Выхолощенных подобий, что когда-то возбуждали наше наивное воображение.

Радикальная изменение восприятия обнажает вселенную с таковой неистовой

силой, что практически сокрушает сознание. И всю прошлую дисциплину, все

годы каторжного труда, все добытое по крохам мастерство в данный решающий

миг солдат собирает воедино, дабы охватить распахнувшиеся пропасти, подчинить

собственной воле, не дать данной полыхающей беспредельности развалиться на куски и

обратиться в тщетный хаос. В случае если ему это удалось, значит, он включил

третье внимание и достиг свободы. Воистину перед ним новое небо и новая

почва. Тейяр де Шарден, грезивший о новом витке эволюции человеческого

вида, также воображал себе шок неизбежного преображения:

Нереально достигнуть фундаментально новой среды, не проходя

внутренние муки видоизменения. Разве не испытывает кошмар ребенок, в то время, когда он

в первый раз открывает глаза?.. Дабы приспособиться к чрезмерно расширившимся

линиям и горизонтам, отечественный рассудок обязан отказаться от удобств привычной

ограниченности. Он обязан заново уравновесить все то, что мудро упорядочил

в глубине собственного мелкого внутреннего мирка. При выходе из темноты

наступает ослепление. При неожиданном выходе на вершину высокой башни —

беспокойство, головокружение либо дезориентация… В этом психотерапевтическая

база нынешнего тревоги, связанного с неожиданным столкновением отечественного

рассудка с пространством-временем. (Феномен человека, сс. 180-181.)

Третье внимание — это и имеется тот агрегат, что обязан заново

уравновесить открывшиеся перцептивные поля. Само собой разумеется, данный вид внимания

никак не будет связан с привычными нам органами эмоций (первые предвестия

таких восприятий мы встречаем в режиме видения), а его инвентаризационный

перечень будет выстроен отнюдь не на правилах тоналя — ему нужно будет быть

безграничным, но лаконичным, что вероятно только при решительного

трансформации роли языка. Однако, новый процесс восприятия будет

управляем не мистическими силами каких-нибудь раскрепощенных чакр, а некой

разновидностью уже привычного нам внимания. Другими словами, интенсивность

осознания ни за что не станет однородной: в центре внимания

элементы будут вычленяться и усиливаться, на периферии — смазываться и

тускнеть. Только таковой метод проникновения впечатлений гарантирует связное

восприятие, соответственно и жизнь осознания. Объяснений такому порядку нет —

все это область Непостижимого.

В данной главе мы по большому счету будем спотыкаться о Непостижимое на каждом

шагу, потому, что добрались до смысла и цели дон-хуановской магии, т.е. до

коренных вопросов бытия, к разрешению которых кроме того чувство подходит с

смущением и опаской. Разум же в том направлении и пути не знает.

Попытаемся осознать, каким как раз образом третье внимание может

обеспечить человеческое существо бессмертием и текучестью (т.е.

многообразием восприятия и предельной подвижностью). Во-первых, сам факт

сохранения только тренированного внимания, как мы знаем,-

достижение не столько психотерапевтическое, сколько энергетическое. Вся

дон-хуановская дисциплина изначально направлена на совершенствование

контроля над перцептуальным аппаратом в самых экзотических обстановках

восприятия. Внимание как основной предмет всех волшебных упражнений

достигает совершенного состояния, чем гарантирует четкую и бесперебойную

работу осознания (т.к. последнее обусловлено вниманием, являющимся его

главной и яркой функцией). Третье внимание делает

энергетическую форму неразрушимой благодаря собственной способности

осуществлять контроль целый количество неожиданно расширившегося до размеров кокона

осознания. Это однородное свечение, наделенное присущей произвольному

вниманию подвижностью. Разрушение формы, которое неизменно имеется итог

неосознаваемого и, следовательно, неуправляемого сопротивления

энергоструктуры внешнему давлению полей (эманаций), в этом случае легко

исключено. Помимо этого, форма в момент успехи третьего внимания

начинает естественное перемещение на протяжении энергетических волокон вселенной, потому что

в них-то и формируется восприятие тех масштабов, что соответствуют

предельно расширенному полю осознания. Эта психологическая

сверхпроводимость, либо безотносительная гармония между внешними и внутренними

эманациями, делает форму вечной. (Кстати, по той же причине солдаты,

достигшие третьего внимания, выясняются недоступны любому локальному

восприятию — будь то первое внимание либо второе. Они исчезают для отечественного

взгляда, поскольку вступают в полный резонанс с тем перемещением, которое мы

понять не в силах.)

стабильность и Изменчивость в однообразной степени характерны осознанию; эта парадоксальная комбинация качеств конечно переходит

на всю целостность энергетического существа. Произвольная изменчивость

формы в согласии с законами громадных эманаций и имеется то, что дон Хуан

именует текучестью. Ну, а неразрывность и стабильность свечения

осознания есть настоящим (и, вероятнее, единственно вероятным)

видом бессмертия.

По тем же обстоятельствам сохраняется центр личного восприятия. Так как

волшебник не отказывается от формы, какой бы изменчивой она ни была — наоборот,

он привязывает точку сборки к собственной форме самым надежным средством —

осознанием. Волшебник так же, как и прежде противопоставлен Действительности, но в этом

поле субъект-объект отсутствует конфликт, а ограничения перестают быть

безотносительными благодаря изменению субъекта и вечному движению. В ситуации,

в то время, когда все процессы энергетического тела сознательны, растворение

личного центра восприятия также возможно лишь сознательным.

Однако здесь весьма тяжело отыскать предлог для аналогичного суицида.

Как бы то ни было, в один раз полученная целостность или сохраняется

всегда, или (по желанию субъекта) рассеивается вмиг благодаря собственной

однородности. Исходя из этого дон Хуан как-то сообщил Кастанеде, что на данной почва

не сыщешь костей солдат. Кроме того прекратив собственный существование, они остаются

вечным светом, невидимым для профанов.

Но цель солдата — не умереть, а сохранить собственную уникальность в

океане Действительности: Ты обязан вынудить данный мир провалиться сквозь землю,… но наряду с этим

в каком-то смысле остаться самим собой. Это и имеется последний бастион

осознания, на что рассчитывают новые видящие. Они знают, что в то время, когда

пламя осознания сожжет их, они сохранят самосознание, в определенном смысле

оставаясь самими собой. (VII, 505)

Но из-за чего в определенном смысле? Эта оговорка отнюдь не случайна.

Третье внимание очень сильно изменяет человеческое существо. Отечественная сущность

по большому счету во многом обусловлена спецификой отечественного восприятия. Всякое

прикосновение к прежде неизвестному оставляет в отечественной душе неизгладимый

след. А мы, как вы не забывайте, рассуждаем о Непостижимом. Особенности

перцептуального аппарата человека и тут играются решающую роль. Дон Хуан

заставляет по-новому посмотреть кроме того на отношения таких чисто

гносеологических категорий, как малоизвестное и непознаваемое:

Дон Хуан растолковал, что точка сборки излучает свечение, которое

собирает внутренние эманации в пучки, каковые после этого настраиваются на

соответствующие им громадные эманации, также собранные в пучки. Формирование

пучков происходит кроме того тогда, в то время, когда видящий имеет дело с ни при каких обстоятельствах не

употреблявшимися эманациями. Когда эманации выделены и усилены,

вступают в воздействие законы блочного восприятия, характерного первому

вниманию.

— Одним из величайших моментов в развитии традиции новых видящих,

продолжал дон Хуан, — был момент, в то время, когда они поняли, что малоизвестное

сущность всего лишь эманации, каковые игнорирует первое внимание. Их

множество, они составляют огромную область, но, увидь, область, в

которой вероятна организация блоков. А непознаваемое — это область

воистину нескончаемая, и организовать в ней какие-либо блоки отечественная точка

сборки не в состоянии.

— А как по поводу эманаций, каковые находятся в кокона, но лежат

вне людской полосы? Их возможно воспринять?

— Возможно. Но то, как это происходит, описанию не поддается. Так как они

относятся не к людской малоизвестному, как, скажем, незадействованные

эманации людской полосы, а к практически неизмеримо огромной области

малоизвестного, где не просматривается ни одной людской черты. Эта

область так ошеломляюще широка, что обрисовать ее вряд ли имел возможность кроме того

самый великий из видящих.

Тогда я в очередной раз выдвинул тезис, что тайна находится в

нас.

— Тайна — вне нас, — сообщил он.- В — лишь эманации, каковые

стараются уничтожить кокон. И данный факт сбивает нас с толку независимо

оттого, солдаты мы либо простые люди. И лишь новые видящие смогут в этом

разобраться. Они стремятся видеть. И, перемещая точку сборки, приходят к

пониманию того, что тайна заключена в восприятии. Причем не столько в том,

что именно мы принимаем, сколько в том, что заставляет нас

принимать. (VII, 368-369)

Третье внимание интегрирует все: человеческое малоизвестное,

нечеловеческое а также непознаваемое. Каким же делается субъект,

наделенный объёмом внимания и бесконечным диапазоном восприятия, во большое количество

крат превышающим простые человеческие возможности? Он сам делается

воплощением Непостижимого в данной непостижимой Действительности. Вольный солдат

изменяется, как всякое живое существо, которое занято не внутренней игрой

иллюзий, а направлено вовне, в Действительность. Жизнь Действительности изменяет

его.

В конечном итоге малоизвестное не лежит в кокона человека — в том месте,

где находятся эманации, не задействованные осознанием — и одновременно с этим,

образно говоря, оно скрыто именно там. Это момент, что остался тебе

непонятен. В то время, когда я говорил тебе о семи мирах, каковые ты можешь

собрать кроме известного мира простой судьбе, ты считал, что речь заходит о

вещах сугубо внутреннего характера… Годами я множество раз, показывая

рукой на окружающий мир, сказал тебе: в том месте — малоизвестное. Но ты ни при каких обстоятельствах не

улавливал связи. (VII, 433)

Нет более интимного, более яркого и личного

контакта с Действительностью, чем приближение дон-хуановского солдата к третьему

вниманию. В случае если подготовительные дисциплины имеют неспециализированные законы, неспециализированный

последовательность и порядок приближения к нагуалю, то на продвинутом

этапе, где осознание уже охватило своим свечением широкие области его

кокона, практика получает непредсказуемый темперамент, поскольку всецело

концентрируется на неуловимой игре с целью. В то время, в то время, когда дон

Хуан делал собственные последние шаги к третьему вниманию, Кастанеда неоднократно

задавал вопросы его, чем же он, фактически говоря, занимается. Ты не осознаешь, а

я не смогу растолковать, — значительно чаще отвечал преподаватель. Либо изрекал еще более

туманные фразы, к примеру: Солдат ожидает, и он знает, чего ожидает. Возможно

заявить, что на этом этапе процесс изменения по большому счету не может быть

обрисован посредством тоналя — он выражается лишь в перемещениях нагуаля и в

подспудном росте намерения, которым нельзя управлять, но волшебники все же им

руководят:

Он выделил, что намерение не есть чем-то таким, что возможно

применять, чем возможно распоряжаться либо каким-то образом руководить. И,

однако, возможно применять его, распоряжаться и руководить им по

собственному жажде. Это несоответствие, он утвержает, что и есть сутью волшебства.

Дон Хуан растолковал, что некогда, в далеком прошлом, волшебники проявляли интерес

к неспециализированному связующему звену, при помощи которого намерение связано со всем. Фокусируя второе внимание на этом звене, они получили не только яркое знание, но и возможность его применения для совершения поразительных поступков. Но они не купили трезвости ума, нужной для полного управления всей данной силой. И вот, думая над этим, волшебники решили фокусировать собственный второе внимание на связующем звене лишь тех существ, каковые наделены осознанием. Это включает целый последовательность органических существ, и еще один последовательность, в который волшебники объединили так называемых неорганических существ, либо союзников. Союзники, как свидетельствуют волшебники, являются существами, наделенными осознанием, но не судьбой в том смысле, в котором мы понимаем жизнь.

Но и это решение было неудачным, потому, что не прибавило им мудрости.

Сужая круг поисков, волшебники сфокусировали внимание

только на звене, которое связывает с целью лишь

людские существа. Конечный итог ненамного превзошел прошлый.

Наконец волшебники произвели окончательное сужение и сделали вывод, что любой волшебник

должен иметь дело лишь со своей связью, но и это решение выяснилось таким

же неэффективным.

Дон Хуан заявил, что не смотря на то, что различие между этими четырьмя областями

интереса и существенно, но все же ни одна из них не давала

удовлетворительных результатов. Исходя из этого в итоге волшебники остановились

на том, что их собственное связующее звено с целью должно

высвободить их при помощи зажигания огня изнутри.

Он объявил, что все современные волшебники должны всегда бороться за

достижение смолкания ума (внутренней тишины). Нагваль обязан бороться

особенно упорно, по причине того, что он владеет большей силой, большей властью

над энергетическими полями, каковые определяют восприятие. Он в большей

степени подготовлен и исходя из этого лучше знаком со сложностями безмолвного

знания, которое есть не чем иным, как ярким контактом с

намерением.

Практикуемая так волшебство делается попыткой вернуть отечественное

знание намерения и опять получить свойство применять его, не

поддаваясь ему. (VIII, 105-106)

Вездесущее намерение полностью поглощает волшебника, потому что лишь через него

он сообщается с нагуалем как Непостижимым. Расширенная область

осознания делается в этом случае как бы локатором, все больше

улавливающим из Действительности. С каждым шагом волшебник чувствует возрастающее

участие Непостижимого в его жизни. Нагуаль показывает светящемуся

кокону собственный очень содержательное Безмолвие, и оно неумолимо предъявляет

осознанию собственный невыразимое, но очевидное и конкретное содержание.

Переживания волшебника на последних этапах его достижений простому

человеку всецело недоступны — им не отыскать аналогий в мире тоналя, их не

истолковать, а также самые косвенные намеки на таковой тип опыта только

совсем запутывают неофита. Дон Хуан старательно избегает бесед,

связанных с этими над-людскими эмоциями. Он сух в оценках и

осмотрителен в определениях, предпочитая молчание. Не смотря на то, что в конечном итоге

контакт волшебника с Непостижимым очень далек от монотонной тишины

запредельного Абсолюта. Так как как раз тут начинается разговор, диалог с

нагуалем — самый интенсивный, предельно ответственный, имеющий решающее

значение для судьбы солдата. Но метод, которым он ведется,

так экзотичен и требует столь диковинных коммуникационных единиц,

что для постороннего взор граничит с помешательством. Дон Хуан внезапно

информирует недоумевающему Кастанеде об очередном ответе силы либо замысле

нагуаля, по окончании чего тащит его в пустыню, в горы, на заветную скамью в

соседнем городе и заставляет ожидать неизвестно чего, в итоге

информируя Карлосу о собственной удовлетворенности ходом событий, или о том что

все никуда не годится. Как бы то ни было, ученик неизменно в растерянности

и бесполезно пробует разгадать мотивы, побуждающие дона Хуана поступать

подобным образом. А также в ту пору, в то время, когда описание мира Кастанеды было

уже радикально пересмотрено, преподаватель отказывался пояснять собственные шаги,

систематично ссылаясь на то, что в мире волшебства нет испытанных процедур,

предписанных детальных правил и шагов. В итоге Карлос смирился с

загадочностью собственного Нагваля, а в состоянии повышенного осознания

проявлял кроме того необычное долготерпение, никак не характерное ему в

простой жизни.

Но возвратимся к волшебному диалогу с Непостижимым, которому дон Хуан,

Наверное, отдавал все внимание в течении продолжительных лет работы с

учениками. Мы знаем, что данный диалог имел собственный особый язык, не смотря на то, что

лингвисты точно воспротивятся такому потреблению их основного

термина. И вправду в этом языке нет ни одного символа, за которым

стоял бы хоть как-то очерченный комплект содержаний либо смыслов. Диалог с

намерением предельно контекстуален, а сам контекст выходит за все и

всяческие рамки, оформляемые разумом. В аналогичной ситуации любой символ

может иметь любое значение или вовсе не иметь его. Это язык, что

направляться только одному правилу, — он неповторим и непредсказуем. Он рождается

в момент коммуникации и гибнет, когда коммуникация исчерпала

сиюминутный предмет. Помимо этого, он субъективен в самом правильном значении

этого слова, потому что полностью обусловлен интенциональностью конкретного

коммуникатора — дона Хуана, в этом случае. И однако, как это ни

парадоксально, он неизменно совсем точен и однозначен. В силу

небезупречности либо неразвитости свойства чувствовать волшебник

может не расслышать подаваемый Действительностью сигнал, но это уже вопрос

опытности и практики. Сомнения Карлоса на данный счет дон Хуан развеял

следующим образом:

После этого он ответил на мой вопрос о том, ошибаются ли волшебники в толковании

знаков. Он растолковал, что в то время, когда волшебник истолковывает символ, он знает его правильное

значение, не имея ни мельчайшего понятия о том, откуда приходит это знание.

Это одно из самых непостижимых следствий связующего звена с целью.

Волшебники имеют возможность приобретать знания конкретно. Надежность этих

знаний зависит от чёткости и прочности их связующего звена.

Он заявил, что чувство, которое именуют интуиция, — это активизация

отечественной связи с целью. И потому, что волшебники целенаправленно стремятся к

усилению и пониманию данной связи, то возможно заявить, что они интуитивно

постигают все точно и совершенно верно. Истолкование знаков простое дело для

волшебников. Неточности случаются только при вмешательства личных эмоций,

затуманивающих сообщение волшебника с целью. В других случаях их

яркое знание функционально и точно. (VIII, 28)

Для осознания волшебника Непостижимое манифестирует себя в любом факте

окружающего мира, будучи осведомителем беспристрастным и повсеместным.

Крик вороны, падение древесного страницы, неожиданный порыв ветра, вихрь,

необычно закручивающий пыль на пороге, встреча с животным либо человеком

при определенных событиях, горный камнепад либо ужасный цвет

опускающегося тумана — все выясняется вестью, все пронизывается смыслом

и является указанием к действию.

Как правило безмолвное знание совсем не испытывает недостаток ни в

каких символах. Изощренное внимание солдата руководствуется практически

неразличимыми переменами в настроении, легкими импульсами эмоции,

приходящего неизвестно откуда, — словом, всем спектром психологических беспокойств

либо вибраций, пересекающих его сознающий организм. И как раз безмолвное

знание выясняется самым серьёзным источником информации, в то время, когда дело доходит

до конкретных дальнейшего развития и проблем практики. Столь характерный

современному человеку здравый суть, интеллект, рассудочность в работе с

безмолвным знанием смогут являться лишь помехой, потому что сковывают естественное

перемещение внимания, всегда стремясь вернуть его в очевидное русло

привычных схем, каковые нужны только в весьма ограниченном мире деланного выводы

поля опыта.

Я на данный момент думаю о том, как отечественная рациональность заводит нас в тупик,

продолжал он. — Мы склонны думать, задавать вопросы, выяснять. Но нет

никакой возможности делать это относительно магии. Волшебство есть актом

успехи места безмолвного знания. А безмолвное знание нереально

охватить умом. Его возможно лишь пережить. (VIII, 229)

Проникновению безмолвного знания в людскую существо более всего

мешает самая любимая отечественная свойство — саморефлексия. Кроме учения

дона Хуана существует множество оккультных и мистических практик, каковые

смогут заметно снизить эту активность людской психики. на данный момент, в то время, когда

разные виды медитации получили широкую популярность на западе, все

чаще мы встречаем людей, утверждающих, что приобретают данные из

необыкновенных источников. Не редкость, что они поражают отечественное воображение

необычными инсайтами — таких кличут экстрасенсами а также ясновидящими.

Само собой разумеется, в той либо другой степени тут имеет место контакт с безмолвным

знанием, но в применении талантов для того чтобы рода постоянно следует проявлять

разумную осторожность. упорядоченность и Чистота тоналя — основное

условие понимания диалога и неискаженного восприятия с Действительностью —

необыкновенное достижение, редко являющееся природным бесплатно. А степень

загрязненности, аппарата и недисциплинированности подметить

Игра. Как она воздействует на отечественное воображение, здоровье и мозг?


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: