Вторник третий. мы говорим о сожалении

В следующий вторник я приехал, как в большинстве случаев, с пакетом продуктов — макароны с кукурузой, картофельный салат, яблочный пирог — и еще кое с чем: магнитофоном «Сони».

Я сообщил Морри, что желаю запомнить то, о чем мы говорим. Желаю сохранить его голос, дабы слушать его… позже.

— В то время, когда я погибну, — уточнил он.

— Не нужно так сказать. Морри захохотал:

— Митч, это так как произойдёт. И скорее рано, чем поздно.

Морри начал разглядывать новое устройство.

— Какой большой, — увидел он.

Я почувствовал, что веду себя дерзко — это часто характерно репортерам, — и начал подумывать, что, быть может, эта штуковина в присутствии двух друзей, каковыми мы себя вычисляли, была инородным телом, каким-то неестественным ухом. К тому же столько людей жаждали внимания Морри, а я, возможно, в эти вторники претендовал на через чур очень многое.

— Послушайте, — сообщил я, отодвигая от доктора наук магнитофон, — нам вовсе не обязательно этим пользоваться. В случае если вам от него не по себе…

Он прервал меня, погрозив пальцем, а позже снял очки, и они закачались на веревочке на его шее.

— Поставь его на место, — сообщил Морри. Я поставил.

— Митч, — голос Морри звучал сейчас весьма негромко, — ты не осознаёшь. Я желаю поведать тебе о собственной жизни. Я желаю поведать тебе, пока еще в силах. — Его голос снизился до шепота. — Я желаю, дабы кто-нибудь послушал мой рассказ. Ты послушаешь?

Я кивнул. В комнате стало совсем негромко.

— Ну, — сообщил внезапно Морри, — он включен?

* * *

Честно говоря, значение магнитофона было не только ностальгическое. Я терял Морри, мы все теряли его: семья, приятели, бывшие студенты, коллеги-доктора наук, друзья из групп политических дискуссий, которыми он так увлекался, бывшие партнеры по танцам — все мы. А магнитофонные пленки — равно как и фотографии и фильмы, — отчаянная попытка тайком умыкнуть хоть что-то из саквояжа смерти.

Но кроме этого, мне становилось все яснее и яснее: из наблюдений за мужеством, юмором, терпением, открытостью Морри, — что он наблюдает на судьбу с какой-то совсем другой, никому из моих привычных не характерной, точки зрения. Более здоровой. Более разумной. И он должен был вот-вот погибнуть. Морри посмотрел смерти в глаза, и мысли его купили некую необъяснимую ясность. Я знал: он желает ими поделиться. А я желал удержать их в памяти — как возможно продолжительнее.

В то время, когда я заметил Морри в шоу «Найтлайн», мне стало любопытно: жалеет ли он о чем-то сейчас, в то время, когда знает, что скорая смерть неминуема. Жалко ли ему потерянных друзей? Хочется ли ему, дабы очень многое было по-второму? С свойственным мне эгоизмом я думал: «А если бы я был на его месте, снедали бы меня грустные мысли о безвозвратно утерянном? Стал бы я сожалеть о скрываемых мной тайнах?»

В то время, когда я упомянул об этом Морри, он кивнул: — Это тревожит всех, не правда ли? А что если сейчас мой последний сутки на земле?

Морри внимательно взглянуть на меня и, быть может, увидел, что на лице моем отразилась растерянность. Я внезапно заметил, как в один прекрасный день, не успев завершить очередной репортаж, я замертво валюсь на письменный стол, а редакторы судорожно хватают неоконченную рукопись, тогда как медики уносят мое мёртвое тело.

— Митч? — послышался голос Морри.

Я встряхнул головой и ничего не ответил. Но доктор наук уловил мое замешательство.

— Митч, отечественное общество не поощряет мыслей о таких вещах , пока мы не стоим на пороге смерти. Мы вовлечены во все индивидуалистическое: карьеру, домашние дела, зарабатывание денег, погашение кредита на дом, приобретение новой автомобили, починку радиатора, — мы совершаем миллиарды небольших действий, одно за вторым. У нас нет привычки остановиться, посмотреть на собственную жизнь и задать вопрос: «И это все? Это все, что я желаю? Может, чего-то не достаточно?»

Он помолчал.

— Нужно, дабы кто-то подтолкнул тебя в этом направлении. Это не случается само по себе.

Я осознавал, о чем он говорит. Каждому из нас в жизни нужен преподаватель.

Мой сидел наоборот меня.

«Что ж, — решил я, — раз суждено опять стать студентом, буду стараться вовсю».

По дороге к себе, в самолете, в мелком желтолистом блокноте я написал перечень вопросов, каковые всех нас мучают: начиная от счастья, старения, воспитания детей и заканчивая смертью. Само собой разумеется, имеется миллионы книг на эти темы, и тьма телевизионных передач, и консультативные занятия по девяносто долларов за час. Америка превратилась в восточный рынок взаимопомощи.

И все же ясных ответов не было. То ли нужно заботиться о вторых, то ли о собственной душе? Возвратиться к классическим сокровищам либо отвергнуть традиции за их полной ненадобностью? Стремиться к успеху либо стремиться к простоте? Обучиться сказать «нет» либо обучиться функционировать?

Я знал одно: Морри, мой ветхий доктор наук, не был вовлечен в совокупность взаимопомощи. Он стоял на рельсах, прислушивался к свистку паровоза смерти и с полной ясностью воображал, что в жизни было принципиально важно.

А мне нужна была ясность. Каждой запутанной и мучимой сомнениями душе нужна ясность.

— Спроси меня о чем желаешь, — бывало, сказал Морри.

Вот я и написал данный перечень:

Смерть.

Ужас.

Старение.

Жадность.

Брак.

Семья.

Общество.

Прощение.

Осмысленная судьба.

Данный перечень лежал у меня в сумке, в то время, когда я возвратился в Западный Ньютон в четвертый раз во вторник в последних числах Августа. В аэропорту Логан в тот сутки не трудились кондиционеры, люди обмахивались чем попало и со злобой вытирали пот с лица; любой встречный, казалось, готов был кого-нибудь пристукнуть.

К началу последнего года учебы в университете я прошел столько направлений социологии, что до степени бакалавра уже рукой подать. Морри предлагает мне написать дипломную работу повышенной трудности.

— Мне ? — изумляюсь я. — О чем же я напишу?

— А что тебя интересует ?

Мы выбираем множество идей и в конечном итоге — тяжело поверить — останавливаемся на спорте. И я берусь за годовой проект о том, как футбол в Америке задурманивает сознание людей, превратившись в священный обряд, чуть ли не в религию. Я понятия не имею, что проект данный станет прологом моей будущей карьеры. Я думаю только об одном: именно поэтому проекту каждую семь дней я лишний раз встречусь с Морри.

И с его помощью к весне у меня готов 112-стра-ничный проект, со сносками, приложениями, с комментариями и результатами исследований, бережно переплетенный, в кожаной обложке. Я приношу его Морри с гордостью спортсмена-юниора, одержавшего первую в жизни победу.

— Поздравляю, — говорит Морри.

Он листает проект, а я, радуясь, обвожу взором его кабинет. Полки с книгами, древесный пол, ковер, кушетка. Я пологаю, что в данной комнате, возможно, нет ни единого места, где бы я ни сидел.

— Знаешь, Митч, — Морри с задумчивым видом поправляет очки, — с таковой работой тебя смогут забрать к нам обучаться на магистра.

— Да, как же, — усмехаюсь я.

Усмешка усмешкой, а идея эта мне по душе. Мне мало страшно уходить из университета и одновременно с этим — отчаянно хочется уйти. Напряжение противоположностей. Я замечаю, как Морри просматривает мой проект, и меня внезапно начинает разбирать ужасное любопытство: каков он, данный громадный мир за стенками университета?

Два иудея — Хозяйка бронзовой сковороды — Уральские Пельмени


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: