Вторник пятый. мы говорим о семье

Стояла первая семь дней сентября, первая семь дней занятий, и в первый раз за тридцать пять постоянных лет в университете не было аудитории, где бы ожидали появления Морри. Бостон заполнили студенты: что ни улица, то разгружаемый грузовик. А Морри сейчас сидел у себя в кабинете, и это казалось несправедливым, как будто бы доктор наук был ушедшим на покой футболистом, и вот в первое воскресенье на пенсии он сидит перед телевизором и думает: «А ведь я еще имел возможность бы как они». По опыту знаю, что, когда начинается новый чемпионат, лучше их не трогать. И ничего не сказать. Но мне не требуется было напоминать Морри об истекающем времени.

Сейчас в отечественных записываемых на пленку беседах мы пользовались не простым микрофоном — Морри не имел возможности держать его подолгу, — а мелким, таким, как журналисты на телевидении прикрепляют к воротнику либо лацкану пиджака. Но так как Морри носил лишь мягкие рубахи из хлопка, вольно на нем болтавшиеся, микрофон то и дело накренялся и переворачивался, и мне приходилось его поправлять. Морри, наверное, это весьма нравилось, потому, что я появился совсем близко. А его потребность в физическом ощущении любви стала посильнее прошлого. Наклоняясь к доктору наук, я слышал его свистящее дыхание, лёгкое причмокивание и тихое покашливание губ перед тем, как сглотнуть.

— Ну, приятель мой, — сообщил Морри, — о чем мы будем говорить сейчас?

— Давайте поболтаем о семье.

— О семье. — Морри на мгновение задумался. — Моя вот тут, как видишь, рядом со мной, — Он кивнул в сторону фотографий на книжных полках: мелкий Морри с бабушкой, юный Морри с братом Дэвидом, Морри с женой Шарлоттой, Морри с сыновьями: Робом, журналистом, трудящимся в Токио, и Ионом, экспертом по компьютерам, живущим в Бостоне. — Я думаю, в свете того, о чем мы говорили в прошлые семь дней, значение семьи думается серьёзнее, чем когда-либо, — сообщил Морри. — Дело в том, что Сейчас, кроме семьи, нет другой надежной опоры. На протяжении моей болезни это стало для меня совсем светло. В случае если у тебя нет любви, заботы и поддержки семьи, тебе практически не на что рассчитывать. Нет ничего выше любви. Как сообщил отечественный превосходный поэт Оден**: «Любите друг друга — иль погибните вы».

«Любите друг друга — иль погибните вы», — записал я.

— Так это Оден сообщил?

— «Любите друг друга — иль погибните вы». Прекрасно сообщено, правда? И справедливо. Без любви мы подобны птицам с переломанными крыльями, — продолжил Морри. — Представь себе, я был бы разведен, либо жил совсем один, либо у меня не было бы детей, эта заболевание — все, через что мне приходится пройти, — была бы для меня намного тяжелее. Я не уверен, что имел возможность все это вынести. Само собой разумеется, меня бы навещали приятели, коллеги, но это совсем не то, что родные, каковые никуда не уйдут. Это совсем второе, в то время, когда кто-то родной неизменно рядом, всегда приглядывает за тобой. В этом еще одно значение семьи: не только обожать, но и дать любимому человеку осознать, что о нем всегда думают и заботятся. Это то, чего мне так не хватало, в то время, когда погибла мама, то, что я именую духовной защищенностью, — уверенность в том, что твоя семья неизменно о тебе позаботится. Нет ничего, что сравнится с этим. Ни деньги. Ни слава. Морри мельком посмотрел на меня и добавил:

— Ни работа.

воспитание и Семья детей — еще один из ответственных вопросов в моем перечне. В этом вопросе я желал как направляться разобраться, пока не поздно. Я поведал Морри о задаче, что стоит перед людьми моего поколения: многие опасаются заводить детей, потому, что им думается, что дети свяжут их по ногам и рукам и всецело завладеют их чувствами и мыслями, а им вовсе не хочется этого. Я согласился, что такие мысли тревожат и меня.

И но, глядя на Морри, я думал: «А если бы на его месте был я и у меня не было бы ни семьи, ни детей, представлялась бы мне эта пустота столь невыносимой?» Морри вырастил двух любящих и заботливых сыновей, каковые, как и он сам, не стеснялись проявлений любви. И в случае если б он лишь захотел, они бы мгновенно отложили все собственные дела, дабы неотступно быть при нем в последнии секунды его жизни.

— Не нарушайте вашу жизнь, — сообщил он им. — В противном случае эта заболевание погубит не одного человека, а троих.

Кроме того умирая, он показывал своим сыновьям, с каким уважением относится к их жизни. Неудивительно, что, в то время, когда сыновья приходили к нему, нежности и шуткам не было финиша.

— В то время, когда люди задают вопросы меня, стоит заводить детей либо не следует, я ни при каких обстоятельствах не даю советов, — сообщил Морри, глядя на фотографию собственного старшего сына. — Я : «Нет в мире ничего лучше, чем иметь детей». И все. И этому нет никакой замены. Этого не заменит ни приятель, ни возлюбленная. Если вы желаете купить опыт полной ответственности за второе человеческое существо и желаете обучиться глубочайшей близости и любви, тогда заводите детей.

— Значит, если бы было нужно начать сперва, вы бы опять завели детей? — задал вопрос я.

Я посмотрел на фотографию. На ней старший сын целует Морри в лоб, а Морри, закрыв глаза, смеется.

— Завел бы я опять детей? — направляться с удивлением взглянуть на меня. — Да я бы не потерял такую возможность ни за что на свете. Не смотря на то, что… — Морри сглотнул и положил фотографию на колени. — Не смотря на то, что и приходится за это дорого расплачиваться.

— Вследствие того что придется их покинуть?

— Вследствие того что придется их не так долго осталось ждать покинуть. Он сжал губы, закрыл глаза, и я заметил, как по его щеке покатились слезы.

— А сейчас, — негромко попросил он, — ты говори.

— Я?

— Про собственную семью. Я знаю, у тебя имеется родители. Я познакомился с ними в далеком прошлом, на выпускной церемонии. И еще у тебя имеется сестра, правда?

~ Правда.

— Старшая, да?

— Старшая.

— И брат? Я кивнул.

— Младший?

— Младший,

— Как у меня, — увидел Морри. — У меня также имеется младший брат.

— Как у вас, — сообщил я.

— И он также был на выпускной церемонии, правда?

Я закрываю глаза в этот самый момент же вижу нас всех, какими мы были шестнадцать лет назад. Горячее солнце, светло синий мантии, мы щуримся от солнца и обнимаем друг друга, позируя для фотографии, и кто-то говорит: «Раз, два, три-и-и…»

— Что произошло? — задаёт вопросы Морри, подмечая, что я внезапно притих. — О чем ты задумался?

— Да так, ни о чем, — отвечаю я и меняю тему беседы.

А дело в том, что у меня вправду имеется брат, кареглазый блондин, на два года младше меня. Он так не похож на меня и на мою темноволосую сестру, что мы, бывало, дразнили его подкидышем. «Незнакомцы покинули тебя у нас на крыльце и когда-нибудь возвратятся за тобой», — уверяли мы его. Он плакал, а мы все равно твердили собственный.

Мой брат рос, как растут многие младшие в семье дети: всеми любимый, избалованный, но с истерзанной душой. Он грезил стать актером либо певцом; за обедом он проигрывал перед нами целые телеспектакли, выполняя в них все роли подряд, не в силах наряду с этим скрыть собственной сверкающей ухмылки. Я был хорошим учеником, он был нехорошим; я был послушным, он всегда нарушал правила; я держался подальше от наркотиков и спиртного, он перепробовал все на свете. Практически сразу после окончания шкоды он переехал в Европу, предпочтя тамошний, менее торопливый, с его точки зрения, образ судьбы. И все же он оставался в семье любимчиком. В то время, когда он приезжал нас посетить, в присутствии этого забавного, необузданного парня я ощущал себя скованным, консервативным.

По моим представлениям, при всех явных между нами различиях отечественные судьбы должны были разойтись в противоположных направлениях. И я был прав во всем, не считая одного. Со дня, в то время, когда погиб мой дядя, я думал, что меня постигнет такая же участь: заболевание преждевременно унесет мою жизнь. И потому я в постоянном ожидании рака трудился как заведенный. Я ощущал, как заболевание дышит мне в затылок. Я знал: она неизбежна. Я ожидал ее, как приговоренный ожидает палача.

И я был прав. Заболевание пришла.

Но не ко мне.

Она поразила брата.

Тот же вид рака, что и у моего дяди. Рак поджелудочной железы. Редкая форма. И у самого младшего в отечественной семье, блондина с карими глазами, начались облучение и химиотерапия. У него выпали волосы, а лицо исхудало донельзя. «Так как это предназначалось мне», — думал я. Но мой брат — это не я и не мой дядя. Он — борец, и неизменно им был, с самых ранних лет, еще с того времени, в то время, когда мы дрались с ним в подвале и он умудрился прокусить мой ботинок, а я завопил от боли и отпустил его.

И брат начал сражение. Он жил тогда в Испании и начал биться с заболеванием посредством экспериментального лекарства, по сию пору недоступного в Штатах. Он летал по всей Европе в отыскивании новых средств. По окончании пяти лет борьбы лечение, наверное, приостановило заболевание.

Это была хорошая новость. Нехорошая же новость заключалась в том, что брат не желал, дабы я был рядом с ним; ни я, ни кто-либо второй из отечественной семьи. какое количество мы ни пробовали звонить и навещать его, он не принимал никого из нас, настаивая на том, что борьбу он должен вести сам. Месяцами от него не было как сквозь землю провалился. Мы оставляли ему сообщения на автоответчике, но он на них не отвечал. Меня мучило чувство вины за то, что я ничего для него не делаю, и сжигало чувство бешенства за то, что он не разрешает нам ему оказать помощь.

И вот я опять окунулся в работу. Я трудился вследствие того что над работой у меня был контроль. Я трудился вследствие того что обнаружил в этом суть и приобретал отдачу. Но всегда, в то время, когда я звонил брату в Испанию и слышал на автоответчике его голос — брат владел испанским языком, еще одно свидетельство того, как далеки мы были друг от друга, — я бросал трубку и хватался за работу.

Быть может, в этом была одна из обстоятельств, из-за чего меня так тянуло к Морри. Он допускал меня в том направлении, куда мой брат отказывался допустить.

Оглядываясь назад, я пологаю, что Морри знал об этом сначала.

Зима в далеком детстве, снежная гора в отечественном пригородном районе. Мы с братом на санках: я спереди, он позади. Его подбородок — на моем плече, его ступни касаются моих коленок.

Ребенок-маугли попал в семью. Ариана ползала и не осознавала людскую обращение. От 06.11.15


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: