Так мне и приходится наблюдать на судьбу под новым углом. Посуди сам: я не могу ходить в магазин, не могу платить по квитанциям, не могу выносить мусор. Но я могу сидеть тут целыми днями — их остается меньше — и следить за тем, что в жизни принципиально важно. У меня имеется время и имеется на то обстоятельство.

— Так что же, — сообщил я задумчиво, — получается, ключ к разгадке смысла жизни таится в невынесенном мусоре?

Он засмеялся, а я с облегчением набрался воздуха.

Конни унесла нечистые тарелки, и я внезапно увидел пачку газет, очевидно прочтённых доктором наук до моего прихода.

— Так вы смотрите за новостями? — задал вопрос я.

— Да, — ответил Морри. — А ты находишь это необычным? Ты думаешь, раз я умираю, меня не должно тревожить, что творится в мире?

— Возможно. Морри набрался воздуха:

— Может, ты и прав. Возможно, меня не должно это тревожить. В итоге, я так как кроме того не определю, чем все это кончится. Это тяжело растолковать, Митч, но сейчас, в то время, когда страдаю, я ощущаю близость к вторым страдающим людям значительно посильнее, чем когда-либо прежде. Пару дней назад по телевидению я видел, как в Боснии люди бежали по улицам, а в них стреляли, их убивали — невинных людей… И я начал плакать. Я ощущал их боль как собственную. Я не знаю никого из них, но — как бы это сообщить? — я к ним испытываю особенную привязанность.

Глаза его увлажнились, и я постарался поменять тему беседы, но Морри стёр лицо и отмахнулся:

— Не обращай внимания. Я сейчас все время плачу.

«Поразительно, — поразмыслил я. — На работе, имея дело с новостями, я неоднократно писал об погибших. Я брал интервью у скорбящих участников их семей. Я кроме того ходил на похороны. Но я ни при каких обстоятельствах не плакал. А Морри лил слезы о незнакомых людях на втором финише планеты. Может, это то, что ожидает нас в конце?Возможно, смерть и имеется основной уравнитель, то великое, что в конечном итоге заставляет незнакомых людей лить приятель о приятеле слезы?»

Морри с шумом высморкался.

— Это так как ничего, правда… в то время, когда мужчины плачут?

— Само собой разумеется, — дал согласие я через чур быстро.

Морри улыбнулся:

— Митч, тебе нужно расслабиться. Когда-нибудь я сумею убедить тебя, что плакать разрешено.

— Да-да, само собой разумеется, — отозвался я.

— Да-да, само собой разумеется, — повторил он.

И мы оба засмеялись, по причине того, что Морри довольно часто сказал это практически двадцать лет назад. И по большей части по вторникам. Практически мы постоянно встречались по вторникам. Большая часть моих занятий с Морри выпадало на вторники, его часы приема были во вторник, и, в то время, когда я писал собственный дипломный проект на тему, предложенную Морри, мы по вторникам в большинстве случаев садились в его кабинете, либо в кафетерии, либо на улице, на ступенях одного из корпусов, и обсуждали мою работу.

Вот из-за чего казалось само собой разумеющимся, что мы опять были совместно во вторник, тут, в его доме, с красным кленом во дворе на лужайке. Уже встав уходить, я сообщил об этом Морри.

— Мы — люди вторника, — сообщил доктор наук.

— Люди вторника, — повторил я. Морри улыбнулся:

— Митч, ты задавал вопросы, из-за чего я переживаю за людей, которых и в глаза не видел. Но знаешь, что я осознал на протяжении собственной болезни?

— Что же?

— Самое основное в жизни — обучиться дарить любовь и открывать для нее собственный сердце. — Голос Морри опустился до шепота. — Не опасайся этого. Мы думаем, что не заслуживаем любви; мы считаем, что в случае если откроем ей сердце, то станем через чур мягкими. Но один умный человек по фамилии Левин был прав. Он сообщил: «Любовь — это единственный разумный акт».

И Морри повторил эти слова медлительно, для большего результата:

— «Любовь — это единственный разумный акт». Я кивнул, как образцовый ученик, а Морри слабо выдохнул. Я согнулся, дабы обнять его, и внезапно — что совсем мне не характерно — поцеловал его в щеку. Я почувствовал, как его слабеющие руки коснулись моих, а редеющая щетинка усов кольнула лицо.

— Так ты придешь в следующий вторник? — шепотом задал вопрос он.

Морри входит в класс, садится, не произнося ни слова. Он наблюдает на нас, а мы наблюдаем на него. Сначала раздаются смешки, но Морри лишь пожимает плечами. Устанавливается полная тишина, и мы внезапно начинаем подмечать мельчайшие звуки: негромкое позвякивание батареи в углу помещения, посапывание одного студента.

Кое-какие начинают переживать: в то время, когда же доктор наук начнет сказать? Мы ерзаем, посматриваем на часы. Кое-кто наблюдает в окно, делая вид, что он выше всего этого. Так длится мин. пятнадцать, не меньше, пока Морри в итоге не прерывает тишину шепотом:

— Что же тут происходит? — задаёт вопросы он.

И мало-помалу начинается обсуждение — как Морри и рассчитывал сначала — того, какое влияние на отношения людей оказывает тишина. Из-за чего тишина приводит нас в смущение?Из-за чего мы ощущаем себя спокойнее в шуме?

Меня тишина не тревожит. Не обращая внимания на то что с приятелями я шумен, мне все еще неудобно сказать о собственных эмоциях вслух, в особенности с посторонними. И если бы на уроке требовалось сидеть часами в тишине, я бы никак не возражал.

Медведь и Маша — Маша как Мама! #128124; Хорошие мультфильмы про заботливую Машу #127868;


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: